Жанр: История
Меч на закате
Розмэри Сатклифф.
Меч на закате
Жанр: художественно-историческая проза
Глоссарий
Абус - Хамбер
Акве Сулис - Бат
Андерида - Певенси
Бурдигала - Бордо
Вента Белгарум - Винчестер
Виндокладия - Бэдбэри
Вирокониум - Вроксетер
Галлия - Франция
Гарумна - Гаронна
Глевум - Глочестер
Дубрис - Дувр
Дурокобриве - Данстэбл
Дэва - Честер
Ир Виддфа - Сноудон
Иска Думнониорум - Эксетер
Каллева - Силчестер
* Кастра Кунетиум - Кэслдайк [* Латинское название,
придуманное автором.]
Клуга - Клайд
Комбретовиум - Сиренчестер
Корстопитум - Корбридж
Кунетио - Милденхолл
Линдинис - Илчестер
Линдум - Линкольн
Лондиниум - Лондон
Лугуваллиум - Карлайль
Мон - о. Англси
Нарбо Мартиус - Нарбонна
Портус Адурни - Портчестер
Пролив Вектис - Солент
Сабринское море - Бристольский залив
Сегендунум - Уоллсэнд
Сегонтиум - Карнарвон
Сорвиодунум - Олд Сэрум
Тамедис - Темза
Толоса - Тулуза
Тримонтиум - Ньюстэд
Эбуракум - Йорк
Эстуарий Бодотрии - Фирт-оф-Форт
Эстуарий Метариса - зал. Уош
Яблочный остров - Гластонбэри
Hic Jacet Arthurus
Rex Quondam Rexque Futurus *
[* Здесь лежит Артур, король былого и король грядущего]
Артура нет... Со сломанным мечом
Навек уснул Тристан. Изольда рядом спит,
Там, где к глубинам запада поток
Над затонувшей Лионессой воды мчит.
Пал Ланселот... Блиставший солнцем шлем
Давно ржавеет рядом с треснувшим копьем.
Гавейн, Гарет и Галахад - все тлен,
И, безымянный, Авалон порос быльем!
Где прах тех рыцарей и ясноглазых дам?
В руинах Камелот, и Тинтачел угас,
Но где они, известно лишь богам -
Ведь чары Мерлина утеряны для нас.
И Гвиневеру не зови. Позволь
Ту прелесть сохранить, что Время - судия
Вложило в имя, где слились восторг и боль,
Став одиноким плачем соловья.
е углубляйся в тайну. Может статься,
Что терем Аштолат - лишь дымная изба,
Что рыцарем считали самозванца,
Что Дева-Лилия распутна и груба,
А все легенды - лишь красивый вздор,
Их выдумал поэт. Он подбирал слова,
Точно паук, сплетающий узор
На ткани бытия. А правда такова:
Когда Рим пал, как старый, дряхлый ствол,
В котором уж иссяк целебных соков бег,
Их верхней ветки к небу вдруг пошел
Один чудесный, несгибаемый побег -
Британский дух. И горстка храбрецов -
Пусть грубых и простых, но кто был сердцем чист
И за победу умереть готов, -
Смогла подняться, слыша бури рев и свист,
И бой принять, и в злое сердце смело
Направить грозный меч иль крепкое копье,
С величием, что в небесах гремело,
Когда они давно ушли в небытие.
Они легендой стали. Их начальник,
Артур, Амброзий - имя знать нам не дано -
Прославлен доблестью необычайной,
А рыцарям бессмертье суждено.
Их было мало. Нет нигде ни слова -
Когда и как настиг их вечный сон,
Шли они в бой под знаменем Христовым,
Иль вел их Гвента огненный дракон.
Но знаем мы: когда саксонский шквал
Их смел с лица Земли, померк небесный свет
Для всей Британии. Последний луч пропал,
И люди шепчут в темноте: "Артура нет..."
Френсис Бретт Янг
Предисловие автора
Подобно тому, как сага о Карле Великом и его паладинах на
протяжении уже почти четырнадцати столетий была и остается
Темой Франции, Легенда об Артуре была и остается Темой
Британии. Поначалу традиция, затем - героическая повесть,
которая вбирала в себя по пути новые детали, новые красоты и
радужные романтические краски, пока не расцвела пышным цветом у
сэра Томаса Мэлори.
Но в последние годы историки и антропологи все чаще и чаще
склоняются к мысли, что Тема Британии - это и в самом деле
"материя, а не лунный свет". Что за всем этим собравшимся
вокруг нее божественным туманом языческого, раннехристианского
и средневекового великолепия, стоит одинокая фигура одного
великого человека. Не было рыцаря в сверкающих доспехах, не
было Круглого стола, не было многобашенного Камелота; но был
римско-британский военачальник, которому, когда нахлынула
варварская тьма, показалось, что последние угасающие огоньки
цивилизации стоят того, чтобы за них бороться.
"Меч на закате" - это попытка из осколков известных
фактов, из домыслов, и предположений, и чистых догадок
воссоздать человека, каким мог бы быть этот военачальник, и
историю его долгой борьбы.
Кое-какие детали я сохранила из традиционной ткани
Артуровской легенды, потому что в них чувствуется дыхание
истины. Я оставила первоначальный сюжет, или, скорее, два
взаимопереплетающихся сюжета: Грех, который несет в себе свое
собственное возмездие; и Братство, разбитое любовью между
женщиной вождя и его ближайшим другом. В них есть неизбежность
и безжалостная чистота контуров, которые можно найти в
классической трагедии и которые принадлежат самым древним и
сокровенным тайникам души человека. Я сохранила тему, которая,
как мне кажется, незримо присутствует в этой истории, - тему
Священного Короля, Вождя, чье божественное право, в конечном
итоге, - умереть за жизнь своего народа.
Бедуир, Кей и Гуалькмай упоминаются по имени раньше всех
остальных товарищей Артура, и поэтому я оставила их, отдав роль
друга-и-любовника Бедуиру, который был там с начала и до конца,
а не Ланселоту, который является позднейшим французским
заимствованием. Оставила я и собаку Артура и его белую лошадь,
как из-за их ритуального смысла, так и потому, что Артур -
или, скорее, Артос - которого я так хорошо узнала, был из тех
людей, кто придает большое значение своим собакам и своим
лошадям. При раскопках в римской крепости Тримонтиум были
обнаружены кости 2прекрасно сформированной девушки-карлика",
лежащие в яме под скелетами девяти лошадей. Необъяснимая
находка, которой в захвате Артосом крепости и в истории с
"Народцем Холмов" я попыталась дать объяснение. И так далее...
Почти каждая часть романа, вплоть до маловероятной связи между
Медротом и этим таинственным саксом с британским именем -
Сердиком, полулегендарным основателем Уэссекса, - имеет под
собой какую-то почву помимо воображения автора.
Изложив, так сказать, свои соображения, я хотела бы
выразить как нельзя более горячую благодарность людям, которые
тем или иным образом способствовали написанию 2Меча на закате",
- и в том числе Оксфордскому университетскому издательству, за
то, что оно позволило мне использовать некоторых героев, уже
появлявшихся ранее в "Несущем светильник"; а также авторам
многих книг, от Гилдаса в VI в. до Джеффри Эша в 1960 г.;
странно разнородным специалистам, подробно и терпеливо
отвечавшим на мои письма с вопросами о разведении лошадей8
моему канадскому другу, пославшему мне стихотворение "Hic Jacet
Arthurus Rex Quondam Rexque Futurus", и сержанту
Разведывательного корпуса и его юной подруге, которые помогли
мне выяснить происхождение этого стихотворения после того6 как
я и вышеназванный канадский друг потерпели плачевную неудачу в
своих поисках; майору 1-го Восточно-Английского полка, который
посвятил три солнечных дня своего отпуска из штабного колледжа
тому, чтобы помочь мне спланировать кампанию Артоса в Шотландии
и вычертить для меня тремя цветами на штабной карте решающую
победу при Бадоне.
Теперь, когда луна близка к полнолунию, ветка яблони
отбрасывает свою ночную тень сквозь высокое окно на стену рядом
с моей кроватью. Здесь много яблонь, и при дневном свете - не
более чем дички; но тень, что расплывается и дрожит на моей
стене, когда проносится ночной ветерок, а потом снова
становится четкой, - это тень той Ветви, о которой поют певцы,
Ветви с девятью серебряными яблоками, звон которых может
открыть дорогу в Страну Живых.
Когда луна поднимается выше, тень исчезает. Белое сияние
струйками стекает по стене и расплывается по покрывалу, а
потом, наконец, касается меча, лежащего рядом со мной - они
положили его здесь потому, что, как они говорят, я беспокоился,
если его не было у меня под рукой, - и глубоко-глубоко в
темном сердце огромного, заделанного в головку эфеса аметиста
Максима, рождается вспышка, едва заметная искра сверкающего
фиолетового света. Потом лунный свет уходит, и узкая келья
становится серой, как паутина, и звезда в сердце аметиста
засыпает снова; засыпает... Я протягиваю руку в серую пустоту и
касаюсь знакомой рукояти, которая в стольких боях согревалась
от моей ладони; и ощущение жизни есть в ней, и ощущение
смерти...
Я не могу спать в эти ночи из-за раны, пылающей огнем у
меня в паху и в животе. Если бы я позволил, братья дали бы мне
сонный напиток, который был бы сильнее, чем этот огонь; но мне
не нужен сон, даруемый маковым отваром и мандрагорой и
оставляющий в мозгу темный осадок. Я довольствуюсь ожиданием
иного сна. А пока мне о стольком нужно подумать, столько
вспомнить...
Вспомнить... вспомнить сквозь сорок лет тот раз, когда я
впервые держал в руке эту искру фиолетового света, вызванную к
жизни не холодной белизной луны, но мягким желтым сиянием
свечей в рабочей комнате Амброзия в ту ночь, когда он подарил
мне мой меч и мою свободу.
Я сидел в ногах своей кровати и скоблил лицо пемзой, что
проделывал обычно два раза в день. Во время кампаний я, как
правило, отпускал бороду и коротко подстригал ее, но на зимних
квартирах всегда старался держать подбородок гладким, на
римский манер. Иногда это означало истязание гусиным жиром и
бритвой, после которого я оставался ободранным и исцарапанным и
благодарил огромное количество богов за то, что, по меньшей
мере, не был - подобно Амброзию или старому Аквиле, моему
другу и наставнику во всем, что касалось конницы, -
чернобородым. Но при везении все еще можно было достать пемзу,
потому что нужно было нечто большее, чем франки или Морские
Волки, чтобы полностью перекрыть торговые пути и заключить
купеческую братию внутри каких-то границ. Один из торговцев
пришел в Вента Белгарум всего несколько дней назад с грузом
пемзы и сушеного винограда и несколькими амфорами слабого
бурдигальского вина, нагруженными попарно на спины его вьючных
пони; и мне удалось купить одну амфору и кусок пемзы размером
почти с мой кулак - такого куска мне должно было хватить на
всю эту зиму, а может быть, и на следующую тоже.
Закончив торг, мы выпили по кубку вина и поговорили, или,
скорее, говорил он, а я слушал. Мне всегда доставляло
удовольствие слушать, как люди рассказывают о своих
странствиях. Иногда разговоры путешественников лучше слушать
при свете костра и приправлять их для остроты большим
количеством соли; но рассказы этого человека были дневного
сорта, и если им и нужна была соль, то совсем немного. Он
говорил о радостях некоего дома на улице сандальщиков в Римини,
об ужасах морской болезни и о вкусе выращенных на молоке
улиток, о мимолетных встречах и неприятных случайностях на
дороге, переполненной смехом, как кубок переполняется вином, о
запахе и цвете роз Пестума, когда-то продававшихся на римских
цветочных рынках (он был, по-своему, чем-то вроде поэта). Он
говорил о расстояниях от одного места до другого и о самых
лучших тавернах, которые уму еще предстояло найти на дороге. Он
говорил - и меня это интересовало больше, чем все остальное,
- о готах из Южной Галлии и о рослых, темной масти лошадях,
которых они выращивали, и о большой летней конской ярмарке в
Нарбо Мартиусе. Я и раньше слышал о лошадях из Септимании, но
никогда - от человека, который видел их своими глазами и имел
возможность составить собственное мнение об их достоинствах.
Поэтому я задавал множество вопросов и приберегал на потом его
ответы, чтобы поразмыслить о них вместе с некоторыми другими
вещами, которые уже давно жили в моем сердце.
Я много думал об этих вещах за последние несколько дней, и
теперь, когда я сидел, уже наполовину раздетый для сна, и
скоблил подбородок куском пемзы, я вдруг понял, что пришло
время покончить с раздумьями.
Почему именно в ту ночь, я не знаю; время было выбрано не
слишком-то удачно; Амброзий провел весь день на совете, было
поздно, и к этому часу он даже мог уже лечь спать, но я
внезапно почувствовал, что должен пойти к нему этой ночью. Я
наклонился вбок, вглядываясь в отполированную выпуклую
поверхность висящего в головах моей кровати боевого шлема -
единственного зеркала, которое у меня было, - и ощупывая щеки
и подбородок в поисках волосков, которые еще нужно было
соскоблить; и мое лицо посмотрело на меня в ответ, искаженное
изгибом металла, но достаточно ясно различимое в свете
оплывающих свечей, широкое, как у кота, и загорелое под шапкой
волос цвета скошенного луга, когда его выбелит солнце. Думаю, я
унаследовал все это от матери, потому что во мне несомненно не
было ничего от смуглого, узкокостого Амброзия; и,
соответственно, от Уты, его брата и моего отца, который, по
слухам, был похож на него. Никто никогда не говорил мне, какой
была моя мать; возможно, никто просто не заметил этого, не
считая Уты, который зачал меня с ней под кустом боярышника,
просто так, от хорошего настроения после удачной охоты.
Возможно, даже он заметил немногое.
Пемза сделала свое дело, и я, отложив ее в сторону,
поднялся на ноги, подхватил лежавший на кровати тяжелый плащ и
набросил его поверх тонкой нижней туники. Потом я крикнул
своему оруженосцу, шаги которого все еще слышал в соседней
комнате, что этой ночью он мне больше не понадобится, и вышел
на галерею в сопровождении своего любимого пса Кабаля. Старый
дворец коменданта погрузился в тишину, как бывает в военном
лагере после полуночи, когда даже лошади перестают беспокойно
переступать у своих коновязей. Только разбросанные шафрановые
квадраты окон отмечали те места, где не спал кто-то из
дозорных. На галерее немногие еще не погашенные фонари
раскачивались взад-вперед на слабом холодном ветру, рассыпая по
плиткам пола быстро мелькающие пятна света и тени. Через
низенькую стенку внутрь галереи налетел снег, но ему не суждено
было пролежать здесь долго: в воздухе уже чувствовалась
холодная сырость оттепели. Мороз лизал мои голые икры и
пощипывал свежевыскобленный подбородок; но на пороге
Амброзиевых покоев, где стражники убрали копья, чтобы
пропустить меня в переднюю, меня встретило слабое тепло. Во
внутренней комнате, в жаровне, горели на углях яблоневые
поленья, и их сладковатый аромат наполнял все помещение.
Амброзий, Верховный король, сидел рядом с жаровней в своем
большом кресле с перекрещенными ножкам, а в тенях у дальней
двери, ведущей в спальную каморку, стоял Куно, его оруженосец.
Я на мгновение задержался на пороге, и мне показалось, что я
вижу своего родича беспристрастными глазами чужака: смуглый,
узкий в кости человек со спокойным и очень решительным лицом;
человек, который в любой толпе будет окутан одиночеством почти
так же ощутимо, как наброшенной на плечи пурпурной мантией. Я
всегда чувствовал в нем это одиночество, но никогда так остро,
как в тот момент; и я благодарил судьбу за то, что никогда не
стану Верховным королем. Не для меня эта нестерпимая вершина
над линией снегов. И, однако, теперь я думаю, что титул не имел
к этому почти никакого отношения, и дело было в самом человеке,
потому что это его одиночество я знал в нем всегда, а коронован
он был только три дня назад.
Он все еще не снял плаща, хотя сидел, наклонившись вперед
и сложив руки на коленях, как делал, когда чувствовал себя
усталым. Узкий золотой обруч, опоясывающий его смуглый лоб,
играл бликами в пламени жаровни; а прямые складки плаща,
сияющие при свете дня императорским пурпуром, переливались
черными и винно-багровыми разводами. Когда я вошел, Амброзий
поднял глаза, и его замкнутое лицо распахнулось, как
распахивалось для немногих помимо меня и Аквилы.
- Артос! Значит, тебя тоже не тянет ко сну?
Я покачал головой.
- Нет; и поэтому я надеялся, что застану тебя не в
постели.
Кабаль прошел мимо меня, словно чувствовал себя здесь
совершенно как дома, и с удовлетворенным вздохом плюхнулся на
пол около жаровни.
Амброзий какое-то мгновение смотрел на меня, потом
приказал своему оруженосцу принести вина и оставить нас одних.
Но когда юноша наконец ушел, я не сразу приступил к тому делу,
которое привело меня сюда, а стоял, грея руки над жаровней и
гадая, с чего начать. Я слышал, как по высокому окну шуршит
мокрый снег и как вдоль пола тихо посвистывают сквозняки.
Где-то хлопнула на ветру ставня; кто-то прошел по галерее, и
его шаги затихли вдали. Я остро чувствовал вокруг себя эту
маленькую, освещенную пламенем комнату и темноту зимней ночи,
сдавливающую ее хрупкую оболочку.
Из ночи вылетел порыв ветра, резко ударив в окно мокрым
снегом; над жаровней клубами поднялся ароматный дым, и
яблоневое полено, рассыпаясь искрами, с тихим шорохом свалилось
в алую пещеру горящих углей.
Амброзий сказал:
- Ну, мой большой Медвежонок?
И я понял, что все это время он наблюдал за мной.
- Ну? - отозвался я.
- О чем же ты пришел мне сказать?
Я нагнулся, взял из корзинки рядом с жаровней замшелое
полено и осторожно положил его в огонь.
- Помню, однажды, - начал я, - когда я действительно
был медвежонком, я слышал, как ты призывал одну великую победу
прозвучать словно трубный зов, по всей Британии, чтобы
разрушить саксонскую легенду в умах людей и чтобы племена и
народы услышали этот зов и собрались под твое знамя не по
одному, и не по двое, и не разрозненными боевыми отрядами, но
целыми королевствами... Ты одержал эту победу осенью при
Гуолофе. Здесь на юге, по крайней мере, на некоторое время,
саксы разбиты; Хенгест бежал; а герцоги Думнонии и Кимри,
державшиеся в течение тридцати лет, три ночи назад напились на
твоей коронации. Может быть, это поворотная точка прилива -
этого прилива. Но все же это только начало, не так ли?
- только начало, - сказал Амброзий, - и то только
здесь, на юге.
- А теперь?
Он стянул с руки огромный браслет, который носил над левым
локтем, - браслет червонного золота, выкованный в подобии
дракона, - и сидел, поворачивая его в пальцах и наблюдая за
тем, как пламя жаровни струится и играет на поверхности
переплетающихся колец.
- Теперь нужно закрепить наши приобретения, восстановить
здесь, на юге, Древнее королевство и превратить его в твердыню,
которая стояла бы, как скала, перед лицом всего, что может
швырнуть в нее море.
Я повернулся и взглянул ему в лицо.
- Это должен сделать ты - построить свою цитадель здесь,
за старой границей, от долины Темзы до Сабринского моря, и
удерживать ее против варваров... - я нашаривал нужные мне
слова, отчаянно пытаясь найти самые верные и обдумывая по ходу
дела то, что я говорил. - Что-то, что было бы для всей
остальной Британии не только местом сбора, но тем же, чем
сердце для человека и орел для легиона. Но я должен пойти
другим путем.
Он перестал играть браслетом и поднял на меня глаза. Это
были странные глаза для такого смуглого человека: они были
серыми, как зимний дождь, и, однако, в их глубине таилось
пламя. Но он не сказал ни слова. И поэтому через какое-то время
мне пришлось нащупывать путь дальше без всякой помощи.
- Амброзий, пришло время, когда ты должен вручить мне
деревянный меч и отпустить меня на свободу.
- Я подозревал, что дело именно в этом, - сказал он
после долгого молчания.
- Подозревал? Но почему?
Его лицо, обычно такое неподвижное и замкнутое, вновь на
мгновение осветилось одной из этих редких улыбок.
- Твои глаза слишком ясно показывают, что делается у тебя
на душе, друг мой. Тебе бы следовало научиться воздвигать хоть
какие-то преграды.
Но когда мы с ним взглянули друг на друга, между нами не
было никаких преград. Я сказал:
- Ты - Верховный король, и здесь, на юге, ты, возможно,
действительно сможешь восстановить королевство и вернуть что-то
из нашего наследия; но варвары наседают отовсюду; скотты из
Гибернии опустошают западное побережье, и их поселения
протянулись до самого подножия снежной Ир Виддфы; пикты со
своими дротиками постоянно перескакивают через Стену; на севере
и на востоке боевые ладьи Морских Волков тайком проникают в
эстуарии, подбираясь все ближе и ближе к сердцу страны.
- А что, если я сделаю тебя Dux Britanniorum - герцогом
Британским? - спросил Амброзий.
- Я все равно останусь одним из твоих людей и буду
выполнять твои приказы. Неужели ты не понимаешь? Британия
снова, как и до прихода римских Орлов, раздроблена на множество
мелких королевств; если я буду сохранять верность какому-то
одному королю, пусть даже тебе, остальная часть страны падет
под натиском варваров. Амброзий, я всегда останусь твоим в том
смысле, в каком сын, начинающий самостоятельную жизнь, остается
сыном своего отца. Всегда, в любом более общем деле, я буду
выполнять отведенную мне роль, не щадя своих сил; и если
настанет день, когда без моей помощи ты не сможешь удержать
захлестнувший тебя поток, я приду, чего бы мне это ни стоило.
Но в остальном я должен быть свободным и независимым, вольным
идти туда, где, по моему мнению, во мне нуждаются сильнее
всего... Если бы я и принял римский титул, то это был бы титул
командира наших мобильных конных отрядов в последние дни Рима
- не Dux, но Comes Britanniorum.
- Значит, граф Британский. Три крыла конницы и полная
свобода, - сказал Амброзий.
- Мне хватило бы и меньшего - трех сотен людей, если бы
они были братством.
- И ты веришь, что с тремя сотнями людей ты сможешь
спасти Британию?
Он не насмехался надо мной, он никогда не насмехался ни
над кем; он просто задавал вопрос.
Но я ответил ему не сразу, потому что я должен был быть
уверенным. Я знал, что стоит мне дать ответ, и я уже не смогу
взять его обратно.
- Я считаю, что если у меня будет три сотни людей на
хороших лошадях, то я смогу отбросить варваров от наших границ
хотя бы на некоторое время, - сказал я наконец. - А что
касается спасения Британии... я видел этой осенью, как улетают
дикие гуси, и кто сможет вернуть их назад? Уже более ста лет мы
пытаемся перекрыть этот саксонский поток; более тридцати минуло
с тех пор, как последние римские отряды покинули Британию. Как
ты думаешь, сколько пройдет времени, прежде чем тьма
окончательно сомкнется над нами?
Такого я не сказал бы никому, кроме Амброзия.
И он ответил мне так, как, я думаю, не ответил бы никому
другому.
- Бог знает. Если мы с тобой хорошо сделаем свою работу,
может быть, еще лет сто.
снова хлопнула ставня, и где-то вдали послышался
приглушенный взрыв смеха. Я сказал:
- Но почему бы тогда нам не сдаться сейчас и не покончить
со всем этим? Так будет меньше сожженных городов, меньше убитых
людей. Почему мы продолжаем бороться? Почему просто не
подчинимся и не позволим прийти тому, что идет на нас? Говорят,
что утонуть легче, когда не сопротивляешься.
- Из-за идеи, - сказал Амброзий, начиная снова играть
браслетом-драконом, но его глаза улыбались в свете пламени, и,
я думаю, мои улыбались ему в ответ. - Просто из-за идеи, из-за
идеала, из-за мечты.
Я заметил:
- Возможно, мечта - это лучшее, за что стоит умереть.
После этого мы оба некоторое время молчали. Потом Амброзий
сказал:
- Пододвинь сюда табурет. Похоже, нам с тобой не до сна,
и, без сомнения, у нас есть о чем поговорить.
И я понял, что какая-то часть моей жизни закрылась за моей
спиной и что впереди меня ждет новый порядок вещей.
Я подтащил к себе табурет со скрещенными антилопьими
ножками - он был крепче, чем казался на первый взгляд, - и
сел. И мы продолжали молчать. И снова тишину прервал Амброзий,
который сказал задумчиво:
- Три сотни верховых плюс запасные лошади. Как насчет
обоза?
- Чем меньше он будет, тем лучше. Мы не можем обременять
себя вереницей неуклюжих фургонов, мы должны передвигаться
свободно, как птичья стая. Несколько быстрых повозок с мулами,
для полевой кузни и тяжелой утвари, четыре-шесть десятков
вьючных животных и погонщики - которым придется также
сражаться при необходимости, а на стоянках выполнять
обязанности поваров и конюхов. Младшие из нас должны будут
служить оруженосцами у старших. Что касается остального, то нам
придется самим возить все свое снаряжение, и так долго, как это
потребуется, а пропитание искать на местах.
- Это может сделать тебя непопулярным в тех местах, где
ты будешь искать пропитание.
- Если люди хотят сохранить крыши на своих овинах, они
должны заплатить частью хранящегося там зерна, - ответил я.
Это был первый из множества раз, когда мне пришлось говорить
примерно эти же слова.
Он поглядел на меня, слегка приподняв одну бровь.
- У тебя все разложено по полочкам.
- Я думал об этом в течение многих ночей.
- Итак. Три сотни вооруженных всадников с запасными
лошадьми, повозки с мулами, вьючные животные - я так понимаю,
мерины? - со своими конюхами и погонщиками. Ты подумал, откуда
все это возьмется? - он наклонился вперед. - Я не сомневаюсь,
что ты мог бы набрать столько, и даже больше, гораздо больше
людей из рядов нашего войска; вся наша лучшая молодежь и так
бежит за тобой, стоит тебе только св
...Закладка в соц.сетях
