Жанр: История
Петербург, 1985 год. Десять лет спустя
...ак рябчика.
Желающих сегодня - хоть отбавляй!
- Да, но Ники давно уже не гуляет по городу!
- Значит надо его выманить, попутно подстроив ему ловушку.
- Но как?
- Мне кажется, ваше высочество, что можно попытаться использовать
Распутина.
- Этого идиота!?
- Этот идиот имеет определенное влияние на вашего брата.
- Тем меньше причин у него сотрудничать с нами.
- Насколько мне известно Распутин трусоват. Его можно припугнуть. Он
хитер, но все же у него нет придворного опыта. Пообещаем ему кое-чего,
да припугнем покрепче. Кстати, заодно и от него избавимся, а не то он
вырастет в большую силу!
- Но ведь он - простой мужик! - воскликнул Михаил. - Просто грязная
шваль! Как он может вырасти при дворе?
- Может, - спокойно сказал Путятин. - Его влияние на императора и,
что еще важнее, на императрицу усиливается.
Какое-то время Михаил размышлял.
- А нет ли какого-нибудь более надежного способа? - спросил он. - Может
быть, попробовать яд?
- Этот способ испытывался столь часто, что ныне при всех европейских
дворах с ним уже научились бороться.
- Да, но довериться Распутину! Это слишком рискованно.
- О вас никто ничего не будет знать.
- А о вас?
- А я ничего не боюсь, - холодно сказал Путятин.
Михаил нервно забарабанил пальцами по столу.
- В конце концов я ведь мог и не посвящать вас в свои планы, - сказал
Путятин. - Считайте, что я вам ничего не говорил.
- Не забывайте, князь, что речь идет о моем брате!
Путятин равнодушно пожал плечами.
- А впрочем, действуйте на свое усмотрение, и да хранит вас бог! -
сказал Михаил, и жестом предложил князю наполнить стаканы.
* 9 ноября 1905 года *
На другой день, в девять часов утра, Ульянов вскочил с постели и, с
некоторым отвращением посмотрев на спящую супругу, зажег лампу таким образом,
чтобы увидеть на стене собственную тень. В одних трусах он начал
энергично перемещаться по комнате, совершая свой обычный утренний ритуал
- бой с тенью. Похмельный пот градом струился с его высоченного лба,
крупные мышцы красиво резвились под покрытой рыжеватой шерстью кожей.
Ульянов совершал невообразимые пируэты, пытаясь нанести удар собственной
тени. В какой-то момент, не рассчитав свои силы, он так смачно заехал
левой ногой в стену, что разбудил Крупскую, а, заодно, и спавшего в соседней
комнате Бени.
- Ты бы хоть себя пожалел! - заворчала Надя. - После такой попойки...
- Ничего, бабуля! - бодро сказал Ульянов и энергично постучал кулаком
в стену. - Эй, Бени!
Вставайте, граф пивного крана,
Владелец винных погребов,
Герой небесного экрана
И житель цинковых гробов!
Певец хрустального бокала,
Ценитель градусов хмельных,
Поклонник женского вокала
И похмелитель всех больных!
Спустись в пивное подземелье,
В пещеру древнего вина
И обменяй свое похмелье
На чашу, полную говна!
Прикрывшись одеялом, Крупская испуганно смотрела на мужа.
- Ты слышишь, Бени, как я творю! Как я импровизирую! Сейчас мы сходим
к Льву Абрамычу и поднимем наш творческий потенциал до невиданных высот!
Было слышно, как в соседней комнате заворочался Бени.
Через четверть часа все трое уже сидели в гостиной за чашкой крепкого
утреннего чая. Бени имел страшно помятый вид и даже чай пил с трудом.
Быстро допив свою чашку, Ульянов сказал:
- Одевайся, Бени. Мы идем к Лехе.
- К какому Лехе?! - запричитала Крупская. - Ты посмотри, до чего ты
довел юношу. Ему необходим отдых. Да и тебе тоже.
- Некогда отдыхать, бабуля! - решительно сказал Ульянов. - Революция!
Бени ощущал острую потребность в пиве, поэтому его долго уговаривать
не пришлось. Не прошло и пяти минут, как он уже был в своем длинном черном
пальто и цилиндре. Ульянов набросил легкий плащ поверх своего серого
костюма, надел кепку, и приятели вышли на Невский проспект.
Если не считать мимолетного нелегального посещения в 1900 году,
Ульянов уже десять лет не был в Санкт-Петербурге. Теперь он испытывал
состояние восхитительной эйфории от новой встречи с этим городом, который
был для него любимым и почти родным. Ульянов видел приметы нового
века: электрифицированные здания, телефоны, первые автомобили; но все
это было второстепенно, а главное оставалось прежним. Что именно являлось
главным, Ульянов затруднился бы сформулировать, но он чувствовал,
что этот город содержит в себе огромные архитектурные и духовные богатства
и является величайшим и ни с чем не сравнимым произведением гениального
зодчего - русского народа. Еще правильнее было бы сказать, что
Ульянову и не нравились достижения ХХ века. Он уже достиг того возраста,
когда людям становятся дороги воспоминания. Он уже не способен был полюбить
новое, а потому не принимал в полной мере ни Женеву, ни Вену, ни
Лондон. Понятие City для него всегда ассоциировалось с Санкт-Петербургом
девяностых годов ушедшего века. Умом он понимал значение технического
прогресса, но сердце его навсегда осталось там, где он любил Арину и пил
пиво у доброго старого Прадера.
- Судя по твоему виду, Бени, - говорил на ходу Ульянов. - Нам совершенно
необходимо навестить Льва Абрамовича.
- А это кто? - спросил Бени.
- Он был вчера у Александры.
- Там было очень много людей. Я всех не запомнил.
- Зато ты запомнил Анжелику! - усмехнулся Ульянов.
- О, да! - пылко воскликнул юноша.
- Ну и как успехи?
- Пока никак.
- В таких делах следует сразу брать быка за рога, а точнее корову за
вымя, - назидательно сказал Ульянов. - Впрочем, в твои годы мне также не
хватало динамики в этом вопросе.
На углу Невского и Знаменской они вошли в магазин, над дверями которого
красовалась табличка с надписью: КАСКАД И СЫН КРЕПКИЕ НАПИТКИ
За прилавком стоял сам Лев Абрамович. Сыновей у него не было. В этом
деле, основанном его отцом, Лев Абрамович сам был "сыном". С тех пор
прошло сорок лет, но вывеска сохранилась. Обычно Лев Абрамович все делал
сам. Лишь изредка он нанимал временных помощников. Когда же ему требовалось
ненадолго отлучиться, он, как правило, договаривался с Александрой,
и в магазине хозяйничала Анжелика.
Лев Абрамович нисколько не удивился, увидев Ульянова.
- Святой Моисей! Доброе утро, Владимир Ильич! Признаться, не сомневался,
что нынче утром увижу вас здесь. Приветствую и вас, юноша! Открыть
вам по бутылочке пива?
- И как можно быстрее, дорогой Лев Абрамович, спаситель вы наш! -
сказал Ульянов, потирая руки.
Ульянов залпом выпил бутылку пива, смачно отрыгнул, извинился, а затем,
переведя дух, попросил еще одну бутылочку, и на сей раз пил уже не
спеша, хотя по-прежнему с большим удовольствием. Бени почти не отставал.
- К Лехе, небось, направляетесь? - осведомился Каскад.
- Вы сегодня утром поразительно догадливы, милейший Лев Абрамович! -
ответил Ульянов.
- Мой вопрос задан неспроста, - сказал Каскад. - Если вы собираетесь
к Лехе, могу порекомендовать прихватить с собой пару бутылок "Ерофеича".
Последнее время это их с Пятницей любимый напиток.
- Что-то я не знаю такого напитка, - удивился Ульянов.
- Это новинка прошлого сезона, - улыбнулся Лев Абрамович, снимая с
полки сразу две бутылки с хитроватым дедулей на этикетке. - Сорок градусов.
Вкус специфический. Под дзеренину, я думаю, пойдет.
- Пожалуй, возьмем, - сказал Ульянов.
- Я бы сегодня ограничился пивом, - осторожно подал голос Бени.
- Пивом голову не обманешь! - поучительно отметил Ульянов. - Заверните
нам, пожалуйста, четыре бутылочки этого самого "Ерофеича", Лев Абрамович.
- Святой Моисей! С превеликим удовольствием, Владимир Ильич! Заходите
почаще.
- Обязательно! Ну а как, вообще, идет торговля?
- Да не жалуюсь, Владимир Ильич, не жалуюсь. Торговля спиртным, я вам
скажу, - самый стабильный бизнес. Мир, война, революция, потоп - все одно:
человеку требуется выпить. Ко мне приходят социал-демократы и анархисты,
педерасты и монархисты. Даже от самого императора посылают ко мне
за портвейном.
- Да, этим господам без портвейна никак не обойтись!
- Да за этих-то сволочей волноваться не приходиться. Другое дело -
вы, Владимир Ильич. Давно хотел вас предостеречь: опасными делами занимаетесь!
- Опасно быть евреем, Лев Абрамович, а делами заниматься неопасно! -
афористично ответствовал Ульянов.
Каскад с сомнением покачал головой.
- Всего хорошего, Лев Абрамович! - попрощался Ульянов. - Пошли, Бени.
- Большой привет Лехе! - отозвался Каскад.
Несколько минут спустя приятели вошли в один из подъездов ничем не
примечательного здания, на котором впоследствии благодарные потомки повесили
мемориальную дощечку, дабы увековечить событие, нами сейчас описываемое.
Друзья позвонили в квартиру No 29, и дверь им открыл крепкий,
высокого роста мужик, слегка похожий на обезьяну.
- Во-овчи-ик! - заорал мужик. - Эй, Пятница, Вовчик приехал!
- Привет, Леха, - сердечно сказал Ульянов. - Это мой друг Бени, малый
не без достоинств.
Едва войдя в квартиру, Ульянов почувствовал густой запах готовящейся
баранины. Леха провел гостей в кухню, там Осип Пятницкий огромным охотничьим
ножом шинковал чеснок. Хотя дзеренина и напоминает баранину,
Ульянов слишком хорошо разбирался в мясе, чтобы его можно было так "лечить".
- Что это вы тут готовите? - иронически спросил он. - Рыночную баранину?
- Увы! - виновато улыбнулся Пятницкий.
- А где лось?
- Лось в лесу.
- Ясно! В следующий раз,чувствую, придется мне пойти с вами. Видишь,
Бени? Ты говоришь: "Царя убить!" Эти люди даже лося убить не могут. Знаю
я этих охотников. Налакаются рому и ходят по лесу вприсядку, даже ружье
зарядить забудут. Куда ездили-то хоть?
- В Саблино, - ответил Леха.
- Хорошо еще, что вам там пизды не дали. У меня в Саблино сестра живет,
так что в следующий раз поедем вместе.
- Лося нам подстрелить не удалось, - сказал Леха. - Зато самогоночки
мы там приобрели славной. Хотите попробовать?
- Да, кстати, мы ведь тоже не одни! - вспомнил Ульянов и вручил Лехе
свой пакет. - Мы с "Ерофеичем".
- "Ерофеич" - есть "Ерофеич", а самогон - есть самогон! - философски
заметил Леха. - Восемдесят градусов!
- Ну-ка налей нам по стаканчику! - не выдержал Ульянов.
Леха наполнил два стакана мутноватой жидкостью.
- Бени, это надо пить залпом, - объяснил Ульянов и сразу подал личный
пример. - Отличная штука!
Бени понюхал стакан, зажмурился и медленно, не без труда выпил. Он
тут же сел на стул и молча протянул руку в поисках какого-нибудь "запивона".
Леха быстро открыл зубами бутылку пива. Ульянов достал из кармана
пачку папирос. Заметно покрасневший Бени сделал несколько глотков и закурил.
- Как сказал бы Лева Бронштейн, у тебя морда лица стала как жопа у
макаки! - засмеялся Ульянов. - Ну, а как вообще жизнь, ребята? Федор в
городе?
- Ну, а где же ему еще быть! - ответил Леха.
Ульянов удовлетворенно кивнул головой и задал новый вопрос.
- Леха, ты, как я слышал, сидел?
- Четыре месяца в "Петропавловке".
- Пиздили?
- Да не особенно.
"То есть, как-то, все-таки, пиздили!" - отметил про себя Ульянов, а
вслух спросил:
- А сейчас чем занимаешься? Пишешь чего-нибудь?
- Начал писать большой роман. Думаю назвать его "Мать".
- Про индейцев? - оживился Ульянов.
- Да, нет, - удивился Леха. - Про рабочее движение.
Ульянов сокрушенно покачал головой.
- Про рабочее движение следует писать теоретические работы, а для
привлечения внимания читателей к этим работам, мы должны печатать в нашей
газете роман про индейцев... Ты только, Леша, не расстраивайся, -
Ульянов дружески похлопал Горького по плечу. - Я, конечно, дам твоему
роману хороший отзыв, напишу, что это очень нужная своевременная книг
а... Ну, а что Федор поделывает?
- Поет, - ответил Леха.
- Гм, поет! - усмехнулся Ульянов. - Кстати, Пятница, баранина скоро
будет готова?
- Минут через пятнадцать.
- Я тогда, пожалуй, пойду посру, - сообщил Ульянов. - А, заодно, ознакомлюсь
с твоим, Леха, романом. Разумеется, если ты не возражаешь.
- Ну, что ты, Вовик! - засуетился Леха. - Я мигом!
Он куда-то убежал и вскоре вернулся с пачкой отпечатанных листков.
Ульянов деловито просмотрел рукопись и отправился с ней в уборную.
Отсутствовал он довольно долго. Пятницкий тем временем заправил баранину
чесноком, выложил в миску соленые огурцы и сообщил, что все готово,
и пора перебираться в гостиную.
Леха внезапно вспомнил, что он забыл повесить туалетную бумагу в
уборной. Схватив рулон, он выскочил в коридор, но там сразу натолкнулся
на удовлетворенного Ульянова.
- С облегчением, Вовочка! - поздравил Леха товарища. - Только там,
кажется, не было туалетной бумаги.
- Не беда! - ответил Ульянов. - Я воспользовался твоим романом. Надеюсь,
у тебя есть другая копия.
- Да-да, - упавшим голосом ответил Горький.
- Не сердись, дружище, - сказал Ульянов. - Своими действиями я только
лишний раз подтвердил тезис об исключительной своевременности твоего романа!
- Тебе не понравился мой роман?
- Роман твой, Леха, - полное говно! - с большевистской прямотой и
откровенностью сказал Ульянов. - Чтобы хорошо писать, нужно много работать,
а ты слишком много бухаешь!
- Но ведь Достоевский...
- Но ты же не Достоевский!
Горький потупился, но не обиделся. Он, вообще, никогда не обижался на
Ульянова. Ни один серьезный и требовательный к себе писатель не мог обижаться
на ульяновскую критику, какой бы беспощадной она не была. Объяснялось
это очень просто: Ульянов блестяще разбирался в литературе, а любой
подлинный писатель всегда чувствует и ценит настоящего читателя.
Вскоре четверо друзей уже сидели за столом в гостиной и завтракали.
Первым делом, конечно, врезали по стакану самогона "за знакомство".
Закусывали весьма бодро. Ульянов положил себе на тарелку солидную порцию
бараньей грудинки и расправлялся с ней с завидной энергией. В конце он с
аппетитом высосал мозги из трубчатых костей, принял стакан самогона, налил
себе пива и с наслаждением закурил папиросу.
- Попробуйте еще вот этот кусочек от задней части, Владимир Ильич, -
вежливо предложил Пятница.
- Конечно, конечно, - заверил Ульянов. - Только вот перекурю... Бени,
ты как сегодня - держишь удар?
- Я в порядке, - ответил Бени, опасливо поглядывая на огромную бутыль
с мутноватой жидкостью.
Ульянов докурил, а затем вновь наполнил свою и Бенину тарелки.
- При обилии жирной баранины на столе, Бени, - поучал он, - можно выпить
практически сколько угодно.
С этими словами Ульянов засунул себе в рот такой здоровенный кусок
бараньей задницы, какого хватило бы западноевропейскому крестьянину на
целый обед.
- Все-таки, как следует "посидеть" можно только в Петербурге, - сказал
Ульянов. - То ли это от какого-то особого питерского шарма, то ли
люди здесь другие...
- Вы просто никогда не бывали в Неаполе, г-н Ульянов, - высказал свое
мнение Бени.
Ульянов презрительно махнул рукой.
- Давайте, друзья, выпьем за солнечную Италию! - примирительно предложил
Леха Горький.
- Мне еще сегодня выступать перед рабочими, - вспомнил Ульянов. - Но
это вечером, в семь часов. До этого мы еще успеем выпить и за солнечную
Италию, и за заблеванную Францию, и даже за пробуханную нашими предками
Палестину!
Они и впрямь успели выпить за все это и еще за многое другое, причем
Бени, как и накануне, поспал "по ходу", а Горький с Пятницким окончательно
отрубились к шести часам вечера.
Ульянов и Бени, захватив с собой пару бутылок "Ерофеича", вышли на
Невский и решили пройтись пешочком, дабы освежиться перед предстоявшим
Николаю Ленину выступлением. Дождь недавно прекратился, и погода стояла
хоть и сырая, но вполне терпимая. Газа не жалели, и Невский проспект был
хорошо освещен. Как и накануне, Бени без конца вертел головой. Все его
интересовало: и взнузданные кони на мосту через Фонтанку, и Дума, и маячившая
вдали адмиралтейская игла. Найдя таким образом "дармовые уши",
Ульянов разболтался не на шутку.
- Невский - это, конечно, сердце Петербурга, но это еще далеко не
весь Петербург, дорогой мой Бени! Завтра же мы с тобой совершим длительную
прогулку, и я покажу тебе замечательные места. Кто только не
описывал это великое творение Петра!
Вот послушай: "... он быстрым, невольным жестом руки указал мне на
туманную перспективу улицы, освещенную слабо мерцающими в сырой мгле фонарями,
на грязные дома, на сверкающие от сырости плиты тротуаров, на
угрюмых сердитых и промокших прохожих, на всю эту картину, которую обхватывал
черный, как будто залитый тушью, купол петербургского неба." Как
величественно сказано! Это Федор Михайлович Достоевский - гений тьмы.
А вот куда более радостная картинка:
"Одевшись, я наскоро позавтракал, тотчас же выбежал на Дворцовую набережную
и добрался до Троицкого моста длиной в 1800 шагов, откуда мне
советовали посмотреть на город. Должен сказать, что это был один из лучших
советов, данных мне в жизни.
Не знаю, есть ли в мире вид, который мог бы сравниться с развернувшейся
перед моими глазами панорамой.
Справа, неподалеку от меня, стояла крепость, колыбель Петербурга, как
корабль пришвартованная к Аптекарскому острову двумя легкими мостами.
Над ее стенами возвышались золотой шпиль Петропавловского собора, места
вечного упокоения русских царей, и зеленая крыша Монетного двора. На
другом берегу реки, против крепости, я увидел Мраморный дворец, главный
недостаток которого заключается в том, что архитектор как бы случайно
забыл сделать ему фасад. Далее шли Эрмитаж..."
Любопытно, Бени, что этот вид, так красочно описываемый г-ном Дюма в
запрещенном "Учителе фехтования", наш друг Леха вероятно наблюдал в течение
четырех месяцев из окошка своей камеры.
- А разве "Учитель фехтования" запрещен? - удивился Бени.
- В России - да.
- А почему? - наивно спросил молодой итальянец.
- Ты еще очень молодой человек, Бени, - вздохнул Ульянов. - Но сейчас
не об этом. Ты знаешь, в гимназии я терпеть не мог словесности. Литературу
надо изучать не на уроках, не по расписанию, а по велению сердца.
Ты знаешь, что Антон Чехов не имел в гимназии высшего бала по литературе!?
Что тут еще можно добавить!
Дойдя до канала Грибоедова (бывшей речки Кривуши), они повернули налево.
В отличие от Невского, набережная канала почти не освещалась, и
даже совсем близкая громада Казанского собора лишь смутно выделялась во
тьме. Миновав собор, они вскоре достигли цели своей прогулки - невысокого
угрюмого здания, где их уже ждали Кржижановский, Буренин и ряд других
товарищей.
Зал был темный, освещалась лишь кафедра, с которой предстояло говорить
оратору. Еще за кулисами Ульянов налил себе полный стакан "Ерофеича",
затем он поднялся на кафедру и оглядел зал. В темноте неясно различались
угрюмые лица рабочих, кое-где мелькали огоньки папирос, слышался
звон стаканов. Ульянов сделал несколько глотков и заговорил.
- Дорогие друзья! Товарищи! Не далее как вчера я возвратился в
Санкт-Петербург, потому что за границей я очень скучал без этого города,
без вас и даже без полковника Бздилевича.
Как только оратор заговорил, звон стаканов временно прекратился, закурили,
однако же, еще усерднее. Как назло у Ульянова начался крайне
неприятный отходняк: его трясло, никак не удавалось справиться с икотой.
Сделав еще несколько глотков из спасительного стакана, он продолжил:
- Однако тоска по полковнику Бздилевичу отнюдь не единственная причина
моего возвращения. Важность текущего момента, товарищи, - вот что
заставило меня вернуться на родину. Сегодня, когда самодержавие маневрирует,
когда силы царизма и революции уравновесились, когда наступил решительный
момент, от всех нас требуется особая стойкость. Я знаю, что
многие из вас вовлечены сейчас в ожесточенную стачечную борьбу. Знаю,
что это очень нелегко, особенно для тех из вас, у кого есть жены и дети,
а таких, конечно, большинство. Но пусть ненависть к врагам вашим придаст
вам силы! Ненавидьте буржуазию, попов, псевдоинтеллигентов. Среди последних
особенно опасны адвокаты. Как говорил полковник Бздилевич, еще ни
один адвокат не был хорошим строевиком. А именно строевые качества сейчас
приобретают первостепенное значение. Ведь сегодня все мы в строю,
товарищи! В едином революционном строю. Как представители наиболее революционного
класса, вы безусловно являетесь украшением этого строя. Но
рядом с вами и трудовое крестьянство, и прогрессивная интеллигенция, и
лучшие представители иных сословий. Рядом с вами в этом строю - лейтенант
Шмидт и Лев Каскад, Максим Горький и Михаил Чигорин, Бенито Мусолини
и, как знать, может быть сегодня уже, и полковник Бздилевич!
На кафедру поднялся Глеб Кржижановский, чтобы вновь наполнить стакан
Ульянова. Постепенно, Ульянов разошелся и полностью завладел вниманием
аудитории...
x x x
Что было дальше, Ульянов почти не помнил. В "Сан-Ремо" он вернулся
лишь под утро, притащив на себе бесчувственного Бени. Ульянов был пьян в
дымину, плащ и кепку он где-то потерял, и неизвестный шутник написал ему
на лысине черной краской заборное слово из трех букв.
Его выступление имело неожиданные последствия: по городу пополз слух
о скором приезде в Россию некоего полковника Бздилевича - пламенного революцинера,
защитника всех униженных и оскорбленных. Слух этот постепенно
крепчал и распространился далеко за пределы столицы. Таинственный
полковник виделся людям то могущественным мессией - единственным, способным
спасти несчастную Россию, то самим Иисусом Христом, второго пришествия
которого народ ждал вот уже скоро две тысячи лет.
Разумеется, достиг этот слух и Зимнего дворца - обители настоящего
полковника Бздилевича.
* 5 декабря 1905 года *
В четыре часа пополудни, в одном из покоев Зимнего дворца, за высоким
столом, заваленным бумагами и картами, сидел последний русский император
и думал свою горькую думу.
Час был не поздний, но уже темнело, и крупные хлопья мокрого снега
падали в еще не замерзшую черную Неву. Ветер все усиливался, и можно было
ожидать наводнения.
Император мог видеть это из окна, но его мало занимали капризы природы.
Он смотрел в другую сторону, где на стене висел его собственный
портрет. Николай был изображен в полный рост, в мундире, при всех орденах.
Он всегда считал себя профессиональным военным, хотя чином доволен
не был. Вот и сейчас император представил себе совсем другой портрет, в
ином мундире и с иными погонами. "Генерал Бздилевич!"- мысленно произнес
он. Увы, это были только мечты. На деле же Николай II навсегда застрял в
звании полковника, поскольку по восшествии на престол дальнейшее чинопроизводство
не полагалось по закону.
Возможно, для России было бы лучше, если бы полковник Бздилевич отказался
от престола и целиком посвятил себя военной карьере. Быть может,
тогда русский штык показал бы вонючим япошкам "почем пирожки с еб твою
мать". Но это была бы уже совсем другая история.
Незадачливый полковник продолжал сидеть, подперев голову обеими руками,
и думать о военной карьере. Он перебирал в памяти эпизоды биографий
выдающихся полководцев: Александра Македонского, Цезаря, Ганнибала, Чингисхана,
Наполеона Бонапарта... Он мысленно представил себе портреты
этих великих людей, собранные в отдельной галерее в одном из залов Зимнего
дворца. И среди них - его портрет. "Генералиссимус Бздилевич!"
Подумав об этом, император нахмурился, потому что в последние дни его
всерьез беспокоили слухи о каком-то другом полковнике Бздилевиче -
страшном и таинственном революционере, опасном и дерзком самозванце.
Собственно, из-за этих слухов Николай и сидел сейчас здесь в ожидании
начальника Петербургского охранного отделения г-на Барсукевича.
Затем мысли императора потекли в другом направлении, и он уже собирался
позвонить и заказать пару бутылок портвейна, как вдруг камердинер
постучался сам и доложил, что генерал Барсукевич почтительно просит принять.
- Скажите генералу, что мы его ждем, - сказал Николай и добавил: - и
подайте нам несколько бутылок портвейна, пожалуйста.
- Какого портвейна, ваше величество?
- Любых, только разных! Мы будем пробовать и сравнивать.
Генерал Барсукевич был высокий угрюмый мужчина, слегка сгорбленный не
то от вечной службы, не то от долгого пития. Его мешковатые обвислые щеки,
изуродованные нелепыми седыми бакенбардами, придавали ему сходство с
бульдогом. От всего его облика веяло каким-то унылым солдафонством. Он
вошел в кабинет и замер в немом поклоне, а следом за ним камердинер вкатил
столик с тремя бутылками различных портвейнов: розового бессарабского,
белого крымского, а также - особо почитаемого императором - рубинового
тифлисского.
- Присаживайтесь, Адольф Арнольдович, - любезно предложил Николай. -
Хотите портвейна?
- Простите?..
- Портвейна, я спрашиваю, не хотите? - повысил голос Бздилевич.
- Ну, это-то я сразу понял, ваше величество.
- А зачем же тогда было переспрашивать?
- А зачем ваше величество обижает своего преданного слугу подобными
вопросами? Портвейна я всегда хочу.
- Это очень похвально, - серьезно сказал Николай. - Как любил говорить
мой покойный незабвенный родитель, любовь к портвейну есть качество,
прекрасно характеризующее дворянина.
Генерал отвесил поклон, который должен был означать, что он служит
уже очень давно и, конечно, прекрасно помнит эту излюбленную поговорку
Александра III.
- Наполни нам стаканы красненьким, Петюнчик, и оставь нас, - повелел
император все еще стоявшему посреди комнаты камердинеру.
- Может какой закусочки, государь?
- Некогда нам закусывать, Петюнчик, - очень серьезно сказал император.
- Революция на дворе.
Петюнчик наполнил стаканы красненьким и удалился.
- Адольф Арнольдович, - начал царь. - Я позвал вас сегодня, чтобы вы
рассказали мне все, что вы знаете о полковнике Бздилевиче.
Изрядно озадаченый таким вопросом генерал молча пил портвейн. Возникла
неловкая пауза.
- Почему вы не отвечаете? - прервал, нако
...Закладка в соц.сетях
