Жанр: История
Меч на закате
... десятков моих людей и пот и кровь остальных,
не дав ничего взамен; но теперь я понял, что просто для него
любовь к Богу имеет совсем другой смысл, чем для меня. И мой
гнев исчез. Я сказал:
- Я тоже по-своему любил Бога, но для этого есть разные
способы. Я никогда не видел пламени на алтаре и не слышал
голосов в священном храме; я люблю людей, которые следуют за
мной, и то, за что мы готовы умереть. Для меня это и есть
способ любить Бога.
Его лицо немного смягчилось, словно его гнев тоже прошел,
и внезапно он показался мне старым и измученным. Но я не
уступил, мы оба не уступили. Через несколько мгновений он
сказал, холодно и устало:
- У нас не достаточно сил, чтобы убедить вас уехать
отсюда, пока вы сами не решите уйти; но даже если бы мы были
так же многочисленны и сильны, как вы, Боже упаси, чтобы мы,
зная, что вы пролили за нас кровь, отказали вам в
гостеприимстве, когда вы его просите. Оставайтесь же и берите
четырех лошадей себе в награду. Мы будем молиться за вас, и
пусть наши молитвы и голод, который будет преследовать нас до
нового урожая, смягчат ваши сердца по отношению к другой общине
в другое время, подобное этому.
Он откинулся назад и старческой, с толстыми венами рукой
сделал знак, что разговор окончен.
Мы оставались эти три дня в своем лагере в монастырском
саду; наши лошади паслись под присмотром на пастбищах среди
болот, а Карадауг, наш оружейник, установил полевую кузницу и
вместе со своим помощником занимался тем, что вставлял
выскочившие заклепки, выправлял вмятины в щитах и шлемах и
заменял поврежденные звенья в кольчугах. К этому времени у нас
было уже довольно много кольчуг, хотя их количество
увеличивалось медленно, поскольку лишь у саксонской знати было
такое снаряжение, так что мы могли пополнить наш запас только
тогда, когда убивали или брали в плен какого-нибудь вождя (и
поэтому захват таких доспехов стал предметом острого
соперничества среди Товарищей, которые носили их, как охотник
зарубку на копье). Остальные по очереди караулили лошадей; и
полеживали растянувшись вокруг костров, зашивая то порванный
ремешок от сандалии, то разрез в кожаной тунике; и беспрестанно
охотились и ставили ловушки, чтобы заполнить наш котел. Но
между нами и братьями больше не было дружбы.
Моим ребятам не очень-то понравилось, когда я рассказал
им, что произошло; Кей, помню, предложил поджечь монастырь в
знак нашего неудовольствия, и некоторые наиболее горячие головы
его поддержали. А когда я отругал его и их, чтобы хоть немного
образумить, он утешился тем, что каждый раз за столом наедался
так, что чуть не лопался, чтобы проделать как можно большую
брешь в монастырских запасах. Братья жили своей собственной
жизнью, то молясь, то занимаясь работами по ферме, и, насколько
это было возможно, не замечали нашего присутствия - все, кроме
брата Луциана и юноши Гуалькмая, которые, как и прежде,
приходили и ухаживали за ранеными. Я знал, что - как и заверил
меня старый инфирмарий еще до того, как начались все
неприятности, - мне не нужно будет беспокоиться о раненых,
когда мы уедем. Они были хорошими людьми, эти братья в
коричневых одеждах, хоть у меня и чесались руки встряхнуть их
так, чтобы внутри их выбритых голов задребезжали зубы. Когда на
третье утро я приказал своему трубачу Просперу подать сигнал
сниматься с лагеря и когда все животные были наконец навьючены
и все готово к отъезду, они вышли вместе с аббатом на двор к
воротам и проводили нас без гнева. Аббат даже благословил меня
на дорогу. Но это было благословение из чувства долга, и в нем
не было теплоты.
Лошади, свежие после трех дней отдыха, переступали
копытами и вскидывали головы. Один из вьючных мулов попытался
укусить соседа за холку и затеял с ним шумную потасовку. Я
повернулся, чтобы вскочить на Ариана, и по дороге поймал
устремленный на меня взгляд послушника Гуалькмая, стоящего за
спинами остальных братьев. Я никогда не видел такого открытого,
такого совершенно беззащитного лица, какое было у Гуалькмая в
эту минуту. Ветер с болот шевелил светлую прядь на его лбу; он
облизнул нижнюю губу, слабо улыбнулся и отвел глаза.
- Гуалькмай, - сказал я, не зная еще толком, что
собираюсь сделать.
Его взгляд снова метнулся ко мне.
- Милорд Артос?
- Ты умеешь ездить верхом?
- Да.
- Тогда едем, лекарь нам пригодится.
Я оставил бы его здесь, чтобы он присоединился к нам потом
вместе с нашими ранеными, но я знал, что Голт и остальные не
будут ни в чем нуждаться на попечении брата Луциана, а если я
не заберу мальчика сейчас, то мне его уже не видать.
- Остановись! Неужели тебе недостаточно четырех наших
лучших лошадей, что ты хочешь взять с собой и наших братьев, -
вскричал аббат и странным жестом - словно хотел защитить
сгрудившихся за его спиной монахов - распростер руки, похожие
из-за широких рукавов на крылья.
- Мальчик всего лишь послушник и все еще может решать
сам! Тебе выбирать, Гуалькмай.
Он медленно оторвал взгляд от моего взгляда и перевел его
на аббата.
- Святой отец, из меня вышел бы плохой монах, потому что
сердцем я был бы в другом месте, - сказал он и, выйдя из толпы
братьев, остановился у моего стремени. - Я твой, милорд Артос,
телом и душой.
И коснулся эфеса моего меча, словно давал клятву.
Аббат запротестовал снова, более горячо, чем раньше, а
потом умолк; его монахи и мои Товарищи, тоже молча, стояли и
наблюдали за происходящим. Но не думаю, чтобы мы с Гуалькмаем
услышали, что именно прокричал старик.
Я сказал:
- Что ж, это хорошо; мне кажется, в тебе есть нечто, что
пригодится нам среди Товарищей.
И повернулся в седле, чтобы приказать паре погонщиков
взнуздать одну из монастырских лошадей и набросить ей на спину
потник.
Пока они это делали, Гуалькмай - так спокойно, точно мы
условились о его отъезде со мной много недель назад, -
принялся затягивать свой ремень из сыромятной кожи и
подвязывать стесняющие движения полы своей одежды.
- У тебя нет ничего, за чем бы ты хотел сходить?
Какой-нибудь узелок с вещами? - спросил я.
- Ничего, кроме того, что на мне. Это помогает
путешествовать налегке.
Он ни разу не оглянулся ни на аббата, ни на кого-либо из
монахов. Кто-то подсадил его, и он устроился поудобнее на
потнике, подобрал повод и, развернув лошадь, встал в строй.
Товарищи один за другим вскочили в седла, и мы со звоном и
топотом выехали из ворот и направились к окраине болот и к
старой дороге легионеров, что шла от Глейна прямо на север, к
Линдуму.
Глава седьмая. Границы
Аббат, что было совершенно естественно, пожаловался на
меня епископу Линдума; но епископ, хоть и ревностный служитель
веры, был маловнушительной фигурой - крикливый, но безобидный,
как землеройка, - и его было нетрудно утихомирить. Тем не
менее, это стало началом враждебных отношений между мной и
церковью, которые продолжались с тех пор почти все время...
Прошло шесть лет, и каждое лето мы проводили в стычках с
Октой Хенгестсоном и его сыном Оиском, который уже достиг того
возраста, когда мог встать во главе войска. Линдум, от которого
во все стороны, словно спицы в колесе, разбегались неухоженные
дороги, был идеальной базой для кампаний тех лет; и там, в
старой крепости Девятого легиона, которую передал в наше
распоряжение герцог Гидарий, мы устроили зимние квартиры и
наносили из них удары на юг, к Глейну и берегам Эстуария
Метариса; на запад, вдоль открытого побережья; и на север,
чтобы загнать Морских Волков обратно в реку Абус.
Тем временем, как я знал, Амброзий создал свой оплот
против Тьмы и удерживал его в борьбе со старым и могущественным
Хенгестом и новым врагом, неким Аэлле, который высадился со
своим боевым флотом к югу от Регнума и стал страшной угрозой
для восточного фланга бриттов. Все это не имело ко мне теперь
никакого отношения; но, тем не менее, мне кажется, что если бы
Амброзий позвал меня, я на время бросил бы все: Гидария,
недоделанную работу, которую потом, вне всякого сомнения,
пришлось бы переделывать заново, - и помчался к нему, на юг.
Но он не позвал, и я продолжал заниматься тем, что было под
рукой.
Это были суровые годы, и не всегда мы возвращались домой с
лаврами победителей; иногда нам оставалось только зализывать
раны. Но к наступлению седьмой осени территория вокруг Линдума
и северная часть иценского побережья были почти очищены и
настолько опасны для саксонского племени, что в течение
какого-то времени их неустойчивые боевые ладьи уже не
приставали к берегу с каждым порывом восточного ветра (в те дни
мы называли его "саксонским"). И мы знали, что когда весной
откроются дороги и придет время снова выступить в поход, пора
будет нанести удар на север, за реку Абус, - по Эбуракуму,
который Окта и его орды сделали своим новым лагерем в древнем
краю бригантов.
Этой осенью умер Кабаль. С тех самых пор, как он
достаточно подрос, я никогда не выезжал на битву без того,
чтобы он не бежал рядом с моим стременем; и все прошлое лето он
сопровождал меня, как делал всегда. Но он был стар, очень стар,
его морда поседела, а тело было покрыто шрамами, и в конце
концов его мужественное сердце не выдержало. Однажды вечером,
лежа, как обычно, у моих ног рядом с очагом в пиршественном
зале, он внезапно поднял голову и посмотрел на меня, словно был
озадачен чем-то, чего не мог понять. Я нагнулся и начал
почесывать мягкую ямочку у него под подбородком, и он негромко
вздохнул и положил голову мне на руку. Даже тогда я не осознал,
что происходит; просто его голова становилась все тяжелее и
тяжелее у меня на ладони, пока я не понял, что пришло время
положить ее наземь.
Потом я вышел на галерею и долго стоял там в темноте,
прислонившись к стене.
Но в конечном счете той осенью у нас было не так много
времени, чтобы горевать над умершим псом.
Несколько вечеров спустя мы снова сидели в зале, в
обеденном зале старой крепости легионеров, в котором на
облупившейся штукатурке над дверью были нарисованы значки и
перечислены титулы злосчастного Девятого легиона. Несколько
собак лежали, растянувшись, вокруг центрального очага - собак,
принадлежащих тому или иному из Товарищей. Я смотрел, как рыжая
сука Фульвия кормит своих щенков, и думал о том, с какой
замечательной легкостью мог бы найти себе другого пса, который
заполнил бы топотом и постукиванием длинных когтей ту тишину,
что ходила за мной по пятам. Но этот пес не был бы Кабалем.
Только судьба могла послать мне другого Кабаля... Ужин был
окончен, и ребята занимались своими обычными вечерними
развлечениями. Двое из них, раздевшись до штанов, устроили по
другую сторону очага борцовский поединок, а другие, собравшись
вокруг, наблюдали за ними, подбадривая их криками. До меня
доносилось тяжелое дыхание борцов и смех и советы зрителей. В
углу, немного в стороне от остальных, сидел, склонившись над
доской для шашек, Гуалькмай, а его противником был мой прежний
оруженосец Флавиан. Они уже давно пристрастились играть в шашки
друг с другом, эти двое, - возможно потому, что играли почти
одинаково плохо. За прошедшие шесть лет мы вытопили из
Гуалькмая весь жир, и теперь он ни в чем не походил на
куропатку - худощавый, жилистый юноша со спокойным лицом.
Хорошо я сделал, подумал я, когда высвистал Гуалькмая из его
монастыря на болотах; его отец был неправ, потому что верхом на
лошади он оказался прекрасным бойцом, хотя в рукопашной хромота
сковывала его движения; но главным образом он проявил себя как
войсковой лекарь, ради чего я его и брал. Не один из Товарищей
был к этому времени обязан ему жизнью. Какие бы ошибки я ни
делал, подбирая себе людей, без сомнения, я не ошибся ни в нем,
ни в Бедуире, ни в Кее. За те годы, что мы провели вместе,
именно эти трое, и никто другой, стали, так сказать, внутренним
ядром Братства.
Кей спал, опершись спиной на одну из скамеек и широко
расставив вытянутые к очагу ноги в черно-малиновых штанах в
клетку. Вскоре он встанет, встряхнется, как пес, так что
зазвенят его яркие стеклянные браслеты и ожерелья, и
неторопливо направится к Улице Женщин в нижний конец города.
Если Кей спал вечером, это в большинстве случаев означало, что
у него есть на ночь какие-то планы и в этих планах есть кое-что
более интересное, чем сон. Некоторые из ребят чинили сбрую или
играли в кости; лениво, урывками, перебрасывались словами или
просто смотрели в огонь, ожидая, пока Бедуир, сидящий на белой
бычьей шкуре у моих ног, запоет снова. Просить у Бедуира песню
или сагу было бесполезно; когда ему хотелось, он пел без
всякого принуждения и так, что даже птицы заслушивались, а
когда не хотелось, то ничто на свете не могло его к этому
принудить.
Уголком глаза я заметил в тенях какое-то движение и,
взглянув в ту сторону, увидел на одной из боковых лавок Голта и
Левина, словно уединившихся в каком-то своем, особом мирке; они
сидели, обняв друг друга за плечи, и пили пиво из одной кружки,
негромко разговаривая и приглушенно смеясь. Такое случается во
время кампаний, когда женщины бывают редки, и каждый командир
об этом знает; но иногда, как с этими двумя, это становится
частью жизни.
Бедуир заметил, куда я смотрю, и, едва слышно
рассмеявшись, сказал:
- Может, это и к лучшему, что нашего доброго епископа
Фелиция здесь нет и что он этого не видит. Церковь в ужасе
воздела бы руки и начала бы говорить о смертном грехе.
- Смертный грех... Ну что ж, мы с церковью редко
сходились во мнениях за эти шесть или сколько-то там лет. Если
это доставляет ребятам удовольствие и поддерживает их в хорошей
боевой форме...
Потому что это действительно поддерживало их в хорошей
боевой форме: каждый старался быть достойным другого, дать ему
повод гордиться своим другом; а я уже знавал случаи, когда
любовь белокурой девушки делала жизнь слишком сладкой и лишала
воли руку, держащую меч.
- Дай мне целый эскадрон таких грешников - лишь бы они
были молоды - и я не стану жаловаться.
- А что будет, когда они состарятся/
- Они не состарятся, - ответил я. - Пламя горит слишком
ярко.
И почувствовал печаль, которую, думаю, чувствуют время от
времени все командиры, когда оглядываются вокруг и видят людей,
откликающихся на их боевые трубы; печаль по юношам, которые
никогда не состарятся...
Вдоль галереи послышались торопливые шаги, и в дверях
появился стоявший на страже Овэйн (мы всегда выставляли легкий
дозор, будь то в лагере или на зимних квартирах, особенно с тех
пор, как Амброзий сообщил мне, что Хенгест собирает боевой флот
в устье реки Тамезис).
- Артос, вернулся один из разведчиков, и с ним еще
какой-то человек. Они хотят немедленно поговорить с тобой.
- Иду, - сказал я, - Бедуир, прибереги следующую песню
до тех пор, пока я не вернусь, - и, встав, вышел вместе с
Овэйном в осеннюю темноту галереи.
Оба посетителя ждали меня в часовне, где легионеры
когда-то хранили своего Орла, свои алтари и свою казну. Мы
теперь тоже держали здесь казну и списки личного состава, а в
углу стоял на своем раскрашенном древке Алый Дракон; и именно
здесь я обычно принимал всех разведчиков и посыльных, которые к
нам приходили. Разведчика я знал уже давно: он был одним из
охотников Гидария и в северных болотах чувствовал себя как на
собственной грядке с бобами; маленький человечек, похожий на
хорька, но абсолютно надежный. Второй был мне незнаком -
высокий юноша с раскрашенным боевым щитом, который выдавал в
нем бриганта, и золотой гривной вождя на шее (подобно моим
соплеменникам в горах, народы Северных болот вернулись к старым
обычаям как в одежде, так и во многом другом с тех пор, как
ушли легионы). Я выслушал их сообщение, и когда они закончили,
отправил их поесть и выспаться, потому что они совершенно
очевидно были чересчур измотаны, чтобы составить нам компанию
этим вечером. Потом я снова пошел в обеденный зал и вызвал
оттуда Бедуира и Кея.
Мы вместе вернулись в часовню, и Кей, все еще зевая
спросонья, пинком прикрыл за собой дверь.
- Ну? - проворчал он. - Что скажешь? Я как раз
собирался пойти в город.
Кей обычно просыпался в ворчливом расположении духа.
- Долго я вас не задержу, - пообещал я. - У тебя еще
останется значительная часть ночи. И пока ты будешь со своей
Кордаэллой или Лалагой, или как ее там зовут на этот раз,
можешь с ней попрощаться.
Его глаза полностью раскрылись, а настроение улучшилось
прямо на глазах.
- Ну-ну! Значит, вот так?
А Бедуир, который вышел прямо вместе со своей арфой и
теперь, прислонившись к стене, наблюдал за нами, ударил по
струнам, извлекая небольшой фонтанчик нот, очень похожий на
восклицание.
- Вот так. Похоже, мы здесь слишком хорошо поработали для
душевного спокойствия графа Хенгеста. Он пришел на помощь
своему сыну - высадился на побережье к северу от Абуса и
направляется к Эбуракуму.
- Значит, вот для чего он собирал свой боевой флот, -
сказал Бедуир. И я кивнул.
Кей поддернул пояс с мечом.
- И мы теперь выступаем на север им навстречу.
- Да.
Бедуир сказал:
- Этим летом уже довольно поздно начинать новую кампанию.
- Я знаю. И мне сдается, что Хенгест это знает тоже и
делает на это ставку.
Я начал расхаживать взад-вперед по небольшому помещению;
четыре шага от окна до двери, четыре шага обратно - мне всегда
было легче думать на ходу.
- Если мы сейчас оставим его в покое и у него будет целая
зима, чтобы укрепить свои позиции, весной с ним будет гораздо
труднее справиться; к тому же всегда есть риск, что он может
сделать первый ход и сам напасть на нас. У нас остается еще
месяц возможной благоприятной погоды - если нам повезет. Нам
придется пойти на риск, что погода может испортиться рано.
- Ну что ж, полагаю, в Эбуракуме будут девушки, -
философски заметил Кей.
Бедуир вздернул свою летящую бровь, и в его голосе
задрожал смех.
- Тебя устраивает любая девушка, братец Кей? Любая
девушка в любом городе?
- Любая девушка, лишь бы она была теплой и податливой, -
наш счастливчик повернулся ко мне. - Что скажешь, Артос?
- Как скоро мы сможем выступить?
- Через три дня, - ответили они хором, а Кей добавил:
- Это относится к Товарищам; а люди Гидария - кто может
сказать?
Я смотрел на Бедуира. Его пальцы все еще лежали на струнах
арфы, но она молчала. Он поднял глаза, и его взгляд встретился
с моим, серьезный и задумчивый под этими странно сочетающимися
бровями.
- Кто может сказать? Гидарий, полагаю. Но в душе я
спрашиваю себя, а можем ли мы вообще рассчитывать на людей из
Линдума.
Я тоже спрашивал себя об этом. Все последние годы на
побережье мы сражались бок о бок; разношерстные отряды Гидария
действовали как копейщики и конные лучники - их крепкие
надежные лошадки хорошо подходили для этой цели и для разведки,
хотя в атаке им не хватало веса; и мы знали друг друга
настолько хорошо, насколько это вообще возможно для людей,
которые вместе провели в сражениях более семи лет. Я сомневался
не в них, а в самом Гидарии.
- Тут уж будь что будет, - сказал я. - Дай знать
остальным, и принимайтесь за дело, Бедуир. Теперь мне нужно
пойти поговорить с Гидарием, но через час я вернусь.
- А я? - спросил Кей; его большие пальцы были, как и
обычно, засунуты за пояс.
- Иди попрощайся с Лалагой. Утром можешь взять на себя
двойную долю работы, чтобы уравнять счет.
Я вышел через главные ворота лагеря, слыша, как он уже
начинает шевелиться и гудеть за моей спиной, и пересек улицу по
направлению к старому дворцу коменданта, стоящему рядом с
форумом. От реки, с прибрежных болот, на нижнюю часть города
наползал горьковатый сентябрьский туман, и фонарь, который
висел у входа в парадный вход Гидария, проливал желтую лужицу
света на пожелтевшие тополиные листья, нанесенные ветром через
порог. Было действительно опасно поздно выступать в новый
поход.
Я разбудил привратника, мирно дремавшего рядом с пустым
кувшином из-под пива, и сказал ему, что мне необходимо
переговорить с герцогом Гидарием.
Гидарий проводил вечер в своих личных покоях вместе с
женой и дочерьми. Когда после сводящей с ума задержки меня
ввели в комнату, она показалась мне очень светлой от свечей,
очень теплой от жаровни, стоящей в самом центре и окруженной
ясным алым сиянием, и очень тесной от множества девушек.
Гидарий, который возлежал на обеденном ложе с изголовьем в
форме волчьей головы и у ног которого подобающим образом сидела
его жена, внешне очень походил на римлянина: его одутловатое
лицо было тщательно выбрито, немногие сохранившиеся на голове
волосы коротко подстрижены, маленькое тельце с заметным брюшком
облачено в римскую тунику из тонкой белой шерсти; а платье его
жены было перепоясано крест-накрест в классической манере, как
уже почти не носили женщины, даже когда я был ребенком. Когда я
видел Гидария, меня всегда удивляло, что он - после того, как
несколько поколений его предков были магистратами или даже
губернаторами провинций, - вернулся к титулу герцога,
принадлежавшему им до прихода Орлов. Да, это случалось с
другими людьми в разных частях Британии по мере того, как наши
изначальные государства просыпались от спячки после многих лет,
проведенных под властью Рима; но не с теми, кто все еще носил
римские туники, клялся римскими богами и ужинал, украсив лысую
голову венком из розмарина и осенних фиалок, - как это явно
делал Гидарий, потому что остатки этого венка все еще висели у
него над ушами.
При моем появлении он поднял глаза и любезно кивнул.
- А, милорд Арториус. Мне очень жаль, что тебя заставили
ждать, но ты же знаешь, как это бывает, - нам необходимо время
от времени сбросить с плеч ярмо государственных забот; ко мне
всегда трудно пробиться, когда я провожу тихий часок в кругу
семьи.
- Я знаю, как это бывает, - согласился я. - Но у меня
срочное дело. Иначе бы я не нарушил твой покой.
Он какое-то мгновение пристально смотрел на меня, потом
сделал несколько прогоняющих движений в сторону своих женщин,
которые уже неуверенно поднялись на ноги; и они заторопились
прочь, оставив за собой недоигранную партию в шашки, лоскут
какой-то мягкой вышитой ткани, в котором сверкала иголка, -
весь этот милый хлам, который собирается там, где побывали
женщины.
Когда они вышли и тяжелый занавес закрыл дверной проем у
них за спиной, Гидарий спустил ноги на пол и сел прямо.
- Ну? Ну-ну? Что такое?
Я подошел к нему.
- Герцог Гидарий, менее часа назад я получил сообщение,
что граф Хенгест прибыл на север на помощь своим родичам; он
высадился за Абусом и направляется к Эбуракуму.
Он потрясенно взглянул на меня, а потом к его покрытым
пятнами щекам прихлынула кровь.
- Ты получил? Почему это сообщение не принесли первым
делом ко мне?
- Это происходит за пределами твоих границ, - сказал я
ему. - Но я - граф Британский, и потому мои границы шире
твоих.
Это было глупо, потому что мне следовало попытаться
расположить его к себе, но в этом человеке было нечто такое,
что всегда, с самого первого дня, как я вошел в Линдум,
заставляло меня ощетиниваться; и годы, в течение которых я
пытался действовать с ним заодно, ничего не исправили. Но,
честно говоря, не думаю, чтобы что-нибудь изменилось, даже если
бы я ползал перед ним на брюхе.
Он издал горлом какие-то звуки, но потом, видимо, решил
пропустить все мимо ушей и только брюзгливо сказал:
- Ну-ну, говорят, молодые псы лают громче всех. Да будь
ты хоть самим Александром, но только пододвинь сюда этот
табурет и сядь. У меня начинает болеть шея, когда я пытаюсь
говорить с тобой, а ты возвышаешься надо мной, точно сосна.
Я сделал, как он просил, а потом продолжил то, что хотел
сказать.
- Я пришел, чтобы сообщить тебе об этом и о том, что
через три дня я выступаю на север.
Тут уж он уставился на меня всерьез, и его лоб прорезали
морщины.
- Этим летом уже слишком поздно начинать новую кампанию,
- сказал он точно так же, как Бедуир.
- Почти, но не совсем.
Он пожал плечами.
- Тебе лучше знать; как ты и говорил, - ты - граф
Британский. Что ж, думаю, если ты сможешь покончить со всем
этим одной короткой доброй стычкой, то успеешь вернуться и
уютно устроиться на зимних квартирах прежде, чем установится
плохая погода.
- Герцог Гидарий, мы не вернемся ни до того, как начнется
зима, ни после, - сказал я.
Он посмотрел на меня; его челюсть отвисла.
- Не... вернетесь?
- Не вернемся.
Он постарел на глазах, словно под его кожей стало меньше
плоти. Я нагнулся к нему, стараясь говорить убедительно.
- Ты же знаешь, что в любом случае мы собирались уйти
весной; а зимой у тебя не будет никаких беспокойств с Морскими
Волками. Чем же тогда хуже то, что мы уходим сейчас?
- Следующая весна будет еще только через полгода, - он
едва заметно, беспомощно развел руками. - Наверно, я надеялся,
что ты передумаешь прежде, чем подойдет время.
Я покачал головой.
- У тебя есть два хороших военачальника, в Крэдоке и
Гераникусе, и я обучил твоих людей. Когда я пришел сюда, они
были отважны, но
...Закладка в соц.сетях
