Жанр: История
Меч на закате
... оглянулась через мое
плечо на маленькую, глубоко утопленную в слепой монастырской
стене дверь, и я почувствовал, как по ее телу пробежала дрожь.
Быстрое конвульсивное содрогание, которое, согласно поверьям,
означает, что над твоей могилой пролетел серый гусь; и я
инстинктивно прижал ее к себе.
- Что такое? Ты была несчастна там? Они, что, все-таки
обращались с тобой плохо? - среди рокота голосов, стука копыт
и позвякивания упряжи мы могли разговаривать так же свободно,
как если бы были только вдвоем на склонах Эйлдона, где нас
некому было подслушивать, кроме кроншнепов. - Потому что если
это так, я...
Она покачала головой.
- Они были очень добры ко мне - и сестры, и даже
мать-аббатиса, которую они все боятся. Но я чувствовала себя
как в клетке. Я не могла ни дышать, ни расправить крылья... и
сквозь прутья никогда не проникал свежий ветер...
- Ты всегда ненавидела клетки, не так ли, - клетки и
цепи?
- Всегда. Думаю, в некотором смысле я всегда их боялась,
- она рассмеялась коротким нетвердым смехом. - Когда мне было
четырнадцать, человек, за которого я должна была выйти замуж,
подарил мне пару коноплянок в клетке из ивовых прутьев. Нужно
было повесить ее на дерево, и коноплянки пели бы тебе весь
день. Я продержала их там три дня, потому что они были его
подарком, а я любила его, но потом я не могла больше этого
выдержать, и я открыла дверцу и выпустила их на волю.
Поворот улицы скрыл от нас обитель Святых жен, и у
Гэнхумары вырвался быстрый вздох, похожий на вздох облегчения,
и она снова повернулась вперед.
Глава двадцатая. Зверь и цветок
Я никогда не видел осенью столько ягод, сколько было в
этом году. Каждая ветка шиповника пестрела яркими, как пламя,
плодами, каждый терновый куст, если смотреть на него с
небольшого расстояния, был похож цветом на засохшую кровь, а
бриония и жимолость, карабкаясь по лесистым склонам, рассыпали
свои алые огоньки-самоцветы среди серой дымки семян клематиса,
и старая Бланид качала головой и мрачно бормотала что-то о
грядущей суровой зиме. Но мне часто казалось, что угроза особо
суровой зимы после обильного урожая ягод - не более чем байка,
которую рассказывают друг дружке старухи; и я почти не обращал
на это внимания. В Тримонтиуме мы всегда, как могли, готовились
к суровой зиме, и в большинстве случаев она наступала.
На третий день после того, как мы вернулись на зимние
квартиры, мне сообщили, что Друим Дху пришел в лагерь и хочет
поговорить со мной. К этому времени Темные Люди с ближайших
холмов во многом утратили для нас свою странность. Многие из
наших парней даже забывали скрестить пальцы, если наступали на
тень Темного Человечка, а Темные Люди, со своей стороны, во
многом потеряли свой страх перед нами. Теперь никто не видел
ничего необычного в том, что Друим Дху или кто-нибудь из его
братьев приходил и садился у наших кухонных костров, даже ел,
если был голоден, одалживал у нас молоток или горшок - они
очень любили одалживать разные вещи, но были гораздо более
щепетильными насчет их возврата, чем многие посещающие церковь
христиане, - а потом исчезал так же бесшумно, как и появлялся;
возможно, оставив нам в подарок только что найденные соты с
диким медом или пару тайменей.
И вот теперь я увидел, что Друим Дху сидит на корточках
рядом с главным оружейником в его темной, как пещера,
мастерской и, слегка склонив голову набок, точно караулящий у
мышиной норы пес, внимательно и заинтересованно наблюдает за
тем, как тот чинит сломанные звенья кольчуги. Увидев, что я
иду, он встал и пошел мне навстречу, по своему обыкновению
поднося руку ко лбу в знак приветствия.
- Пусть солнце сияет на лице господина днем, а луна
направляет его шаги ночью.
Я ответил на его приветствие и стал ждать того, что он
пришел мне сказать. Было совершенно бесполезно пытаться
торопить события с Друимом Дху или с кем-либо из его сородичей.
Приходилось ждать, пока они не были готовы, а когда они были
готовы, они говорили. Он так долго наблюдал за кружащим над
фортом сапсаном, что мне захотелось встряхнуть его; а потом
сказал без всякого вступления:
- Пусть господин отошлет лошадей на эту зиму на юг.
Я внимательно посмотрел на него. Как раз этого я всегда
старался избежать.
- Почему? - спросил я. - Раньше мы всегда оставляли их
вместе с собой на зимних квартирах.
- Но не в такую зиму, какой будет эта.
- Ты считаешь, она будет суровой?
Я подумал, что если он заговорит со мной о ягодах, я
отошлю его к старой Бланид, и они смогут рассказывать друг
другу свои небылицы до самого ужина.
- Это будет такая зима, какой я не видел с тех пор, как
едва перестал сосать материнскую грудь. Зима, похожая на белого
зверя, который стремится вырвать твое сердце.
- Откуда ты знаешь?
- Мать-Земля сказала Старейшей в моем доме.
В том, как он говорил, в темных диких глазах было нечто,
от чего на меня внезапно повеяло холодом. Это было совсем не
то, что разговоры старой Бланид о ягодах.
- Что ты хочешь сказать? Как это Мать-Земля разговаривает
со Старейшей в твоем доме?
Он пожал плечами, но его глаза ни на миг не оставили моего
лица.
- Я не знаю. Я не женщина и не стар. Мать-Земля не
говорит со мной, хотя я тоже ждал бы суровой зимы, если судить
по изменившимся повадкам оленей и волчьего племени. Я знаю
только, что когда Мать-Земля разговаривает со Старейшей, то,
что она говорит - правда.
- И, значит, ты на моем месте отослал бы лошадей на юг?
- Если бы я хотел весной по-прежнему оставаться
повелителем конницы. В этом году не будет оттепелей, чтобы
выпускать лошадей на пастбища, и Волосатые, Волчий Народец,
будут охотиться у самых ворот крепости.
- Хорошо. Я подумаю над этим. А теперь иди и найди себе
что-нибудь поесть. Благодарю тебя за то, что ты принес мне
предупреждение Матери-Земли.
Я действительно думал над этим, очень серьезно, весь
остаток дня; а когда закончился ужин, позвал Кея, Бедуира,
Фарика и остальных своих командиров и капитанов к себе. Мы
развели в помятой жаровне небольшой огонь из торфа, бересты и
вишневых поленьев, потому что вечера уже становились холодными,
и когда все собрались вокруг него, я им сказал.
- Братья, я тут подумал, а подумав, решил, что в этом
году мы изменим наш обычай и на зиму отправим лошадей на юг.
В свете алого сияния, поднимающегося над жаровней, на меня
глянула дюжина изумленных лиц. Первым заговорил Кей, по
привычке поигрывая синими стеклянными браслетами у себя на
запястье.
- я думал, что для тебя расстаться с лошадьми - это все
равно, что отрубить себе правую руку.
- почти то же самое, - подтвердил я.
Бедуир, сидевший на корточках - как обычно, с арфой на
коленях - на кипе волчьих шкур, которая иногда служила мне
постелью, нагнулся вперед, в круг света, превративший его лицо
в медную маску.
- Тогда почему это внезапное стремление к ампутации?
- Потому что Мать-Земля сказала Старейшей в доме Друима
Дху, что эта зима будет как белый зверь, что пытается вырвать
людские сердца. Не будет никаких оттепелей, чтобы выпускать
лошадей на пастбища, и Волчий Народец будет охотиться у ворот
крепости. Так говорит Мать-Земля.
Черные брови Фарика сдвинулись к переносице.
- И ты думаешь, что слова Друима и слова Старейшей и
Матери-Земли заслуживают большого доверия? - на его лице
появилась несколько пренебрежительная ухмылка. - О, я не
сомневаюсь в том, что они верят, что говорят правду. Так же,
как и старая Бланид, когда бормочет об осенних ягодах. Они
столькому верят, эти Маленькие Темные Люди, но должны ли и мы
верить тоже?
- Я... думаю, да. Во всяком случае, я собираюсь
действовать так, как если бы я в это верил; и если я окажусь
неправ, я разрешаю вам до скончания веков смеяться надо мной и
показывать на меня пальцем.
В течение недели все лошади были отправлены на юг, не
считая трех или четырех выносливых горных пони, которых мы
оставили на тот случай, если у нас вдруг возникнет
необходимость послать гонца. Естественно, чтобы перегнать табун
- половину прямо на юг, к арсеналу в Корстопитуме и дальше в
Эбуракум, а половину мимо Кастра Кунетиум к Дэве -
потребовалась большая часть нашей легкой конницы. с каждым
отрядом я послал по полэскадрона Товарищей - так вышло, что
это был эскадрон Флавиана. И поскольку ничего иного мне,
по-видимому, не оставалось, я отдал приказ, чтобы люди
перезимовали вместе с лошадьми, а весной привели их обратно.
Мы привезли с собой из Корстопитума остатки
приготовленного на зиму провианта и, с хорошим запасом муки и
солонины в длинном амбаре, принялись приводить все в порядок и
готовиться к зиме, которую пообещал нам Друим Дху. Мы заново
заделали трещины в стенах бараков, в тех местах, где осенние
дожди размыли глину от предыдущих починок (к этому времени мы
были почти такими же искусными в обращении с глиной, как
ласточки, которые каждую весну лепили свои гнезда под стрехой
претория); мы привезли в крепость еще торфа и дров, растопили
весь жир, что у нас был, до последнего кусочка, чтобы сделать
из него свечи, и наносили огромные скирды рыжевато-коричневого
папоротника для постелей себе и для корма пони. Поскольку это
была наша пятая зима в Трех Холмах, нам приходилось в поисках
фуража и дров все больше отдаляться от крепости; к тому же мы
не могли рассчитывать на помощь маленьких жилистых вьючных
лошадок, которые в прошлые зимы перевозили для нас грузы. Но
теперь нам не нужно было ухаживать за лошадьми и упражнять их,
так что у нас все равно было больше свободного времени, чем
обычно; и этой осенью мы много охотились и, пока могли, ели
свежее мясо.
Естественно, я считал, что не увижу ни лошадей, ни ушедших
с ними людей до самой весны, но через полмесяца Эбуракумская
часть эскадрона под началом Корфила, который стал у Флавиана
вторым офицером вместо Феркоса, вошла в крепость в пешем строю,
проделав весь переход, как они доложили без ложной скромности,
ровно за девять дней, предписанных для легионов в дни хороших
дорог. А через два дня после Самхэйна и сам Флавиан, еле волоча
ноги, вошел в Преторианские ворота во главе своей половины
эскадрона, подгоняемый лютой снежной бурей, словно его приход
был сигналом белому зверю начать свою охоту.
- Я уже думал, мы не доберемся, - сказал он, когда
пришел в мои комнаты.
Я выругал его, не сходя с места.
- Ты проклятый идиот! Разве я не приказал вам всем
оставаться на юге до весны - а у тебя к тому же жена и ребенок
в Дэве!
Он посмотрел на меня, помаргивая в свете лампы, - снег на
его плечах таял, образуя по краям темную мокрую полосу, - и
устало, но отнюдь не пристыженно ухмыльнулся.
- Для подкреплений все совсем по-другому. А мы -
Братство, и мы никогда не были послушными овечками. Нам не
понравился этот приказ, и мы проголосовали и решили
взбунтоваться.
Мать-Земля сказала правду. К середине ноября мы так
глубоко погрузились в зиму, словно жили в мире, который никогда
и не знал весны. Поначалу сугробы были не очень глубокими, если
не считать лощин и выходящих на север ущелий, потому что первый
снег стаял, а тот, что пошел потом, был мокрым - наполовину
влажные хлопья, наполовину замерзший дождь, который, оставляя
повсюду сырость, пронесся через крепость, подгоняемый резкими
шквалами с северо-востока. Эйлдон должен был слегка защищать
нас, но, думаю, не очень надежно, и ветер день за днем выл в
зарослях орешника, набрасываясь, как нечто живое и враждебное,
на старый форт из красного песчаника, возвышающийся над рекой.
Леса гудели и ревели, точно могучий морской прибой,
разбивающийся о дикий берег; и действительно, иногда мы по
нескольку дней подряд жили - если судить по тому, что
оставалось на виду от Эйлдона и лежащих за ним холмов, -
словно на каком-то мысу высоко над бушующим морем. А потом,
через месяц, бешеный ветер утих, и из тишины пришел снег и все
усиливающийся холод, из-за которого рукоять меча обжигала
ладонь, а источник в зарослях орешника, подарок Маленького
Темного Народца, истончился и превратился в едва заметную
струйку, сочащуюся под покрывалом из черного льда. А долгими
ночами в северном небе плясали странные, цветные огни, которые
сородичи Фарика называют "Северной Короной", а Друима -
"Танцорами", более яркие, чем я когда-либо видел.
Но наши покрытые снегом поленницы и груды хвороста были
широкими и длинными, рядом с дверьми в жилые помещения
поднимались кладки торфяных кирпичиков, припасы были убраны под
крышу, и у нас была даже повозка с грузом кислого вина в помощь
вересковому пиву на те случаи, когда людям необходимо было
повеселиться. И поскольку нам не нужно было беспокоиться насчет
кормов (но, о Бог богов, как нам не хватало перестука копыт у
коновязей и как усилилось наше одиночество, чувство
оторванности от мира, когда с нами не стало лошадей!), мы
считали, что переживем эту зиму без особых хлопот. Так было до
кануна Середины Зимы.
Для каждого из нас эта ночь имела особое значение. Для
тех, кто был христианами, еще во времена отцов наших отцов
стало обычаем праздновать рождение Христа именно в эту ночь,
когда старый год опускается во тьму, а из тьмы заново рождается
все. Для тех, кто следовал Старой вере, это была ночь Костров
Середины Зимы, когда люди зажигают как можно больше огня, чтобы
его тепло помогло солнцу снова набрать силу и изгнать тьму и
холод. Для тех немногих, у кого между бровями стояло маленькое
красноречивое клеймо Митры, это была, как и для христиан, ночь
рождества Спасителя. Для большинства из нас, полагаю, это было
некое смешение всех этих вещей; и для каждого, когда кончалось
поклонение богам, это была ночь для такого веселья, какое
только можно было в нее вместить, и для такого количества
верескового пива, какое можно было за нее выпить. В мягкие
зимы, когда охота была хорошей, мы могли добыть на праздник
Середины Зимы свежего мяса; но в этом году мы не охотились уже
почти месяц, так что нам не дано было избавиться от тирании
вываренной соленой говядины и баранины. Но всегда оставалось
пиво. Каждый год я приказывал выдать людям трехдневный запас
пива, чтобы возместить нехватку всего прочего. Это означало,
что те в гарнизоне, кто был не таким стойким, как остальные,
или кому досталось больше, чем его законная доля, были пьяны к
полуночи и встречали следующий день с больной головой, налитыми
кровью глазами и скверным настроением. Меня прошибает пот,
когда я думаю, что могло бы случиться, если бы форт когда-либо
подвергся атаке в такое время; но я знал границы своей власти
над необузданными подкреплениями - они не принадлежали к
Товариществу, и мой авторитет не простирался так далеко, чтобы
удерживать их в трезвом состоянии в ночь Середины Зимы. Кроме
того, люди, особенно в глуши, отрезанные от всего света, не
могут оставаться на высоте, если им время от времени не
предоставляется возможность повеселиться на полную катушку.
Но я, я страшился Середины Зимы и всегда испытывал горячую
благодарность, когда она заканчивалась до следующего года и
форт не сгорал дотла у нас над головами.
В этом году ночь богослужения в честь Христа была не хуже,
чем все предыдущие, - до тех пор, пока один из погонщиков
мулов не упился до такого состояния (как сказали потом его
приятели), что начал испытывать глубокое недоверие ко всему
миру, вбил себе в голову, что его каким-то образом лишили его
законной доли, и, украв наполовину полный мех с пивом,
отправился повеселиться сам по себе в уголок заброшенного
мельничного сарая, примыкавшего сзади к главному хранилищу с
припасами. Что случилось потом, никто никогда не узнает. По
всей вероятности, он опрокинул ногой фонарь, который прихватил
с собой, и тот, падая, раскрылся, и угасающее пламя попало на
сложенный там сухой папоротник, приготовленный на корм пони, а
свистящий сквозь дыры в крыше ветер довершил остальное.
Первым, кто что-либо узнал об опасности, был один из
дозорных (мы всегда оставляли небольшой и относительно трезвый
дозор, даже в канун Середины Зимы), который увидел дым,
курящийся над прорехами в крыше мельничного сарая.
Когда он прибежал со своими новостями, я сидел в обеденном
зале, где бурлило основное веселье, и Товарищи и большая часть
подкреплений были там вместе со мной; но у обозной прислуги
были свои бараки за старым плацем, и, без сомнения, по всему
лагерю бродили маленькие кучки гуляющих, многие из которых были
наполовину пьяны к этому времени. Я схватил Проспера, который
продолжал, глуповато улыбаясь, смотреть в огонь, когда все
остальные вокруг него, спотыкаясь и сыпля проклятиями, уже
поднимались на ноги, и встряхнул его, чтобы привести в чувство.
- Выметайся отсюда и труби тревогу - и не переставай
трубить ее! - крикнул я ему и, торопливо оглянувшись вокруг,
отметил, что по крайней мере на большинство Товарищей еще
более-менее можно положиться.
- Все подумают, что это нападение, - возразил кто-то.
- А какая, к черту, разница, если это вытащит их головы
из кувшина с пивом?
Я уже бежал к двери вслед за прыгающим в неистовом
возбуждении Кабалем. Промчавшись во весь опор по пустому плацу,
я устремился к нижнему лагерю; большая часть Товарищей неслась
следом за мной, а за нашими спинами раздавались чистые, верные
и твердые, как скала, - удивительно, что может сделать
привычка, - звуки огромного зубрового рога, трубящего тревогу.
К тому времени, как мы достигли пустого пространства между
мельничным сараем и мастерской, там уже собралась толпа,
увеличивающаяся с каждым мгновением по мере того, как люди
бросали свои развлечения в ответ на настойчивый призыв рога и,
услышав весть, которая перелетала из уст в уста, словно пожар
среди вереска, направлялись к месту катастрофы. Теперь уже не
могло быть сомнений в том, где горело; за дымом последовало
пламя; оно уже пробивалось сквозь грубую кровлю, взлетая в
ночное небо в десятке мест одновременно, и его яркий мечущийся
свет озарял глазеющие лица толпы. Ветер, который усиливался
весь день, к этому времени налетал свирепыми порывами с
северо-востока, закрывая темными клочьями дыма сверкающие от
мороза звезды - а еще направляя лижущие языки пламени вдоль
кровли к амбару с припасами.
Я подбежал как раз в тот момент, когда открыли дверь, и из
нее, как из топки, немедленно вылетел алый огненный вихрь,
заставивший всех отступить, словно перед конной атакой. Я
протолкался сквозь толпу, вопя во все горло:
- Прекратите это, болваны! Огонь распространяется на
крышу амбара. Выносите припасы!
Мы с Фариком и еще несколько человек, пригнув голову и
защищая ее руками, кое-как закрыли дверь - а Бедуир в это
время уже организовывал цепочку, чтобы передавать от колодца
воду во всем, что только могло ее держать, - у нас было
достаточно людей, чтобы справиться с десятком пожаров, но воды
едва хватило бы на то, чтобы потушить свечку. Но был еще снег;
он служил не так хорошо, как вода, но все же это было лучше,
чем ничего. Мы, как могли, притушили им пламя, пока несколько
человек, взобравшись на крышу, пытались сорвать кровлю и
стропила на пути огня. Пони в своем стоящем неподалеку сарае
визжали от ужаса, чувствуя запах дыма, но им пока не грозила
опасность. Остальная часть гарнизона, и в том числе женщины,
отчаянно трудилась, вынося из амбара припасы. Они могли бы
спасти все, но дверь, которую мы сделали сами, чтобы закрыть
проем на месте прогнившей старой, была из свежего дерева,
поскольку у нас не было высушенного леса, и ее то и дело
заклинивало. Заклинило ее и теперь; возможно, отчасти в этом
была виновата жара; и к тому времени, как мы смогли ее
выломать, а несколько наших парней, забравшись на крышу и
сорвав дымящуюся кровлю, спрыгнули вниз, где их вполне могла
поджидать смертельная ловушка, огонь был уже внутри.
Наш запас бараньего жира добавил пожару силы, и весь сарай
с провиантом превратился в пылающий факел. Куски горящей кровли
срывались с крыши и, кружась, падали вниз, словно огненные
птицы и по моему приказу несколько человек разбежались в разные
стороны следить за тем, чтобы не загорелось еще что-нибудь.
Пламя взметнулось выше, отгибаясь вбок у гребня, и его
мелькающий свет бил по нашим обожженным глазам, густое облако
дыма заставляло нас задыхаться, а огонь, казалось, был в самих
наших легких. В конце концов мы не успели вынести и половины
наших припасов, как крыша с сотрясающим воздух грохотом и ревом
огня рухнула вниз, погребая под собой двух человек.
Пожар начал слабеть, на форт снова наползала темнота, и мы
не дали огню перекинуться ни на одну из соседних построек. Но
это было лучшее, что можно было сказать. Я помню - как
вспоминаешь мрачный сон - людей, которые несли фонари, чтобы
теперь, когда пламя было сбито, дать свет для спасательных
работ; помню, как сам я стоял на истоптанном ногами снегу,
превратившемся в жидкое месиво, которое уже начинало замерзать
снова, и меня окружали обожженные люди, наполовину обуглившиеся
мясные туши и корзины для зерна, из которых, сквозь почерневшие
щели на боках, сыпалась грубая мука. От меня воняло кислым
потом, и этот пот на резком ветру начинал леденить сне тело, а
мои ладони были, казалось, ободраны до мяса и пульсировали
огнем. Гэнхумара, на лбу которой красовалось большое черное
пятно, тоже была там.
Наверно, я спросил ее, что она здесь делает - я всегда
приказывал ей, когда начиналась пьянка, уходить вместе с Бланид
в свои комнаты и запираться там на засов - потому что она
сказала задыхающимся голосом:
- Ношу воду. Я, что, должна была оставаться у себя, когда
рог трубит тревогу, а люди бегают по всему лагерю с криками
"Пожар!"? - а потом воскликнула: - Артос, у тебя брови
сгорели, - а потом, когда Кабаль, тяжело дыша, привалился к
моим ногам, и я потянулся погладить его бедную обожженную
голову, быстро и озабоченно проговорила: - О Боже, твои руки!
Твои бедные руки! Пойдем, я смажу их.
Но в тот момент у меня были другие дела. Потом должно было
прийти время и для мазей Гэнхумары, но пока его не было.
Мы потеряли троих человек, а половина остальных после
трудов этой ночи была покрыта ожогами. троих человек, не считая
погонщика мулов. Мы нашли его обуглившийся труп на следующее
утро; он лежал в своем уютном уголке за мельничным жерновом, а
рядом с ним валялись сморщенные остатки лопнувшего пивного
бурдюка. Похоже, он вообще не двинулся с места, настолько
пьяный, что, вероятно, даже и не понял, что происходит, пока не
задохнулся от дыма. Мы не стали утруждать себя приличным
погребением, а просто сбросили то, что от него осталось, за
крепостной вал в том месте, где холм почти отвесно обрывался к
реке, и оставили волкам, если они были не против есть мясо
слегка пережаренным.
В тот день мы тщательно подсчитали все запасы провизии,
которые у нас оставались, а потом собрались на торопливый
совет, чтобы решить, что делать дальше. Но, честно говоря,
выбор у нас был небольшой. Пытаться прорваться на юг, в
Корстопитум, сквозь сугробы и лютую метель означало бы не что
иное, как добровольно отправиться навстречу смерти, и так же
невозможно - и к тому же бесполезно - было пробовать передать
туда сообщение. То же самое можно было сказать о любой попытке
связаться с Кастра Кунетиум; занесенные глубоким снегом горные
дороги были совершенно непроходимы для всякого, кто был тяжелее
зайца, и даже если предположить, что известие могло быть
доставлено туда и припасы привезены оттуда, гарнизон там был
настолько мал, что если бы они расстались с таким количеством
припасов, которое составило бы для нас ощутимую разницу, в
результате они просто умерли бы с голоду вместо нас. У нас не
было другого выхода, как только сидеть на месте и пытаться
растянуть оставшуюся пищу на как можно более долгое время.
После того как мы обсудили все самым тщательным образом,
оказалось, что если мы, начиная с этого дня, перейдем на
половинный рацион, то сможем продержаться где-то до середины
февраля.
- Ранняя весна может спасти нас, - сказал Гуалькмай,
который, хоть и не был капитаном, всегда принимал участие в
наших советах.
А Бедуир расхохотался:
- Солнце не может пожаловаться, что мы зажгли ему
недостаточно яркий костер в честь Середины Зимы!
Но недели шли за неделями, а зима, казалось, захватила мир
навсегда. Ни разу не было дня, когда мы могли бы поохотиться,
только снег, и неистовый ветер, и лютый мороз, сковывавший
землю даже под укрывшими ее белыми мехами. Северную сторону
каждой постройки закрывали снежные наносы, достающие своими
мягкими изгибами до самых стрех, и каждый день нам приходилось
заново расчищать тропинки к конюшням, колодцу и амбару с
припасами, хотя это-то как раз было не так уж плохо, потому что
когда человек копает, ему тепло, - правда, потом он сильней
ощущает голод. Время от времени мы выкладывали кости от
съеденной туши на удобное место в лунную
...Закладка в соц.сетях
