Жанр: История
Меч на закате
...и; сквозь качающуюся,
воющую, обезумевшую толпу, люди в которой сражались теперь уже
не с нами, а друг с другом; и за спинами сопротивляющегося
саксонского арьергарда нашему взору открылась безжизненная,
прямая главная улица Эбуракума.
И в этот момент я даже сквозь одуряющий рев битвы услышал
высокий, волчий, леденящий кровь в жилах вой - боевой клич
Темного Народца; и айрак метнулся вперед, устремляясь со своим
кинжалом в клокочущую массу воинов. Он не мог и думать о том,
чтобы пробиться сквозь них, он снова следовал обычаям своего
племени, которое верит, что победу можно купить сознательной и
добровольной жертвой. И с этой верой он бросился на
неприятельские копья. Поистине, этот маленький человечек съел
храбрость своего отца - или, может быть, у него было
достаточно своей собственной.
- Давайте, ребята! - закричал я. - Ко мне! Следуйте за
Айраком! Следуйте за мной к цели!
И охотничий рог подхватил этот клич. Прямо перед собой я
увидел среди немногих оставшихся в живых дружинников
исполинскую фигуру Окты Хенгестона; его волосы слиплись от
крови, вытекшей из раны на голове, и кровь же, словно ржавчина,
покрывала бурыми пятнами кольчугу на его плечах и груди. Щит он
потерял или отшвырнул прочь. Я бросил Ариана на него, а он с
пронзительным, вызывающим криком прыгнул мне навстречу; и когда
он взмахнул мечом, я на какой-то миг увидел его глаза, словно
горящие серо-зеленым пламенем. Острие моего копья ударило его в
изгиб сильного горла над золотой гривной. Кровь брызнула
струей, и я увидел, как его глаза расширились, словно от
изумления; а потом он, не издав ни звука, рухнул навзничь среди
своих дружинников.
После этого мужество оставило саксов, и они начали
отступать быстрее.
Кто-то поджег кровлю на одной из саксонских хибарок, и
огонь быстро распространился, подгоняемый свежим вечерним
ветром, который переносил клочки пылающей соломы с одной крыши
на другую; над широкой улицей, теперь почти наполовину
заваленной кучами мусора, начал собираться дым; высокая белая
базилика, стоящая, как утес, над похожим на воронье гнездо
скоплением варварских лачуг, потемнела, затянутая его ползучими
клубами, и его едкий запах перехватывал нам горло. Рядом со
мной, прямо под копытами лошадей Товарищей, бежали люди с самым
невероятным оружием в руках и с невольничьими ошейниками на
шее... А потом Морские Волки дрогнули и покатились назад, и
битва закончилась, и началась охота.
Позже, когда пожар был уже наполовину потушен, я сидел в
центре форума на бортике ограды богато украшенного фонтана, на
руке у меня висел повод Ариановой уздечки, и я ждал, пока
старый жеребец утолит жажду, а тем временем конница, пехота и
воины в боевой раскраске рыскали по всему Эбуракуму в поисках
бежавших саксов, а Кей с небольшим отрядом легкой конницы летел
следом за другими беглецами в сторону побережья; и вокруг меня
кипел ревущий поток победы. Рядом со мной стоял рослый человек.
Я видел его в первых рядах неистовой толпы, напавшей на ворота;
он был светловолос, точно какой-нибудь сакс, но его шею
охватывал серый железный невольничий ошейник, а в руках у него
был обнаженный меч, который он заботливо чистил пучком травы,
вырванным у основания фонтана.
- Кем бы ты ни был, друг, я должен поблагодарить тебя.
Мой собственный голос, тяжело и хрипло прозвучавший в моих
ушах, заставил меня очнуться.
- Что до того, кто я такой, так я - кузнец Джейсон; и
вот потому-то у меня в руках это, а не выдернутая из плетня
жердь или мясницкий нож. А тот парень, - он указал клинком на
другого человека, который шел мимо, пошатываясь под тяжестью
большого кувшина с вином, - был учетчиком зерна в городском
хранилище; а это Сильвианий, у которого была своя собственная
земля и целая комната книг для чтения... а вот это Хелен, наша
золотая Хелен.
Посмотрев в ту сторону, куда он указывал, я распознал
женщину, которую тоже видел в самой гуще сражения.
- Морские Волки обращались с ней, как с обыкновенной
шлюхой, и ей это не очень-то нравилось, ведь она в течение
десяти и более лет была хозяйкой собственного дома с девушками.
Теперь-то, как видишь, почти все мы - невольники, - он
коснулся рукой обруча у себя на шее. - Прекрасная свита для
графа Британского, не так ли?
- Прекрасная свита, - согласился я. - Что касается
невольничьих ошейников, то, без сомнения, ты сможешь с ними
разделаться, кузнец Джейсон, и мои оружейники тебе помогут.
Если бы не ты и твое войско, то большая часть наших отрядов, по
всей вероятности, выла бы сегодня под воротами Эбуракума, а я и
мой авангард лежали бы, изрубленные в кровавые ошметки, в
уличных канавах, - я взглянул на него. Он явно был вождем
этого отряда оборванцев. - Как тебе это удалось?
Он пожал могучими плечами.
- У нас были планы - два или три - и мы должны были
действовать по ним в зависимости от того, какой из них
покажется нам лучшим в данный момент; составлять их было одно
удовольствие. Нам стало легче сходиться вместе после того, как
столько наших хозяев отправилось на военную тропу; и легче было
убежать, когда этот данный момент пришел. Сначала мы собирались
просто вырваться на свободу, но потом, когда до нас дошли слухи
об их поражении и о смерти Хенгеста, мы догадались, что должно
произойти, и подумали, что сначала маленько обождем, а уж потом
вырвемся на свободу и тогда присоединимся к тебе или протянем
тебе дружескую руку изнутри - как придется.
- Думаю, это был твой план.
Смелость такого решения хорошо сочеталась с его твердо
сжатым ртом.
- Мой и Хелен, - он указал подбородком на женщину в
ярких лохмотьях и стеклянных браслетах, которая повернулась на
ходу, чтобы стрельнуть подведенными глазами в сторону
ближайшего из Товарищей. - Хелен - это сокровище, а не
девушка. Она стоит десятерых таких, как мы, и ей не очень-то
нравится, когда ее перебрасывают от одного похотливого кабана к
другому без всяких там позволений или извинений, и это после
того, как она столько времени была полноправной хозяйкой дома,
- он хохотнул; это был теплый веселый рокот под золотистым
пушком у него на груди. - Это ей пришло в голову караулить
твое появление, посылая то одну, то другую девушку отнести
наверх какую-нибудь еду и кувшин с пивом и полюбезничать с
часовым на стенах. И когда поднялся крик, и девушка, что была в
тот момент наверху, слетела вниз, вереща, что ты уже наступаешь
Морским Волкам на пятки, мы поняли, что настал момент приводить
наши планы в действие. К этому времени мы по большей части
лежали затаившись в кустах в старом монастырском саду, а
кое-кто из нас тайком поднялся на вал и расправился со стоящими
там дозорными..., - он сделал легкое, жуткое колющее движение
большими пальцами. - Это достаточно легко, если тебе удается
подобраться к своей жертве так близко, чтобы ударить ее в
затылок прежде, чем она тебя услышит. Их было не очень много,
но их оружие добавило кое-что к нашим запасам. К этому времени
первые из Морских Волков уже добежали до моста, а остальное ты
знаешь.
- Остальное я знаю.
- Если вдуматься, достаточно просто.
- Если вдуматься, - отозвался я, и мы обменялись
удовлетворенным взглядом.
Все это время по городу - то ближе, то дальше - шла
охота, и ветер то и дело доносил до нас вонь потухшего пожара.
По заросшей травой улице прозвучали торопливые шаги, и когда я
обернулся, со мной рядом остановился Флавиан.
- Оиску удалось уйти, сир, - сказал он. Он был черным от
дыма и не очень твердо держался на ногах, но сумел отдать
старый гордый салют легионеров с необычайной четкостью. - Мы
вывернули наизнанку весь город, но о нем не было ни слуху, ни
духу.
Я устало пожал плечами.
- А-а, ладно; мне хотелось бы довести охоту до конца и
прикончить весь выводок, но думаю, что два поколения из трех -
На следующий день мы выехали к побережью, оставив Кабаля
кантиям, то разделываться с ним придется Амброзию - или нам
как-нибудь в другой раз... Тут ничего не поделаешь, Малек.
- Да, сир, - отозвался Флавиан, а потом быстро добавил:
- Сир, тут еще кое-что. В одном из домов там, у восточных
ворот, мы нашли мальчишку. Мы думаем, что он принадлежит к их
знати.
- Тогда почему бы они бросили его здесь? Он ранен?
- Нет, сир, он...
- Так что же? Приведи его сюда.
Какое-то мгновение он упрямо молчал, а потом сказал:
- Я думаю, может быть... Я думаю, тебе следовало бы пойти
самому, сир.
Я бросил на него удивленный и вопрошающий взгляд и
поднялся на ноги.
- Хорошо, я пойду, - я ненадолго положил руку на плечо
рослого кузнеца. - Попозже я хотел бы поговорить со всем твоим
отрядом. А пока доставь ваших раненых к моему лекарю Гуалькмаю;
любой из моих людей скажет тебе, где его найти.
Я подозвал к себе одного из Товарищей, который как раз
проходил мимо, и передал ему Ариана, в последний раз похлопав
жеребца по влажной, поникшей шее; потом повернулся к арке
форума и вместе с пристроившимся сзади Флавианом вышел на
главную улицу.
- Говоришь, у восточных ворот?
- На узкой улочке совсем рядом с ними.
Мы пошли дальше в молчании. Улица, на которой среди
облупившихся стен римского города теснились дымящиеся хибарки
саксов, казалась странно пустой - потому что охота
переместилась в дальний конец города и обнаружила
зернохранилище - то есть, на ней не было живых. Тел,
распластавшихся темными пятнами в сиянии гневного заката, там
было достаточно. Один раз мимо нас прошла группа плачущих
женщин и детей, которых мои люди гнали в сторону старой
крепости, где их было легче держать под стражей, чем в городе;
но их было немного - даже их. Довольно большому числу, думаю,
удалось бежать, и они, должно быть, направлялись к побережью;
что касается остальных, то этим пламенным золотистым вечером в
Эбуракуме было что-то вроде побоища. Что ж, это могло научить
прибрежные поселения бояться Бога, а заодно и Артоса Медведя...
Мы подошли к узкой улочке у самых восточных ворот,
свернули в нее, и в тот же миг свирепые лучи заката исчезли,
словно отрезанные ножом, и на нас нахлынули холодные воды
сумерек. Где-то в середине улицы в открытом дверном проеме
виднелся проблеск шафранного света, уже расплывающегося поперек
дороги неярким желтым пятном. У двери стояло несколько
Товарищей; они расступились в молчании неимоверно усталых
людей, чтобы дать мне дорогу. Кто-то принес факел, зажженный, я
думаю, от тлеющей крыши или чьего-то брошенного очага; и в его
свете я увидел, что пол у меня под ногами, хоть и белый от
птичьего помета, падающего из прилепившихся под дырявой крышей
ласточкиных гнезд, выложен тонкой мозаикой, а на
оштукатуренных, вонючих стенах проступают не только пятна
сырости, но и следы краски. Сбоку от меня была другая открытая
дверь, и рядом с ней стоял один из Воинов Голубого Щита. Я
взглянул на Флавиана, потом повернулся и прошел туда; человек с
факелом последовал за мной.
Комната была довольно маленькой, но все равно самодельный
факел оставлял стены в тени, и когда тот, кто держал его,
поднял руку, весь свет сосредоточился на двух фигурах в центре.
На низкой кровати с соломенным тюфяком лежала женщина; женщина,
скрытая длинными прямыми складками пунцового платья, с
мерцающим на голове золотым королевским венцом. А рядом,
согнувшись над ней, сидел мальчик лет четырнадцати, одна рука
которого оборонительным жестом прикрывала ее тело. На один
кратчайший миг - один удар крыла - эта сцена застыла в сердце
тишины, как пчела внутри слезы янтаря. Потом, когда я вошел,
мальчишка вскочил на ноги, словно дикий звереныш, и рывком
повернулся ко мне. Но женщина не шевельнулась, не дрогнула под
прямыми складками пунцового платья, которые сбегали, ровные,
как желобки на колонне, от белой шеи до неподвижных ступней.
- Не прикасайтесь к ней! - проговорил он сквозь зубы. Я
редко видел, чтобы кто-нибудь делал это по-настоящему, но у
мальчишки это получилось. У него были белые, крепкие зубы, и
мне показалось, что я смотрю на какое-то красивое, полное сил
дикое животное, которое в любой момент может вцепиться мне в
горло.
- Не смей к ней прикасаться!
И в тот момент я даже не осознал, что он говорит на - в
некотором роде - британском языке.
Я медленно двинулся вперед, держа ладони открытыми и
опущенными вдоль бедер.
- Я не прикоснусь к ней.
Я стоял, глядя на женщину, слыша далекий шум города и
гудение голосов за дверью; слыша быстрое, прерывистое дыхание
стоящего рядом со мной мальчишки; и в глубине, более
могущественную, чем все остальное, - тишину этой комнаты.
Знатная дама, мертвая и убранная для погребального костра, в
своем самом роскошном платье и с золотым венцом своего
достоинства на голове. Дама, судя по ее виду, из королевской
семьи своего народа; и необыкновенно красивая женщина. она не
была молода. Это нелегко - определять года умерших, потому что
иной раз на лицо возвращается юность, иной раз приходит
старость; но свет факела сиял на рассыпанных по подушке волосах
спелыми переливами пшеничного поля в низких лучах закатного
солнца - хотя там были и серые нити, в этом сиянии; и ни
изможденность, оставленная долгой лихорадкой, ни первые, едва
заметные пятна смерти под глазами и у крыльев выгнутых ноздрей
не могли омрачить красоту ее лица или смягчить его полную
безжалостность. Ее глаза были подобающим образом закрыты, но
пока я смотрел на нее, во мне росло убеждение, что, открытые,
они были бы такими же зеленовато-серыми, как другие глаза, что
я видел недавно. Я никогда не встречал ее раньше, в этом я был
так же уверен, как и тогда, с Игерной. Но я был рад, что эти
глаза закрыты; мне было бы неприятно увидеть их: в них могло
быть слишком много власти - и власти недоброй. Внезапно и без
каких бы то ни было видимых причин я вспомнил, как старый
Аквила описывал мне леди Роуэн, которую он однажды, в свою
бытность пленником, видел при дворе ее отца. "Ведьма, золотая
ведьма в пунцовом платье". Леди Роуэн, дочь графа Хенгеста,
которая так приворожила Вортигерна Рыжего Лиса, что ради нее он
бросил свою жену, - а затем использовала свою власть над ним
против него и в интересах своего отца. Леди Роуэн, которая,
когда для Вортигерна наступили дни изгнания и позора, предала
его и вернулась к своему народу, - но, как говорили, не
раньше, чем зачала от него сына.
Я повернулся и взглянул на мальчика, который стоял, широко
расставив ноги и по-прежнему, насколько возможно, заслоняя ее
от меня своим телом, и обнаружил, что смотрю в глаза,
серо-зеленые, как мелководье в пасмурный день, - глаза
Хенгеста, хотя они были выбиты и залиты кровью в последний раз,
когда я их видел; глаза Окты, сверкающие на меня из-под белого
бунчука всего лишь этим вечером, за мгновение до того, как я
нанес удар. Но волосы мальчика были темнее, чем у них, темнее,
чем у его матери; они были огненно-рыжими, как лисья шкура.
Так что я знал ответ на свой вопрос уже тогда, когда его
задавал.
- Кто ты?
- Я - Сердик, сын Вортигерна, короля Британии. А леди
Роуэн, которая была моей матерью, была дочерью графа Хенгеста
из народа ютов.
Он говорил ровным тоном, тоном мальчика, который отчаянно
боится, что его голос может сорваться.
- И что же ты здесь делаешь, Сердик, сын Вортигерна?
- Я сижу со своей матерью.
- Тебе придется придумать более правдоподобную историю.
Оиску благополучно удалось уйти; и неужели ты хочешь, чтобы я
поверил, что люди из твоего собственного племени, племени твоей
матери, оставили бы тебя здесь во власти Артоса Медведя?
Он был мужественным пареньком; я видел, что он отчаянно
боится меня, но взгляд странных серо-зеленых глаз ни разу не
поколебался, а голова над узкой золотой гривной, окружавшей его
шею, была откинута назад.
- Не оставили бы, если бы знали. В такой суматохе, какая
тут была, очень легко ускользнуть в сторону. Они будут думать,
что я убит, не более того.
- Твоя мать мертва, - сказал я после некоторого
молчания. - Ты ведь знаешь это, не так ли?
- Она умерла вчера. Я видел, как ее готовили к костру.
Его голос был тверже, чем когда бы то ни было.
- тогда чего ты думал добиться, оставаясь здесь?
На этот раз ответ был, как прыжок выпустившего когти
дикого зверя, каким он казался мне вначале.
- Я надеялся, что смогу охранять ее еще хоть какое-то
время. Я надеялся, что смогу убить по меньшей мере одного из
вас и, может быть, поджечь дом, прежде чем вам удастся
добраться до нее с вашими мерзкими обычаями; но вы действовали
слишком быстро для меня, - его рука дернулась к поясу, где
должна была быть рукоять его кинжала, а потом упала снова. -
Ты, что, думаешь, я не знаю, как отвратительно вы, христиане,
поступаете с телами умерших? Думаешь, я не знаю о плоти и чаше
крови и о том, как вы вкушаете вашего Бога?
И едва успев договорить, он вдруг набросился на меня,
словно хотел разорвать мне горло.
Я перехватил его и удержал, придавливая его к себе и
прижимая ему руки к бокам; слыша за спиной возбужденные голоса
и быстрый топот шагов.
- Уйдите, черт бы вас побрал! - бросил я голосам и
шагам. Я прижимал мальчишку к себе так сильно, как только
осмеливался. Я боялся бить его. Я всегда боялся бить людей;
удар мог причинить слишком много вреда. Он сопротивлялся у меня
в руках, как дикая кошка. Один раз ему удалось нагнуть голову,
и он впился зубами мне в руку и не разжимал их; но его
сопротивление становилось все слабее, потому что ему нечем было
дышать. Я почувствовал, как его молодая грудь сражается за
воздух, упираясь мне в ребра, и еще сильнее прижал его к себе.
- Прекрати это, ты, юный идиот! Прекрати, или мне
придется сделать тебе больно.
Но мои слова не дошли до его сознания.
А потом он внезапно обмяк у меня в руках, почти теряя
сознание; я медленно ослабил хватку, позволяя ему втянуть
воздух в легкие, и когда он смог снова держаться на ногах,
отстранил его на длину вытянутой руки. Теперь он стоял
достаточно спокойно, переводя дыхание глубокими, тяжелыми
всхлипами, но я подозревал, что мне достаточно будет полностью
разжать руки, и в следующее мгновение он снова вцепится мне в
горло. И вдруг, глядя в это угрюмое, каменное лицо, я понял,
что мог бы любить этого мальчика, если бы он был моим сыном.
Этого мальчика, а не того сына, которого, как я знал в
сокровенных тайниках своей души, воспитывала для меня другая
ведьма среди моих родных гор. И мне действительно кажется, что
в это одно мгновение мы оба испытали друг к другу чувство,
близкое к любви, - настолько странны, и своенравны, и ужасны
пути человеческого сердца.
Это мгновение прошло.
- Кто сказал тебе это? - спросил я. - Насчет плоти и
крови?
Он сделал один долгий судорожный вдох, и ему удалось
совладать со своим срывающимся дыханием.
- Моя мать. Но все знают, что это правда.
- послушай... послушай меня, Сердик, и поверь мне: это
неправда в том смысле, в каком ты это понимаешь. Твоя мать...
ошибалась.
- Я не верю тебе.
- Ты должен поверить. В любой религии есть таинства; ты,
наверно, уже достаточно взрослый, чтобы быть посвященным в
таинства своей. Когда мы, называющие себя христианами, вкушаем
своего Бога, мы едим хлеб и пьем вино; остальное - это
таинство. Но перед таинством хлеб бывает просто хлебом, как
всякий другой хлеб, а вино - просто вином, как всякое другое
вино.
- Это легко сказать.
- Это правда. В наших руках с телом твоей матери ничего
не случится.
- Это тоже легко сказать, - но мне показалось, что в его
глазах появился проблеск неуверенности. - Как я могу узнать,
что это правда?
- Я не могу дать тебе никаких доказательств, кроме моего
слова. Если хочешь, я поклянусь.
Какое-то мгновение он молчал, потом спросил:
- На чем?
- На клинке и эфесе моего меча.
- Меча, который должен загнать меня и мой народ в море?
- Это не делает его менее священным для меня.
Одно долгое мгновение он молчал, глядя мне прямо в глаза.
Потом я отпустил его, вытащил меч из ножен и дал клятву. В
свете факелов в сердце огромного аметиста проснулась сияющая
фиолетовая звезда.
- Это печать моего прадеда, Магнуса Максимуса, императора
Британии, - сказал я, покончив с клятвой, и вложил меч обратно
в ножны; и Сердик проводил взглядом огромный камень, а потом
снова поднял глаза на мое лицо; в них был какой-то странный
вызов и что-то еще - странное дальнозоркое выражение, словно
он смотрел на расстояние не в пространстве, а во времени. Но он
не произнес ни слова.
- А теперь мне пора идти, - сказал я.
Он сглотнул - и внезапно перестал быть мужчиной и снова
стал мальчиком.
- Идти? Так ты... не собираешься убивать меня?
Я уже некоторое время назад заметил, что Бедуир вошел в
комнату и стоит за самой моей спиной. Теперь знакомый голос
очень спокойно сказал у меня над ухом:
- Да!
- Нет, - сказал я. - Я не убиваю мальчиков.
Возвращайся, когда станешь мужчиной, и я убью тебя, если смогу;
а если сможешь ты, то ты убьешь меня.
- Может быть, я и сделаю это - в один прекрасный день,
- сказал он.
Но в то время я почти не обратил внимания на эти слова. Я
повернулся к стоящему поблизости Флавиану.
- Возьми еще пару людей и присмотри за тем, чтобы он
благополучно прошел ворота и три полета стрелы по дороге к
побережью, - я снова посмотрел на звереныша, стоящего рядом со
своей мертвой матерью. - После этого ты будешь действовать на
свой страх и риск. Если наткнешься на кого-нибудь из Голубых
Щитов или, достигнув побережья, обнаружишь, что ладьи уже
уплыли, то это будет конец. Я больше ничего не могу для тебя
сделать. А теперь убирайся.
Он перевел взгляд с меня на неподвижное тело на кровати -
один долгий взгляд на нее и снова на меня - потом молча
повернулся и пошел к двери. Флавиан направился следом, и я
услышал, как он говорит тем двоим снаружи: "Вран, Конан, я
хочу, чтобы вы...", - и шаги нескольких пар ног, удаляющиеся
по узкой улочке.
Мы с Бедуиром стояли лицом к лицу рядом с кроватью в
освещенной факелами комнате.
- Клянусь Богом, мне бы хотелось, чтобы его нашел я, а не
этот идиот Флавиан, - сказал Бедуир. - Я мог бы все устроить,
не беспокоя графа Британского.
Он никогда не употреблял этот титул, кроме как в насмешку.
- Как?
- Убив его на месте, - просто ответил он.
- Во имя Христа, почему, Бедуир?
- Неужели ты не понимаешь, что он - сын Вортигерна?
Он-то это понял, в отличие от тебя. Ты, проклятый, слепой
идиот, Артос, ты, что же, забыл, что в Британии еще достаточно
людей, считающих род Вортигерна подлинным Королевским домом, а
твой - не более чем линией узурпаторов, берущей свое начало от
римского генерала, который родился в Испании и забрал с собой
весь цвет их молодых людей, чтобы погибнуть вместе с ними под
Аквилеей? Это может не иметь особого значения сейчас, пока
Амброзий все еще Верховный король, но когда ему придет время
умереть...
Молчание упало между нами, как меч, и в течение одного
долгого горького мгновения держало нас в своей власти. Потом я
сказал:
- Наверно, я забыл кое-что из этого. Я думаю, я рад,
Бедуир.
В возвратившемся молчании еще звучало эхо затихающих
шагов, все слабее с каждым минувшим вдохом.
- Еще не поздно, - сказал Бедуир.
Я покачал головой.
- Судьба не позволяет людям распустить часть рисунка.
И когда я произносил эти слова, меня коснулось странное
дурное предчувствие, ощущение не столько будущего зла, сколько
судьбы, о которой я говорил; ощущение неумолимого порядка
вещей. Что бы это ни было, оно промелькнуло так же быстро, как
птица проносится через залитую солнцем прогалину, из тени и
снова в тень. Я оглянулся вокруг.
- Нет, что сделано, то сделано. Лучше присмотри за этим
сожжением. Пусть сюда принесут хворост и солому и обложат ими
кровать. И вырубят в саду самые ближние кусты. Нам ни к чему,
чтобы сегодня вечером по Эбуракуму снова распространился огонь.
- Огонь? Ты хочешь уничтожить весь дом? - Бедуир сказал
то, что хотел сказать, и с этим делом было покончено. Так что
теперь он переходил к следующему.
- Да. Огонь - это обычный способ среди ее народа; и во
всяком случае, здесь воняет, - но сердце подсказывало мне, что
огонь к тому же очищает, а я все еще вспоминал слова Аквилы:
"Золотая ведьма в пунцовом платье".
Когда я снова вышел на улицу, мои люди рубили и
выкорчевывали переросшие кусты в маленьком городском саду, а
сумерки сгустились в мягкую синюю темноту, полную голосов,
торопящихся силуэтов и брызгающего пламени факелов. К тому
времени, как я вернулся на форум, там горели огромные костры.
Большая часть пехоты к этому времени уже вошла в город, и все
войско толпилось поблизости от огня. Они привели с собой
несколько коров, и в воздухе начинал чувствоваться запах
жарящегося мяса. Потом моего носа коснулось дуновение другого
запаха, сладкого и тяжелого от мускуса, и женщина Хелен,
отделившаяся от темноты, проскользнула передо мной и
остановилась, глядя на меня через плечо. Она позволила своим
ярким лохмотьям, которые придерживала на худой груди, чуточку
соскользнуть; ее глаза
...Закладка в соц.сетях
