Жанр: История
Петербург, 1985 год. Десять лет спустя
...опрос был действительно очень принципиальный,
но практические взаимоотношения с конкретными людьми порой требовали
иного подхода.
- Главным критерием при оценке нами любого человека должно быть его
отношение к режиму, - сказал Ульянов. - Георгий Валентинович является
сторонником иных методов борьбы, но за его отношение к режиму я всегда
спокоен. Здесь уместно вспомнить и всеми нами уважаемого Льва Абрамовича
Каскада. Лев Абрамович и вовсе скептически относится к революционным
идеям, однако его отношение к режиму делает честь всем нам, близко его
знавшим! Давайте, друзья, принесем водки и выпьем за нашего дорогого
Льва Абрамовича; я сильно опасаюсь, что он попал в переплет...
В гостиную вошла Анжелика.
- Александра Михайловна, нужно сбегать за мясником. Мы не можем разделать
медвежатину сами.
- Ну так и сбегай! - ответила Александра.
- Это еще зачем!? - воскликнул Ульянов, поднимаясь со стула и направляясь
в кухню.
Все последовали за ним.
- А этот здесь на что? - добродушно осведомился Ульянов, снимая пиджак
и одновременно отвешивая Кобе легкую затрещину. - Сейчас я вам покажу
класс, ребята!
Ульянов засучил рукава рубашки, и обнажил до локтей свои толстые, поросшие
рыжеватой шерстью руки. Анжелика смотрела на него не отрываясь;
Бени мучительно ревновал. Ульянов схватил длинный нож и принялся ловко
разделывать сочащиеся кровью куски медвежатины.
- Вот это настоящая работа! - приговаривал он. - Тащите водку в гостиную,
ребята. Медвежатина, считайте, уже готова...
Короче говоря, к десяти часам все уже были в говно, а Бени вообще
спал...
* В ночь с 20 на 21 декабря 1905 года *
Аликс мерно посапывала во сне; рядом с ней тревожно ворочался
Ульянов.
"... 2-5 сентября 1792 года народ стихийно расправился с заключенными
в парижские тюрьмы роялистами. Это были дни опасности иностранного вторжения.
Предатели, контрреволюционеры, заговорщики изнутри подвергали
опасности Революцию, которой и без того угрожали извне.
Париж был совсем не таким, каким мы его знаем. В те дни это был тревожный
и униженный город, и ему еще долго предстояло оставаться таким.
Станет даже хуже: коалиция внешних врагов еще пополнится Англией, Голландией
и Испанией, впереди еще казнь 21 января 1793 года...
В те тревожные ночи на пустынных улицах Парижа можно было видеть одинокого
человека в грязных лохмотьях. Был он бородатый и загорелый, со
смиренным лицом и продырявленными ладонями. Порой он выглядел растерянным,
иногда - смущенным, но пожалуй чаще всего - расстроенным. Ни к кому
не обращаясь, он риторически вопрошал:
- А хуй ли толку?"
Ульянов неистовствовал во сне.
"... Черные вороны расселись на вершинах гор в северной части
Вест-Честера, словно зловещие часовые расположившейся здесь армии Вашингтона.
Сильные отряды охраняли Гарлемские холмы, пушки стояли вдоль берегов
Гудзона, а северные границы острова Манхаттен ощетинились штыками английских
часовых.
В те дни в этих краях часто можно было встретить одинокого полубезумного
путника - бородатого, загорелого, со смиренным лицом и продырявленными
ладонями. Порой его видели неподалеку от нагорья, порой - вблизи
реки Гарлем шагающим легкой походкой, обратив лицо к заходящему солнцу.
Время от времени, ни к кому не обращаясь, он риторически вопрошал:
- А хуй ли толку?"
Ульянов сел на кровати и потер ладонью затылок.
- Что с тобой? - спросила проснувшаяся Аликс.
- Чертовщина какая-то, - пробормотал наследник престола. - Контрреволюционные
сны...
* 21 декабря 1905 года *
В северных широтах декабрьское утро приходит поздно. Было девять часов,
пасмурно, сумрачно и тоскливо; петербургские старушки пророчили
обильные снегопады.
В сей ранний час Лев Абрамович Каскад еще мирно спал в своей камере
на Шпалерной; Распутин маялся с императрицей в провонявшей потом постели;
фабрикант Отто Кирхнер ("Это еще что за хрен?" - "Сегодня познакомимся!")
натягивал панталоны на свою жирную задницу, собираясь на переговоры
с бастующими рабочими; полковник Бздилевич принимал последний перед
службой стакан портвейна; Ульянов, только что отправивший супругу в
Саблино, теперь жадно пил пиво в ресторане Витебского вокзала.
В этот же самый час мы видим генерала Барсукевича, уже заступившим на
трудовую вахту. По неизвестным нам причинам в тот день Адольф Арнольдович
явился на службу чуть раньше обычного, не спеша выкурил папироску,
хотел было пропустить стаканчик, но устоял перед соблазном, и вот теперь
пил кофе и барабанил пальцами по столу в нетерпеливом ожидании одного из
своих многочисленных агентов.
Как только часы пробили девять, дверь отворилась.
- Агент Кавказец, - доложил дежурный по отделению.
Вошел агент Кавказец. Это был уже знакомый читателю Коба. Едва войдя,
он сразу же низко поклонился, предварительно стянув с головы свою идиотскую
вязаную шапку красного цвета. Затем прошел дальше.
В почтительной, даже подобострастной позе он остановился перед генеральским
столом, с вожделением поглядывая на лежавшую там коробку папирос
"Герцеговина Флор". Коба всегда мечтал стать богатым и курить такие
папиросы.
Генерал устремил на него полный глубокого презрения взгляд, рассмотрел
его внимательно и после нескольких секунд молчания спросил:
- Ну-с, что новенького, г-н Кавказец?
- Есть важные новости, ваше превосходительство, - почтительно сказал
Коба.
- Ну так выкладывай.
- Вчера в Питер приехал член ЦК партии большевиков Лядов.
- Так это его вы вчера встречали на вокзале?
- Значит вы знаете? - удивился Коба.
- А вы полагаете, император зря платит мне жалованье? - усмехнулся
генерал. - Впрочем, я не знал кого именно вы там встречали... Ну и что?
- Вчера на квартире Александры Коллонтай состоялось заседание ЦК
большевистской партии под председательством Владимира Ильича Ульянова.
- Вы там были? - спросил Барсукевич.
Он заметно оживился: разговор принимал нужный ему оборот.
- Да, ваше превосходительство.
- О чем же там говорили?
- Лядов рассказывал о восстании в Москве.
- А кто еще там был?
- Кржижановский, Буренин, Воровский, Красин, Пятницкий, писатель Максим
Горький и еще два еврея.
- Меня не интересует их национальность, - сказал генерал. - Мне нужны
фамилии.
- Мне они знакомы как Зиновьев и Каменев, но я думаю, что это не настоящие
фамилии.
- А не можете ли вы ответить на такой вопрос, Кавказец, - спросил генерал.
- Владимир Ильич Ульянов и Николай Ленин - это одно и тоже лицо?
- Я не знаю, ваше превосходительство, - развел руками Коба.
- Я вижу, Кавказец, что большевики не слишком поверяют вас в свои
тайны.
- Я многого не знаю, ваше превосходительство. Я ведь не член ЦК.
- А почему тогда вас пригласили участвовать в заседании?
При этих словах генерал не удержался от насмешливой улыбки: он прекрасно
знал, что Коба присутствовал на заседании в качестве шестерки.
- Максим Горький тоже не член ЦК, - уклончиво ответил Коба.
- А этот Ульянов, по вашему мнению, очень опасный человек? - Барсукевич
вновь направил разговор в нужное ему русло.
- О, да, конечно! - убежденно произнес Коба. - Этот человек вчера на
охоте голыми руками завалил медведя.
- Да ну! - изумился генерал. - И вы это видели?
- Нет, я на охоте той не был.
- А вечером на заседании ЦК вас, значит, медвежатиной потчевали?
- Так точно, ваше превосходительство.
- А запивали чем? - осведомился Адольф Арнольдович с неподдельным интересом.
- Да кто чем, - ответил Коба. - Там всего было вдоволь.
- Да-а! - сказал генерал. - Я вижу господа большевики неплохо посиживают.
Я бы тоже поучаствовал в этих заседаниях ЦК. Да, этот Ульянов -
парень не промах! Медведей убивает, с Коллонтай спит, бухает...
- Очень опасный человек, ваше превосходительство, - подобострастно
произнес Коба.
- Вы тоже так считаете, товарищ Коба?
Агент вздрогнул: еще никогда генерал не называл его этим именем. Барсукевич
очень много знал и по каким-то причинам сегодня не скрывал этого.
Генерал пристально посмотрел на своего собеседника и решил, что пора
переходить к делу.
- Охранное отделение не может привлечь г-на Ульянова к уголовной ответственности
за убийство медведя, но отомстить за зверя необходимо, и
это сделаете вы, Кавказец.
- Не понимаю...
- Вам надлежит убрать г-на Ульянова.
- Как убрать!?
- Как можно незаметнее! То есть, в случае необходимости мы, конечно,
замнем дело, но вам, разумеется, важно не засветить себя перед большевиками.
- Но я не могу! - взмолился Коба.
- Можете, можете, Кавказец, - строго сказал Барсукевич. - Вы просто
боитесь. Вы самая грязная мандавошка, какую я когда-либо видел. Вы способны
на любое преступление, но в данном случае вы боитесь. И все же вам
придется это сделать. Другого выхода у вас нет. Я вам приказываю: убрать
г-на Ульянова и об исполнении доложить!
- Не могу! - Коба упал на колени и заплакал.
- Подумайте, товарищ Коба, чего стоит ваша презренная жизнь! Нам даже
не придется пачкать руки. Мы просто передадим большевикам информацию о
вашем сотрудничестве с нашим отделением.
Коба теперь сидел на полу и плакал.
Адольф Арнольдович тяжело вздохнул и вытер пот со лба тыльной стороной
ладони. Порой он ненавидел свою службу.
- Встаньте, голубчик, - сказал он устало и почти ласково. - Вот, покурите,
- генерал открыл коробку "Герцеговины Флор" и протянул Кобе. - Я
понимаю, что порой бывает нелегко, но ведь мы все служим государю императору.
Генерал достал из кармана носовой платок и протянул его Кобе. Коба
высморкался, затем закурил и жалобно произнес:
- Но как это сделать?.. Это очень сильный человек... Непобедимый!..
- А вы постарайтесь. Вам все объяснит капитан Жмуда. Вы ведь знакомы
с Тадеушем Каллистратовичем?.. Вот он вам все и объяснит... А теперь,
голубчик, откройте вон тот шкафчик... Вон тот, левее окна... Да, да...
Достаньте оттуда бутылочку "Тифлиса" и два стакана... Устал я с вами...
Наливайте, не стесняйтесь... Себе тоже...
Они выпили. Затем Адольф Арнольдович позвонил и приказал дежурному
позвать капитана Жмуду.
x x x
Похмелившись пивом на Витебском вокзале (как мы помним, он провожал
там Крупскую в Саблино), Ульянов отправился на Лиговку, где уже добрую
четверть века квартировался Лев Абрамович Каскад.
Как и следовало ожидать, Ульянов никого там не застал, а швейцар в
подъезде, воровато озираясь, по секрету сообщил ему, что Льва Абрамовича
вроде как забрали, о чем домовладелец Полозов уведомлен соответствующими
органами в законном порядке.
Ульянов дал швейцару полтинник и вышел на улицу, думая о грустном.
Он представил себе, как в эту минуту какой-нибудь пьяный ротмистр обрабатывает
Льва Абрамовича, и подумал о том, как легко порой читать в
газетах про массовые аресты незнакомых тебе людей в далекой Австро-Венгрии,
и как бывает тяжело, когда внезапно забирают близкого тебе человека.
Ульянов завернул в маленький немецкий ресторанчик, где заказал сардельки
с кислой капустой и пиво. От щедрот заведения ему дополнительно
поднесли рюмочку шнапса.
Ресторанчик был хороший - уютный и гостеприимный, с отменной кухней,
но Ульянов в тот день ел и пил машинально - мысли его были далеко.
Он думал о бренности земного существования, о том, что жил вот неподалеку
отсюда Лев Абрамович Каскад и, возможно, нередко приходил в этот
ресторан, а теперь приходить не будет, и, вероятно, никто этого даже не
заметит. Такова жизнь. А разве если мир был бы устроен по-ульяновски, то
не забирали бы? Наверное, тоже забирали бы. Может еще и побольше! Разве
он никогда не бывает резок и категоричен? Бывает и, пожалуй, даже слишком
часто. Что же делать? Меняться? Становиться мягче, терпимее? Но ведь
его гнев всегда справедлив! Тогда где же выход? Или его нет? Видимо человеку
от природы свойственно жить ненавистью, быть врагом своему ближнему,
а если держать людей в узде, то врагами рода человеческого неизбежно
становятся сами держатели этой узды.
Внезапно, новая тяжелая мысль поразила Ульянова. В последний раз у
Каскада он встретил Леву Бронштейна, который тогда заявил, что Ульянов
напрасно упомянул его имя в присутствии какого-то лохматого оборванца.
Лева, помнится, уверял, что этот оборванец далеко не так прост... Так
неужели?..
Ульянов допил пиво, расплатился и отправился к Александре.
Дверь ему открыла Анжелика. В ответ на ее немой вопрос Ульянов мрачно
кивнул головой.
- Узнали какие-либо подробности? - спросила девушка.
- Швейцар в подъезде поведал мне только о самом факте ареста. За подробностями
следует обращаться в полицию.
- Вы поедете туда?
Ульянов отрицательно покачал головой.
- Вы разве нелегально в Петербурге, г-н Ульянов? - спросила Анжелика.
- Нынче утром я выехал из "Сан-Ремо" и перешел на нелегальное положение,
- ответил наследник престола. - К тому же, я слишком хорошо известен
охранному отделению.
- Конечно! - язвительно сказала Анжелика. - Убить безоружного медведя
- это вы можете, а показаться в полиции, чтобы помочь ни в чем не повинному
человеку - это вам не по силам!
- Поверьте, Анжелика, мое появление в полиции лишь ухудшит положение
Льва Абрамовича.
- Тогда в полицию поеду я! - решительно сказала Анжелика.
- Это будет поистине благородный поступок! - с чувством сказал
Ульянов. - Разумеется, сам я не имел права предлагать вам этого.
Ему все больше и больше нравилась эта девушка. "У Бени неожиданно недурной
вкус!" - подумал Ульянов.
- Кстати, госпожа сегодня не одна, - тихо промолвила Анжелика. - Один
жирный боров завалился к ней чуть не с самого утра.
- Кто такой будет? - осведомился Ульянов.
- Знакомый. Давно уже к ней клеится, а сегодня пришел свататься.
- Вот как! - удивился Ульянов. - Ну что ж, посмотрим.
Он прошел в гостиную. Александра радостно поднялась ему навстречу.
За столом действительно сидел большой и толстый мужик со свиным рылом.
Прямо перед ним на столе стояла миска тушеного картофеля с медвежьей
грудинкой, чуть поодаль - початая бутылка шнапса.
Этот человек был Отто Кирхнер, владелец типографской фабрики, расположенной
на Большой Пушкарской улице. Ульянов давно знал эту фабрику, но
ее хозяина лицезрел впервые.
Шутки ради Ульянов представился г-ном Бздилевичем.
- Добро пожаловать, молодой человек, - с неискренней улыбкой произнес
Кирхнер. - В такое время дорог каждый русский человек.
- А вы разве русский? - не очень дружелюбно спросил Ульянов.
Его неприятно поразило столь откровенно черносотенное приветствие. Не
понравился Ульянову и тон, которым Кирхнер к нему обратился. Было в этом
тоне что-то хозяйское, фальшиво гостеприимное, словно не Ульянов, а этот
боров являлся любовником Александры и своим человеком в этой квартире.
- Судя по вашему акценту, вы - немец? - высказал предположение наследник
престола.
- Русские, немцы - вс° одно, - сказал Кирхнер, заговорщически улыбаясь.
- Важно, что не еврей.
- Вот как? - сухо произнес Ульянов.
- Да, г-н Бздилевич, - тяжело вздохнул Кирхнер, наливая себе и
Ульянову по рюмке шнапса. - В наше смутное время, когда мужик распоясался
не на шутку, евреи опасны вдвойне. Христиан мы еще можем призвать к
смирению...
Отто Кирхнер вылил шнапс себе в глотку и снова уткнулся в жаркое.
Закипая от гнева, Ульянов сказал:
- Когда вы угнетаете мужика, вы призываете его к христианскому смирению;
когда же он бьет вам морду, вы не уповаете на бога, а вызываете
войска и полицию.
- Вы еще очень молоды, г-н Бздилевич, - снисходительно улыбнулся
Кирхнер. - Ваш социализм идет от вашей неопытности. Собственно говоря,
это даже не социализм, а юношеский максимализм.
Ульянов сжал кулаки. Александра посматривала на Кирхнера с отвращением,
а на Ульянова с тревогой. Она чувствовала, что Ульянов вот-вот сорвется.
Кирхнер ничего не чувствовал. Не переставая жевать, он вновь заговорил:
- Разумеется и я во многом не согласен с политикой правительства, но
это еще не значит, что нужно выступать против самих основ нашей государственности
или оправдывать бастующих дармоедов.
- А позвольте поинтересоваться, г-н Кирхнер, - с подчеркнутой вежливостью
произнес Ульянов, - с чем именно вы не согласны?
- Например с тем, что государь император слишком благоволит к евреям,
- с победной улыбкой изрек фабрикант.
Отто Кирхнер имел все основания быть довольным собой. Уж теперь-то
они с г-ном Бздилевичем найдут общий язык. В конце концов, г-н Бздилевич
- весьма симпатичный молодой человек. Пусть в чем-то их взгляды и расходятся,
в главном они сойдутся.
Что же касается Ульянова, то он уже не раз слышал подобные разговоры
и прекрасно знал, что за этим последует.
- Многие ошибочно полагают, - продолжал Кирхнер, - что эта политика
исходит не от государя императора, что она в значительной степени результат
влияния крупной буржуазии...
- А чем, собственно, вы недовольны? - спросил Ульянов.
- Ну... как? - Кирхнер недоуменно развел руками и подозрительно посмотрел
на своего собеседника.
- Что именно вам не нравится? - повторил свой вопрос Ульянов.
- Прежде всего - процентная политика! - с лихорадочным возбуждением
начал Кирхнер. Видно было, что он оседлал своего любимого конька. - Эта
политика наносит непоправимый ущерб российской промышленности.
- Каким образом? - осведомился Ульянов.
- Сегодня наши университеты обязаны принимать определенный процент
этих выпускников хедеров из самых темных и отсталых окраин. Прежде ряды
отечественных инженеров пополнялись за счет наиболее одаренных представителей
русской молодежи, а теперь в эти ряды проникают совершенно никчемные
люди, способные лишь на воровство. А там, глядишь, завтра меня
вынудят нанять к себе в качестве управляющего такого вот пейсатого "специалиста"...
- А известно ли вам, г-н Кирхнер, - спросил Ульянов, одновременно
медленно приподнимаясь со стула, - что передовая европейская мысль осуждает
антисемитизм, равно как и другие расовые и национальные предрассудки?
- Да помилуйте, г-н Бздилевич, я вовсе не антисемит! Я стою за справедливость
и переживаю за российскую экономику. Ведь за державу обидно
!..
Внезапно Ульянов выбросил вперед правую руку, схватил фабриканта за
волосы и ткнул его мордой в миску с горячей и жирной подливкой. Александра
и появившаяся в гостиной Анжелика с интересом следили за развитием
событий. Взвыв от боли и ярости, Кирхнер вскочил и начал кружиться по
комнате, беспорядочно размахивая жирными конечностями. В эту минуту он
был похож на каратиста, только кружился слишком неуклюже, да в движениях
рук и ног не чувствовалось никакой системы. Ярость Ульянова уже улеглась.
Скорее в целях самозащиты он сделал короткий шаг вперед и небрежно,
почти не целясь, ударил Кирхнера ногой по яйцам...
x x x
Ежедневно, в два часа пополудни, генерал Барсукевич имел обыкновение
пить чай. По воскресеньям он занимался этим в кругу семьи, в собственной
гостиной, а по будним дням - в своем служебном кабинете. Подавать генералу
чай, а заодно и свежий выпуск "Нового времени", входило в обязанности
дежурного по отделению.
Если за стаканом портвейна Адольф Арнольдович должен был казаться читателю
человеком, в целом, приятным, то в минуты чаепития он бывал отвратительно
режимен. И этот крепкий ароматный чай, и свежие сушки с маком,
и вишневый пирог, и хрустальная вазочка с малиновым вареньем, и даже
дорогой серебряный подстаканник - все было чинно, благопристойно и
гнилостно благородно. Излишне добавлять, что и чтение этой желтой газетки
взамен серьезных антирежимных размышлений отнюдь не украшало генерала.
Адольф Арнольдович расколол в кулаке сушку, отлил себе в блюдечко
чайку и углубился в газету. Как царский генерал, он прекрасно знал цену
газетным передовицам и политическим обзорам "Нового времени"; да и опыт
старого следователя призывал его начинать просмотр газеты с раздела
"Происшествия".
В тот день происшествий было не так уж много, и внимание Барсукевича
сразу же привлекла следующая заметка.
ДЕБОШИР ЗАПЛАТИЛ ШТРАФ...
Как уже сообщалось, Министерство путей сообщения усиливает борьбу с
хулиганством на железной дороге. Прошлой ночью в поезде, следовавшем по
маршруту С.-Петербург - Ладожское озеро, органами железнодорожной полиции
был задержан правонарушитель, не имевший при себе никаких документов,
но представившийся полковником Бздилевичем.
Нарушитель распивал в тамбуре спиртные напитки, нецензурно выражался,
грубо обращался с государственным контролером. Задержанный был освобожден
после того как уплатил штраф прямо на месте происшествия.
- Гм, интересно, - пробормотал Адольф Арнольдович.
Интерес, впрочем, был собачий. Барсукевич небезосновательно считал
все опасения императора сущим идиотизмом. Ну в самом деле: если даже существует
самозванец, претендующий на российский престол, зачем ему величать
себя полковником Бздилевичем? Разве что он такой же болван, как и
ныне здравствующий император. И кто же он в таком случае? Владимир
Ульянов? Но Ульянов во всяком случае не болван. Это Барсукевич знал точно.
Вместе с тем, эта заметка почти неопровержимо доказывала, что кто-то
выдает себя за полковника Бздилевича.
Кто же и зачем?
Адольф Арнольдович был так ошарашен, что вместо чая ему захотелось
портвейна. Он подавил искушение и продолжал размышлять. Император приказывал
ему предупредить всех жандармов о возможном появлении полковника
Бздилевича. Барсукевич ослушался этого приказа, так как считал его нелепым
и бессмысленным. Теперь это представлялось ему в ином свете. Если
эта заметка попадет на глаза императору, тот сразу же поймет, что генерал
проигнорировал его приказ. Было от чего забеспокоиться.
Генерал забыл про чай и даже про портвейн. Он сидел за столом, подперев
обеими руками голову, и сосредоточенно размышлял.
Вдруг он поднял голову, как человек на что-то решившийся, взглянул на
огромные стенные часы, только что пробившие половину третьего, и дважды
дернул колокольчик.
Сразу же отворилась дверь, и на пороге показался дежурный по отделению.
- Попросите ко мне капитана Жмуду, - приказал генерал.
x x x
А где же нынче Бени?
Бени еще с утра обиделся на Ульянова, восхищенно отзывавшегося об Анжелике,
и теперь сидел со своим новым приятелем Кобой в небольшом английском
ресторанчике с футбольным названием "Корнер".
Ресторанчик этот, расположенный на углу Невского и Надеждинской, в
советское время будет переоборудован под безымянный пивной бар, но народная
молва бережно сохранит старое английское название.
Будучи вечным скитальцем, Бени тем не менее оставался приверженцем
итальянской кухни, которая была достойно представлена в "Корнере" наряду
с традиционной британской. Что же касается Кобы, то он любил есть и пить
все, чем его угощали, причем его аппетит удваивался, если светила перспектива
заложить угощающего охранке. Сам он в своей жизни натерпелся от
легавых и теперь считал, что пора и другим помучиться. Поэтому, пока
влюбленный и печальный Бени лениво ковырял вилкой в своей тарелке, Коба
лихо уплетал спагетти и весело запивал их забористым итальянским винцом.
Впрочем, по части вина Бени почти не отставал.
Заметим попутно, что Коба уже вполне оправился после утреннего разговора
с генералом Барсукевичем. Теперь он находил порученное ему дело почетным
и даже весьма приятным. В самом деле: ведь это совсем нетрудно -
исподтишка убить человека. Ведь не в открытом же бою ему предстоит
встретиться с Ульяновым. К тому же Ульянов непочтительно с ним обращался,
а эта ульяновская сука гоняла Кобу за вермутом, как мальчишку.
Накануне, в ходе заседания ЦК, Бени довольно быстро захмелел и отрубился,
вследствие чего Коба не успел разобраться в политических взглядах
своего нового приятеля. Само собой разумеется, Коба мог "вломить" человека
и не располагая особо подробными о нем сведениями. Скажем больше:
он частенько так и поступал. И все же, отдадим ему справедливость: в
провокаторской деятельности его интересовал не только результат. Его
захватывал процесс!
Коба хорошо запомнил вчерашние разглагольствования г-на Ульянова о
режиме, поэтому первая фраза, с которой он обратился к будущему основателю
фашизма, была выверена, политически грамотна и современна.
- Давно хотел вас спросить, генацвале, - сладким партийным тоном начал
Коба, - а как вы относитесь к режиму?
В последние дни юный итальянец гораздо больше думал об Анжелике, нежели
о революционных идеях, вследствие чего его ответ оказался теоретически
не столь безупречным, как Кобин вопрос.
- Режим может и не так плох, - отвечал Бени. - Вот если бы еще убить
царя!
Коба навострил уши и наполнил стаканы.
- Убить царя - задача, несомненно, благородная! - сказал он и выпил.
- Несомненно! - подтвердил Бени и тоже выпил.
Коба засунул правую руку в карман, почесал яйца и спросил:
- Но как это сделать?
- Да, действительно, как? - повторил Бени. - Царя убить - не яйца почесать!
Коба поспешно вынул руку из кармана.
Изрядно захмелев, они говорили довольно громко, так что их можно было
слышать из-за соседних столиков. Неудивительно поэтому, что вскоре к ним
подсел какой-то лохматый и вонючий мужик.
- Ежели господа желают облегчить народные страдания цареубийством, -
сказал этот косоглазый, похожий на попа, мужик, - я могу помочь.
"Господин" Коба оживился. Своим длинным щербатым носом он явственно
учуял шанс заарканить еще одного простака.
Бени подумал о другом. Ему казалось, что он уже не впервые видит этого
человека, и он пытался вспомнить, где именно они встречались прежде.
- Но каким образом вы нам поможете? - спросил итальянец, недоверчиво
глядя на мужика.
- Я могу привести царя, куда вам будет угодно.
Внезапно Бени вспомнил, где он видел этого человека. Это был тот самый
мужик, у которого Лев Давидович Бронштейн пытался отобрать в
...Закладка в соц.сетях
