Жанр: История
Меч на закате
...мощности. Могло пройти много часов, прежде
чем половодье спадет; для того чтобы построить какой бы то ни
было мост, вырывая молодые кусты орешника и набрасывая их
поперек ручья, тоже потребовалось бы время; и даже сделай мы
это, наш собственный Лошадиный Ручей, в таком же состоянии,
преградил бы нам путь в Тримонтиум.
А между тем у Гэнхумары начались роды.
- Как ты думаешь, сколько это продлится? - спросил я у
нее. Остальные, по большей части спешившись, исследовали берег.
- Я не знаю. Я никогда не рожала раньше... думаю, это не
очень надолго... о, но мне уже так больно, Артос... я не знала,
что будет настолько больно, - она прервала свои слова, слегка
задохнувшись, и я снова почувствовал, как напрягается ее тело и
как ее колени судорожно и конвульсивно подтягиваются вверх. Я
крепко прижал ее к себе и держал, пока схватка не окончилась.
Потом она торопливо заговорила снова:
- Артос, найди мне укрытие... какую-нибудь впадину среди
кустов и подстели мне самый сухой потник, который сможешь
отыскать, чтобы ребенок не лежал, как звереныш, в воде...
- Нет..., - глупо начал я.
- Нет, послушай, потому что у нас нет выбора. Я сказала
тебе, что знаю, что делать. Дай мне свой нож, чтобы отделить
жизнь ребенка от моей, и я прекрасно справлюсь, если ты
приглядишь, чтобы ничто не приблизилось ко мне из леса, пока я
буду... занята.
Но внезапно я понял, что тоже знаю, что надо делать, и, не
дожидаясь, пока она закончит говорить, развернул Сигнуса к
полузатерянной пастушьей тропке, которая вела от брода к
холмам.
- Я знаю лучший путь. Продержись еще немного, сердце мое,
и у тебя будет и более надежное убежище, чем сырая яма среди
кустов, и женщина, которая тебе поможет.
- Артос, я не могу... я не смогу долго выдержать езду на
лошади.
- Совсем немного, - сказал я. - Потерпи немного,
Гэнхумара, - и крикнул Фарику и командиру патруля: - Фарик,
слушай, я отвезу Гэнхумару в деревню Друима Дху. Двое из вас
поедут со мной, а остальные пусть подождут здесь повозку и
переправятся вместе с ней, когда спадет вода. Кабаля оставьте с
собой.
- Но ты никогда там не был, - Фарик направил лошадь
вверх, на бровку затопленной дороги, и остановил ее рядом с
моей.
- Был один раз - шесть или семь лет назад. С тех пор я
несколько раз проезжал рядом во время охоты.
- И ты сможешь найти ее снова?
- Даст Бог, я найду ее снова, - отозвался я.
Обрывки облаков плыли почти над самыми холмами, и слабое
сияние промокшего желтого заката било мне в глаза, и Гэнхумара
мертвым грузом висела на моей левой руке, когда я, поднявшись в
прощальном неистовом свете угасающего дня на последний заросший
вереском гребень, на мгновение остановился и с почти
болезненным облегчением посмотрел в неглубокую высокогорную
долину, которую однажды видел раньше.
Но родная долина Друима Дху не была тем мирным местом,
каким она показалась мне в тот, другой раз. И здесь, как и
везде, мелкий ручеек, журчавший над своим ложем из пятнистых,
как форели, камней, взбесился и превратился в ревущий поток,
который вырвался из своего русла и проложил себе новое, и оно
углублялось и расширялось у меня на глазах, пока я направлял
Сигнуса по спускающейся вниз тропе; струи мутной воды отрывали
огромные куски берега и расползались все шире и шире, бурля и
закручиваясь водоворотами, которые были уже в опасной близости
от небольшого скопления торфяных хижин, укрытых за терновой
изгородью. По всей неглубокой чаше долины были рассыпаны люди,
которые пытались согнать мычащий, перепуганный скот на более
высокие участки земли, пока другие, и среди них женщины, стоя
по пояс в воде тщились сдвинуть с места вырванные с корнем
кусты и разные обломки, преградившие истинное русло ручья.
Сквозь рев воды до нас долетали их крики и лай пастушьих псов,
слабые, пронзительные и отчаянные; они донеслись даже до
Гэнхумары, и она повернула голову, чтобы взглянуть в
расстилающуюся перед нами долину
- Что... это за место? - спросила она, а потом ее голос
внезапно задрожал от страха. - Артос, что это за место? Эти
маленькие земные холмики? Артос, ты, что, везешь меня в Холмы
Фей?
- Холмы Фей, или деревню Друима. Это одно и то же.
- Это плохое место! - вскрикнула она. - Все Холмы Фей
- плохое место!
- Не для меня и моих близких, - ответил я. - Послушай,
Гэнхумара, я был там внутри. Это обыкновенный дом, как покои
твоего отца. Я пил там вересковое пиво, и мне это ничуть не
повредило. Друим Дху и его родичи - наши друзья.
Она больше не возражала, но, думаю, страх не оставил ее;
он просто был поглощен неотложными требованиями ее тела.
Слава Богу, деревня была на этой стороне ручья; я
спустился туда сопровождаемый по пятам Фариком и Конном. Мимо
нас, пошатываясь, проковылял невысокий смуглый человечек,
который тащил за собой кусок изгороди от овечьего загона; его
затуманенные глаза, казалось, не видели нас, пока он почти не
прошел мимо. Потом он обернулся, не узнавая меня даже тогда, и
свирепо спросил:
- Что ты здесь делаешь, большой человек на большой
лошади? Это наш дом; поезжай к себе!
- Великий Боже, приятель, вы встречали меня лучше в
прошлый раз, когда я был здесь, - сказал я и увидел по его
словно прояснившимся глазам, что он узнает меня.
- Артос - милорд Артос!
- А что до того, что я здесь делаю, - путь в Крепость
Трех Холмов отрезан разлившимися ручьями, а у моей жены уже
начались роды, поэтому я привез ее к Ите. Она в доме?
Он покачал головой, а потом кивнул в сторону маленьких
фигурок, копошащихся возле преграды.
- В доме скоро будет вода, если мы не сможем ее
отвернуть.
- А пока я отнесу туда свою жену. Пошли ко мне Иту - как
только я смогу, я приду и займу ее место.
К этому времени я уже спешился, держа на руках почти
потерявшую сознание Гэнхумару. Мой маленький собеседник
заковылял прочь, к той отчаянной схватке, что разыгрывалась
возле перекрывающего ручей завала, а я крикнул остальным двоим:
- Привяжите лошадей, а потом спуститесь и помогите с этой
запрудой. Я скоро присоединюсь к вам.
Я нашел дом по перистой струйке дыма, поднимающейся над
гребнем его поросшей кустами крыши, и по доносившемуся оттуда
запаху; и, поднырнув под притолоку, спустился вместе с
Гэнхумарой по четырем торфяным ступенькам в продымленную
темноту. В первое мгновение мне показалось, что там никого нет,
кроме Старейшей, которая выглядела так, словно и не вставала со
своего табурета, и кучки столпившихся вокруг нее детей,
глазеющих на меня исподлобья, точно дикие зверьки. А потом
из-за ее спины послышался тонкий беспокойный писк, и я увидел
еще одну женщину, которая сидела у дальней стены, склонившись
над ребенком, которого он держала на коленях.
Увидев меня, Старейшая рассмеялась кудахтающим смехом,
всколыхнувшим ее огромное брюхо.
- Артос Медведь! Значит, ты вернулся, Солнечный Господин.
Может быть, те, кто пьет в Холмах Фей, всегда должны
возвращаться, - и она кивнула в сторону лежащей у меня на
руках Гэнхумары. - Нет нужды спрашивать, что с ней такое.
- Нет, - сказал я. - Ее время пришло на два месяца
раньше срока, а разлившиеся, как и ваш, ручьи, преграждают нам
путь к воротам Крепости Трех Холмов. Где я могу положить ее?
- Вон там, - она дернула головой в сторону кучи шкур у
стены, и я отнес туда Гэнхумару. Я едва успел опустить ее на
шкуры, как девушка Ита - о чьем появлении не известил ни один
звук - оказалась у подножия ступенек. Она стояла там, как
нечто всплывшее со дна ручья, выжимая воду из своих длинных
черных волос. Правда, теперь она была уже не девушкой, а
изнуренной женщиной с загрубевшим лицом. Они красивы в
молодости, но быстро старятся, эти женщины из Древнего Народа.
Несколько детей подбежали к ней, цепляясь за ее промокшие юбки,
но она не обратила на них внимания.
- Исторет сказал мне, что ты здесь и что твоей жене нужна
моя помощь.
- Как видишь, - ответил я. - Я пойду, Ита. Вашим
мужчинам у ручья тоже нужна помощь.
- Ты доверяешь мне? - она подняла на меня глаза, уже
стоя на коленях около Гэнхумары. Мне, женщине из Полых Холмов?
- Вода в маленьком источнике была вкусной и сладкой, а
лица людей в форте, когда я вернулся туда, по-прежнему были
лицами, которые я знал. Я доверяю тебе.
И я вышел в бурный, неистовый вечер и, спустившись,
присоединился к людям у развилки русла ручья. Солнце к этому
времени уже село, и кое-кто из женщин принес факелы, и в их
ярком неровном свете вода, стремительно бегущая над клокочущими
глубинами безмерной темноты, вспыхивала золотом, и сухой,
мрачный ольховник выделялся черным пятном на фоне последних
ярких клочков сияющего после грозы неба. Фарик и Конн
присоединились к тем, кто пытался разобрать завал из выдранных
с корнем кустов, а я подошел к другой группе, которая, по пояс
в бешено мчащейся воде, возилась с плетнями, комьями земли и
кустами утесника, стараясь отвести грозный поток от деревни и
вернуть его в прежнее русло. Снова и снова у нас на глазах нашу
запруду уносило течением, и в образовавшуюся брешь устремлялась
вода; снова и снова мы возобновляли отчаянную схватку, пытаясь
восстановить разрушенное. Большую часть той ночи я простоял при
свете растрепанных ветром факелов в быстро несущемся ручье,
который поднимался мне выше колен; чувствуя такое единство с
окружающими меня Маленькими Темными Людьми, какого не было даже
в Сит Койт Каледоне. Я потерял счет времени, и весь мир
сосредоточился для меня в бешеной ярости потока, с которым
нужно было бороться, как с лошадью-убийцей, и в противостоящей
ему силе моего тела; и в лежащей в торфяном доме Гэнхумарой,
которая, как и я, вела сражение.
Наконец я почувствовал, что напор течения начинает
слабеть, и крикнул остальным, что вода спадает. А еще позже я
стоял в ручье уже только по колено, придерживаясь рукой за
ольховую ветку, и огромными глотками втягивал в себя воздух, на
который у меня, казалось, не хватало времени раньше, и
осматривался по сторонам. Еще не рассвело, но сквозь разрывы на
все еще затянутом небе я видел утреннюю звезду, которую мы
называем Петуший Фонарь; и мир вокруг меня был выбившимся из
сил и спокойным, и уровень воды в ручье падал, падал; наши
запруды и дамбы из хвороста наконец-то держались, и вода,
выплеснув свою ярость, возвращалась в старое русло.
Она принесла ужасающее количество бед и разрушений, после
которых все нужно было налаживать заново, но деревня была
спасена. Я оставил Темных Людей заканчивать их работу, а сам,
вымотанный до предела, потащился обратно в торфяной дом,
стоящий за изгородью из боярышника.
Ита встретила меня у входа, который в первом свете дня
казался не более чем темным устьем коры на склоне поросшего
кустами пригорка.
- Мне подумалось, что голос ручья стихает и ты скоро
придешь.
- Ита, ребенок родился? Как они? Из мрака за ее спиной
послышался блеющий, как у новорожденного ягненка, крик, который
ответил на мой вопрос прежде, чем она заговорила.
- Ребенок родился, - сказала она, - и у них обоих все
хорошо.
Она отвела дальше в сторону тяжелый полог из шкур у себя
за спиной, и меня встретило тусклое мерцание горящего торфа и
обычный для таких мест запах, смешанный с другим, более резким,
который я чувствовал раньше в конюшнях, когда жеребилась одна
из моих кобыл.
Я поднырнул под притолоку и, спотыкаясь, спустился вниз по
ступенькам. Там было больше народу, чем прошлым вечером, потому
что некоторые из женщин уже вернулись, и сквозь дерущий горло
вонючий торфяной дым я едва смог разглядеть Гэнхумару, которая
лежала на куче шкур там, где я оставил ее вчера ночью. Я хотел
было сразу же подойти к ней, но Старейшая сидела на своем
табурете прямо у меня на дороге и смотрела на меня сквозь
перистый дым очага, и я остановился, словно она схватила меня
за волосы, и с внезапным испугом стал ждать того, что она
собиралась мне сказать.
Я припомнил женщину, которую видел прошлой ночью, и она
все еще сидела там, у дальней стены, укачивая на коленях
ребенка. И я услышал детский крик, не бодрое, полное сил
блеянье, которое встретило меня на пороге, но слабое усталое
хныканье больного существа.
- Это девочка, - сказала Старейшая, и ее маленькие,
затянутые блестящей пленкой глаза впились в мои, словно ища
ответа в самой глубине моей души.
И я чуть было не рассмеялся вслух от облегчения. Думаю,
мне никогда не приходило в голову, что ребенок может оказаться
не сыном; но новость Старейшей не была для меня плохой, только
неожиданной. И она увидела и осудила меня за это косым
презрительным взглядом своего народа; и сплюнула в огонь.
- Ай-ай, так, значит, ты оставишь ее. А вот мы, Темный
народ, мы мудрее. Если у нас рождается лишняя девочка, мы
оставляем ее на склоне холма для Волчьего Народца. Это плохо,
когда дочь рождается прежде сына, это знак, что Великие
разгневаны и что ее следует отдать Волчьему Народцу. Но она не
согласилась на это.
- Она была права, - сказал я, - потому что это не
лишняя девочка, а дочка, которую мы очень ждали.
Тут я хотел было пройти мимо нее, но ее глаза все еще
удерживали меня от оставшихся нескольких шагов, и внезапно я
увидел в них тревогу. Слова, выходившие из беззубого жабьего
рта, были такими тихими, такими неразборчивыми, что я едва смог
их расслышать.
- Было время - Солнечный Господин знает это - когда я
начертила узоры на песке и на воде и узнала кое-какие вещи,
касающиеся Солнечного Господина; и поэтому я запретила Друиму
Дху, юноше моего дома, принести некую весть в Крепость Трех
Холмов.
Я кивнул, нагибаясь к маленьким блестящим глазам.
- Кажется, ты сказала ему, что есть и более высокие
травы, чем мышехвостка. Что-то, что значило больше, чем покой
наших сердец?
- Так, Солнечный Господин помнит и понимает... Но вокруг
Солнечного Господина была серая дымка, его заслонял от меня
туман, и сквозь него я увидела кое-что, но этого было
недостаточно. Я не смогла увидеть, будет ли знаком ребенка плющ
или остролист, - только что будет ребенок, если Друим Дху не
отнесет свою весть в Крепость Трех Холмов. Но теперь сердце
подсказывет мне, что лучше отдать этого ребенка Волчьему
Народцу.
- У нас, Солнечного Народа, другой обычай, матушка, и я
верю, что, по крайней мере в этом, Великие не разгневаны.
И я почувствовал, что она отпустила меня, и сделал
последние несколько шагов к Гэнхумаре.
На какой-то миг мне показалось, что она спит, но когда я
опустился рядом с ней на колени, она открыла глаза - огромные
серые глаза, словно занимающие собой все ее осунувшееся, без
единой кровинки лицо. Волосы у нее на лбу были мокрыми от пота,
но ее труды были теперь окончены. Ее тело было таким плоским,
что почти не поднимало закрывающую его накидку из меха выдры; и
что-то бесконечно маленькое шевельнулось и снова заблеяло у
сгиба ее локтя. Она безмолвно откинула мягкое покрывало и
показала мне ребенка. Тельце и личико девочки были сморщенными,
но это были всего лишь влажные морщинки только что
раскрывшегося макового бутона, который на солнце расправится и
станет мягким и шелковистым. И она была почти такой же красной,
как маковый бутон, с легким, тонким темным пушком на головке, и
ее глаза, когда она их открыла, тоже были темными и блуждали,
как только что прорезавшиеся глаза котенка. Она зевнула, открыв
треугольный кошачий ротик, и уснула снова; одна маленькая ручка
высунулась из-под шкур, и когда я дотронулся до ладошки, она
сомкнулась вокруг моего пальца - словно сама по себе и мягко,
точно бескостная морская анемона. И мне захотелось по-глупому
скулить от восторга, потому что моя дочка держалась во сне за
мой палец.
- Как ты, Гэнхумара?
- Я устала, но теперь со мной все хорошо, - сказала она,
а потом добавила: - Ты видишь, что это девочка?
- Я вижу; и Старейшая мне сказала.
- Странно, я никогда не думала, что это будет дочка, -
наверно, потому, что я так хотела подарить тебе сына, чтобы ты
мог научить его обращаться с лошадью, и держать меч, и быть
великим воином, и сражаться бок о бок с тобой.
- я не меньше рад и дочке, - отозвался я. Я был немного
пьян. - Маленькой нежной дочурке, которую я смогу хранить в
своем сердце. У нее будет саксонский браслет, чтобы точить об
него зубки, - саксы делают очень красивые украшения из золотой
проволоки для своих женщин - и белый щенок-волкодав, с которым
она будет расти вместе; и в один прекрасный день - великий
воин, который увлечет ее в Хоровод Середины Лета...
Гэнхумара рассмеялась - нежной тенью своего смеха.
- Глупый ты... милорд Артос Медведь, граф Британский, сам
не более чем глупый щенок, когда он доволен!
Никто из нас не сказал: "Следующий раз это будет сын;
следующий раз...". Но нам было достаточно удовлетворенности
этого мгновения, и не нужно было заглядывать в будущее или
оглядываться в прошлое на тяготы, или страдания, или радости,
или раздирающее душу горе.
Гэнхумара протянула руку и коснулась моего рукава.
- Ты такой мокрый, словно тебя вытащили из моря.
- Я всю ночь простоял вместе с мужчинами из деревни в
ручье, пытаясь вернуть его в прежнее русло.
- И теперь это сделано?
- Теперь это сделано, и вода спадает. Пастбища сильно
пострадали, но деревня в безопасности, и, я думаю, весь скот
остался цел.
- Ты, должно быть, тоже устал. Эта ночь была тяжелой для
нас обоих, мой дорогой.
Вскоре я услышал снаружи мужские голоса, и голос Иты, и
ворчание, когда мужчины повернулись, чтобы разжечь себе костер
и обсушиться где-нибудь в другом месте; и хижина, по мере того,
как женщины разбредались, чтобы позаботиться о своих мужьях,
отцах и братьях, начала пустеть. Я совсем забыл, что ни один
мужчина, кроме меня, поклоняющегося другим богам, не может
войти сюда снова, пока дом не подвергнется очищению, чтобы
близость только что родившей женщины не лишила воинов силы в
бою. Поистине, я возложил на плечи этих людей тяжкую ношу. Что
же, может быть, та помощь, которую я, и Фарик, и Конн оказали
им в борьбе с ручьем, послужит хоть какой-то платой. Позже я
принесу им подарок - может быть, самый вместительный медный
горшок, какой только найдется в форте; а пока наименьшее, что я
мог сделать, - это как можно скорее убраться и не путаться у
женщин под ногами.
Я вытащил палец из сжимавшей его маленькой ладошки и
сказал необъятной фигуре, которая сидела на табурете рядом с
очагом:
- Старейшая, когда я могу приехать за ней?
- Через три дня, - ответила она. - Через три дня она и
ребенок - раз уж ты намерен оставить его - наберутся
достаточно сил, чтобы выдержать дорогу, и ты сможешь спокойно
увезти их. К тому же через три дня завершится ее очищение.
- Что ж, тогда через три дня, - сказал я.
Но в тот же самый момент Гэнхумара вцепилась свободной
рукой в мою руку, словно я был единственным, что удерживало ее
на плаву; и я увидел, что весь ее покой разлетелся в клочья и
что она напугана.
- Артос, ты не.. Артос, не оставляй меня здесь! Ты не
должен... ты должен забрать меня с собой...
- Через три дня, - сказал я. - Всего через три дня.
- Нет, сейчас! Я прекрасно доеду на луке твоего седла, а
Фарик может взять девочку.
Я вопросительно посмотрел на нее.
- Что такое, ласточка, сердце моего сердца?
- Я... мы не можем оставаться здесь, малышка и я...
Артос, я боюсь!
- Чего?
Я наклонился к ней ближе, и она забормотала мне в плечо,
так что я надеялся, что Старейшая не услышит. Я и сам слышал не
очень отчетливо, но разобрал что-то про девочку, про три дня в
полых холмах. И я отвел с ее лба влажные волосы и попытался
успокоить и подбодрить ее:
- Послушай, послушай меня, любимая. Эти люди - мои
друзья. Здесь тебе нечего бояться.
- За себя, может быть, и нет - но за ребенка. Ты слышал,
что Она сказала; ты слышишь, как плачет тот, другой, - вон
там, у стены. Артос, они ненавидят ее, потому что это девочка,
и она крепкая и происходит из Солнечного Народа, а у них сын, и
он хилый...
Я не осмеливался слушать дальше. Я поцеловал ее и поднялся
на ноги, отказываясь видеть выражение ее глаз. Я сказал ей,
чтобы она не боялась, но знал, что ей по-прежнему страшно, хоть
она и не просит меня больше; и ничем не мог ей помочь. Я не мог
передать ей свою уверенность в том, что здесь нас окружают
друзья, и не мог увезти ее с собой, если не хотел почти
наверняка убить и ее, и ребенка. На меня обрушилась серая волна
беспомощности, и когда я повернулся к выходу, мой покой, как и
покой Гэнхумары, был разбит вдребезги.
Глава двадцать вторая. Прощание с севером
В назначенное время я отвез благодарственные дары в
деревню Друима Дху и забрал Гэнхумару в Тримонтиум.
Ита хорошо ухаживала за ней, и она уже могла снова стоять
на ногах и даже сделала несколько шагов, пока я поддерживал ее
одной рукой. Вот только глаза у нее были странными и
несчастными. Она ничего не сказала о трех днях и ночах, на
которые я оставил ее там, несмотря на ее уговоры; и вообще,
весь остаток этого дня она почти ничего не говорила, но часто
словно прислушивалась, а один раз я заметил, что она, кормя
ребенка, наклонила голову и понюхала маленькое теплое тельце,
как сука нюхает привалившегося к ее боку щенка, чтобы
убедиться, что он ее собственный.
Той ночью, когда лампа была уже погашена и луна рисовала
свои узоры на покрывале из бобровых шкур, я, помню, спросил
Гэнхумару, что стало с больным ребенком, - потому что утром
она ждала меня за невысокой стенкой, защищающей дыру входа от
ветра, и я вообще не входил в дом.
- Ему лучше, - ответила она. - Он начал набираться сил
по ночам, и Старейшая говорит, что теперь он будет жить. Дети
поправляются так быстро. Одно утро они стоят на пороге смерти,
а на другое садятся в постели и просят медовых лепешек, - ее
голос был торопливым и задыхающимся, а слова все бежали и
бежали, немного запинаясь друг о друга. - Так быстро... они
поправляются так быстро... я часто видела это среди малышей на
женской половине.
И я понял, что она говорит это больше себе, чем мне, и что
ей по-прежнему страшно.
Но когда я спросил ее, в чем дело, она только рассмеялась
и сказала: "Ничего-ничего-ничего" - и вздрогнула, хотя ночь не
была холодной. Я чувствовал у нее на боку под своей протянутой
ладонью слабый напряженный трепет, и мне хотелось привлечь ее к
себе и согреть ее своим телом, но между нею и мной у нее на
руке лежал ребенок.
Что бы это ни было, оно прошло - или Гэнхумара закрыла
это в тайниках своей души и спрятала ключ; и к девятому дню,
дню, когда ребенку следовало дать имя, она казалась почти такой
же, какой была до ее рождения.
Мы назвали малышку Хайлин; среди женщин Королевского дома
почти всегда была Хайлин. И старая Бланид, которая к этому
времени присоединилась к нам, много плакала и говорила о том
дне, когда давали имя Гэнхумаре; и весь Тримонтиум потребовал
лишнего пива, чтобы выпить за девочку, обещая не подпалить
крепость во второй раз. А я спрашивал себя, вспоминала ли
какая-нибудь из обозных женщин своего собственного ребенка,
отданного на съедение волкам. Если и так, то, по меньшей мере,
это не помешало им от души насладиться вересковым пивом.
По сути, последние больные головы едва успели перестать
трещать к тому времени, как из Корстопитума пришел обоз и
привез припасы на зиму.
А еще он привез письма и новости о внешнем мире. Странно,
как, от одного обоза до другого, сначала жадно ждешь известий о
мире, лежащем за южными холмами, а потом почти забываешь о том,
что он вообще существует, - пока не придет следующий обоз. На
этот раз мне привезли, как обычно, несколько писем от Амброзия
и одно (он обычно писал примерно по письму в год) от Аквилы; и
все они говорили об одном и том же - об усиливающемся натиске
саксов, о том, что надвигается новый потоп, о новом ветре,
дующем с варварской стороны на побережье иценов; о новых
волнениях среди южных поселений.
Я думаю, что весь конец этого лета у меня в голове сидела
мысль о том, что моя работа на севере была закончена, а теперь
я знал это вне всяких сомнений. Еще до того, как внезапная
вспышка возмущений в Валентии позвала меня за Стену, мои планы
кампаний были обращены к равнинным коневодческим землям иценов,
землям, которые саксы уже называли по-своему Норфолк и
Саутфолк. А теперь после окончания времени зимних квартир
должно было прийти время снова отправиться на юг и продолжить
старые планы с того места, на котором они были прерваны... И,
возможно, время снова соединить щиты с Амброзием...
В последний вечер, проведенный нами в Тримонтиуме, там шел
мягкий, "растящий" дождик, позднее обратившийся в туман, и
где-то в предгорьях Эйлдона, невидимая, кричала ржанка. В тот
вечер многих из нас охватила какая-то грусть, чувство прощания;
и по мере того, как сгущался туман, нам все сильнее казалось,
что знакомые вересковые пустоши, зная, что мы больше не были
здесь своими, отдалились от нас и отвратили прочь свое лицо;
даже грубо обтесанные стены и прохудившиеся крыши с висящими на
концах тростинок бусинками тумана словно стали менее
вещественными и менее реальными, и форт уже начал
...Закладка в соц.сетях
