Жанр: История
Меч на закате
...он шел рядом со мной без всякой
привязи, касаясь мордой моей руки. Я отвел его в гостевые покои
и крикнул кого-нибудь, кто был поблизости. На мой зов прибежал
Флавиан.
- Принеси мне мяса для этого мешка с костями, -
потребовал я; пес стоял рядом со мной, и его загривок
подергивался под моей ладонью. - Гром и молния! Как вы
позволили ему дойти до такого состояния?
- Эмлодд же сказал тебе, сир, мы не могли спустить его.
Он бы точно загрыз кого-нибудь; а на цепи он отказывался есть.
- Леди Гэнхумара..., - начал я.
- Если бы не леди Гэнхумара, он бы умер. Но даже ей он не
позволял прикоснуться к себе. Один раз она попыталась это
сделать, чтобы промыть ему рану на боку. Тогда-то он ее и
укусил.
- Укусил?
- Не очень сильно. Разве ты не видел ее разорванную руку,
когда она приходила ухаживать за тобой?
- Нет, я... не заметил, - тут я почувствовал себя
пристыженным, но все еще злился. - А ты не мог сказать мне?
Он посмотрел мне в лицо своим спокойным, ровным взглядом.
- Нет, сир. Ты ничего не смог бы сделать, ты только начал
бы волноваться, и у тебя бы снова началась лихорадка.
И это было правдой. Мгновение спустя я признал это и
кивнул.
- Это так. А теперь пойди поухаживай за кухаркой, чтобы
она дала тебе мяса. А потом уходи и держи остальных подальше
отсюда. Мне нужно кое-что сделать.
И вскоре Кабаль, на плече которого все еще лежала моя
рука, сидел перед огромной кровавой массой свиных потрохов и
наконец-то ел досыта.
Несколько дней спустя, когда я рассудил, что наши дела уже
достаточно продвинулись, и когда ко мне вернулось побольше сил,
я прикрепил к его ошейнику ремень на случай неприятностей с
другими собаками и взял его с собой на ужин в пиршественный
зал. Я опоздал, потому что подравнивал бороду, которая стала
слишком длинной за то время, что я болел, и это отняло у меня
больше времени, чем я рассчитывал; и почти все дружинники
Маглауна уже собрались. Когда я с Флавианом и остальными
Товарищами за спиной вошел в зал, они вскочили на ноги и
приветствовали нас, как приветствуют вождей, ударами рукоятей
кинжалов по столу перед собой; и Кабаль, услышав этот шум,
насторожил уши и угрожающе ворчал до тех пор, пока я не
заговорил с ним и не успокоил его.
- Похоже, что ты - победитель во всем, - сказал
Маглаун, когда я подошел к почетному месту в сопровождении
огромного пса.
Ужин перерос в праздничное пиршество по поводу нашей
победы над морскими разбойниками, и я сидел вместе с Маглауном
в верхнем конце зала, на сиденье, застланном великолепной
оленьей шкурой, - Кабаль, настороженно пригнувшись, сидел на
папоротнике у моих ног - и ел вареный медвежий окорок, и
сдобный белый ячменный хлеб, и творог из овечьего молока, пока
Флак, певец князя, пел песню, которую он сложил в мою честь,
потому что именно я и мои Товарищи сыграли решающую роль в этой
стычке со скоттами. Это была не такая песня, какую сложил бы
Бедуир, но у нее был хороший, крепкий ритм, похожий на рокот
волн, набегающих на западное побережье, и на удары весел, -
она была бы хороша на боевой ладье, чтобы гребцы не сбивались с
ритма.
В зале Маглауна все еще соблюдался старый обычай Племен, и
женщины ели не вместе с мужчинами, а отдельно, на женской
половине. Но после окончания трапезы они входили, чтобы
наполнить своим мужчинам чаши, а маленькие темнокожие рабы,
прислуживавшие за едой, незаметно исчезали или пристраивались
вместе с собаками у очага. Так что и этим вечером, когда с едой
было покончено, Гэнхумара, как обычно, вошла в зал в
сопровождении других женщин. Она ухаживала за мной во время
болезни так же часто, как Бланид, ее старая нянька, и с гораздо
большей мягкостью, но за исключением тех мгновений у Костра,
когда я так живо ощущал ее присутствие, я вообще ее не замечал.
Казалось, я не замечал ее и теперь. И однако, оглядываясь в
прошлое, я очень четко вспоминаю, какой она была, и это очень
странно...
На ней было платье в синюю и красновато-коричневую клетку,
сколотое где-то у плеча золотой брошью с вишневым янтарем, а к
концам ее длинных рыжеватых кос были привязаны маленькие
золотые яблочки, которые слегка покачивались при ходьбе, так
что я невольно ждал, что они вот-вот зазвенят, как
колокольчики. Она медленно шла через зал, держа в ладонях чашу
темно-зеленого стекла, и ее лицо было так сильно накрашено, что
я уже издали мог видеть малахитовую зелень на ее веках; то, как
были подтемнены и удлинены сурьмой ее брови, словно черные,
острые, как кинжал, крылья стрижа.
Она медленно, очень медленно прошла через затихающий за ее
спиной зал, поднялась по ступенькам на помост и вложила
переполненную чашу в ладони своего отца.
Маглаун, качнувшись, встал на ноги и поднял чашу вверх,
слегка расплескав ее по дороге. Я увидел, как напиток струится
у него между пальцами, золотистый и почти такой же густой, как
чистый мед. Маглаун повернулся и взглянул на меня из-под рыжих
бровей.
- Слава Артосу Медведю. Я пью за тебя, милорд граф
Британский. Пусть солнце и луна сияют на тропе, по которой
будут идти твои ноги, и пусть никогда не ослабеет твоя рука,
держащая меч.
И он откинул голову назад и выпил; а потом остался стоять,
держа чашу в руке и глядя поверх нее на меня поблескивающими,
расчетливыми глазами. Я понял, что готовится что-то еще, и с
внезапно запульсировавшим в голове предостережением ждал, что
бы это могло быть.
- Я много думал о тех вещах, о которых мы говорили с
тобой до того, как напали скотты, - ты видишь, в этом я был
прав, но тем не менее, мне все сильнее сдается, что мы
действительно, как ты и сказал, должны на будущие времена
встать против варваров щитом к щиту. Поэтому мне сдается также,
что мы с тобой должны соединиться узами, которые скрепили бы
наши щиты воедино; и за узы между нами я пью снова.
Опустошив огромную чашу больше чем наполовину, он протянул
ее мне - к этому времени я тоже поднялся на ноги - говоря:
- Выпей и ты.
Я взял ее в ладони, и свет пламени центрального очага,
сияющий сквозь толстое стекло, наполнил ее тусклым золотистым
огнем.
- За какие узы я должен выпить? - спросил я, все еще
чувствуя, как бьется у меня в голове этот тихий, четкий сигнал
опасности.
Он ответил:
- Почему бы не за узы родства? Они самые верные из всех.
Возьми мою дочь Гэнхумару от моего очага к своему. И тогда мы
станем родичами, соединенными кровной связью, как брат с братом
и отец с сыном.
На какое-то мгновение мне показалось, что меня ударили
поддых. Я так и не знаю до сих пор, что заставило Маглауна
заговорить об этом публично, рискуя унижением своей дочери
перед целым залом; может быть, ему хотелось объединить все
причины для торжества, чтобы этот вечер заполыхал одним
грандиозным, великолепным костром; и он даже не подумал, что я
могу отвергнуть то, что он мне предлагал. Может быть, он хотел
подтолкнуть меня. Может быть, он был игроком - а может, просто
более сведущим в обычаях мужчин и женщин, чем это казалось. Мой
потрясенный взгляд словно сам собой метнулся к лицу Гэнхумары,
и я увидел, как его до самых корней волос заливает волна
мучительного румянца, и понял, что она не была предупреждена,
но, в отличие от меня, опасалась заранее; и что густой слой
краски на ее лице был для нее тем же, чем для юноши - его
доспехи. Мои мысли разбегались во все стороны, пытаясь найти
выход для нас обоих, выход, который не нажил бы мне врагов там,
где мне так нужны были союзники. Потом я услышал свой голос:
- Маглаун, друг мой, ты оказываешь мне великую честь, но
ты должен простить, что я не отвечу тебе сегодня. Мне
запрещено, это табу для меня с самого рождения, даже думать о
женщинах каждый год начиная с того времени, как угаснут Костры
Середины Лета, и до того, как зажгутся факелы Ламмаса, факелы
Урожая.
Это прозвучало как безумно неправдоподобный предлог, но, в
конце концов, он был не более неправдоподобен, чем табу,
наложенное на Конери Мора, скоттского героя, которому запрещено
было когда-либо объезжать Тару, двигаясь слева направо, и спать
в доме, из которого по ночам сиял свет очага... Во всяком
случае, поскольку никто не мог этого опровергнуть, я по крайней
мере получил передышку...
В зале послышался приглушенный шум голосов, шепот женщин;
брови князя сдвинулись и только что не сошлись над переносицей,
а на его скулах запылал темный румянец. Я бросил еще один
быстрый взгляд на Гэнхумару и увидел, что она, напротив,
побелела так, что на ее веках и щеках четко и уродливо
выступили пятна краски, - хотя она встретила мой взгляд
спокойно и с едва заметным подобием улыбки.
Потом в коротком затишье прогремел раскат глубокого,
гортанного смеха Маглауна.
- А, ладно, что там пять дней? Мы можем провести это
время достаточно весело, а в конце ты дашь мне свой ответ. А
пока выпьем за узы дружбы между нами, милорд Артос Медведь!
Пять дней! Я забыл, как долго пролежал в лихорадке; забыл,
что лето уже клонилось к концу. Ну что ж, пять дней передышки
было все же лучше, чем ничего.
- За узы дружбы между нами, - сказал я и выпил то, что
осталось от сладкого, жгучего напитка, а потом вернул чашу в
ладони Гэнхумары, которая встала, чтобы принять ее у меня; и я
почувствовал, что ее руки дрожат. Она улыбнулась, взяла чашу с
восхитительным достоинством, которое только сделало более
очевидными для меня ее доспехи, и повернулась, чтобы
присоединиться к остальным женщинам.
Неловкая тишина, воцарившаяся в зале, внезапно утонула в
рычании и гомоне собачьей драки, когда Кабаль - который весь
вечер спокойно пролежал у моих ног, лишь время от времени
ощетиниваясь и предупреждающе ворча, когда какая-нибудь из
собак, напрягшись и ощетинившись подбиралась к нему чересчур
близко, - вскочил с глубоким, яростным рычанием и бросился
сразу на трех из них (потом, познакомившись с ним поближе, я
узнал, что у него не было обыкновения драться со своими
сородичами, но уж если он дрался, то число противников не имело
для него никакого значения). Большинство остальных собак тоже
кинулось в драку, и в течение какого-то времени мы трудились в
поте лица, оттаскивая их друг от друга; нам даже пришлось
пустить в ход несколько головешек и кувшин с пивом, содержимое
которого полетело в их гущу; и когда мне в конце концов удалось
оторвать Кабаля - сдавив ему горло - от его воющего
противника, и остальные собаки, вышвырнутые пинками за дверь,
отправились доканчивать свою грызню где придется, только что
произошедшая сцена, казалось, была забыта, и пиво пошло по
кругу быстрее, чем прежде.
Я был так благодарен Кабалю, словно он бросился в бой,
защищая мою жизнь.
Глава шестнадцатая. Факелы Ламмаса
На следующее утро я свистнул к себе Кабаля и отправился на
расстилающуюся за замком вересковую равнину, держа путь к
пустынным высокогорьям, как всегда делал в моменты потрясений с
тех самых пор, как был ребенком. К тому же я твердо решил
испытать свои силы, поскольку знал, что после окончания Ламмаса
мне будет лучше как можно скорее покинуть замок Маглауна. Это
был день торопливо несущихся грозовых облаков и быстро
меняющегося света, который метался взад-вперед среди застывших
гигантскими, неспешными волнами холмов, где уже начинал
зацветать вереск; так что в один момент весь склон покрывался
темным налетом, как дикая слива, а в другой принимал цвет
пролитого разбавленного вина. И вместе с этим появляющимся и
исчезающим светом, который менялся и скользил по холмам,
менялись и мелькали мои мысли, прокручиваясь на ходу у меня в
голове. Единственным, что оставалось постоянным среди этого
сумбура, была моя решимость не брать Гэнхумару от очага ее
отца. Дело было не только в том, что меня отпугивала мысль
взять к себе какую-либо женщину, в моей жизни просто не было
места для нее, не было жизни, которую я мог бы предложить какой
бы то ни было женщине. Однако я знал, что для Маглауна этого
будет недостаточно; а ведь мне нужно было принимать во внимание
военный союз с этим человеком, надежду на людей и на помощь, в
которой мы отчаянно нуждались, необходимость объединения
племен, которое было нашим единственным шансом отбросить
варваров. Прошлой ночью он сказал: "Выпьем за узы дружбы между
нами". Но устоят ли они перед оскорблением, которое, как бы я
ни старался его смягчить, мне придется через четыре дня нанести
его дочери? А сама женщина? Будет ли для нее лучше, (если
предположить, что я сумею предупредить ее об этом) сохранить
свое достоинство и, может быть, возбудить гнев своего отца,
самой отказавшись от этого брака, - или быть опозоренной тем,
что я отвергну ее перед всем племенем, но зато сохранить
отцовскую благосклонность? И будет ли иметь значение, откажется
она или нет? Что хуже для женщины - позор или опасность?
Опасность или позор? А что до моих шансов привести теперь
Маглауна под Алого Дракона, то, как бы ни пошло дело, они не
стоили и бурого пучка тростника, колышащегося на ветру. "О
боги! Какой клубок!" - выругался я и продолжал, спотыкаясь,
брести вперед, не обращая особого внимания на окружающий меня
мир, пока порыв холодного дождя, ударивший мне в спину, не
заставил меня очнуться и осознать, что я зашел слишком далеко и
совершенно выбился из сил.
Я уселся на землю за купой терновых кустов, рядом с
уткнувшимся носом в лапы Кабалем, и ливень закрыл от нас
равнину, а потом унесся прочь, оставив мир освеженным и
сияющим. Я посидел еще чуть-чуть, прислушиваясь вполуха к
глухому, довольному жужжанию пчел в молодом вереске, а потом,
немного отдохнув, снова повернул на запад и более умеренным
шагом направился к побережью.
Вскоре я шел в самый центр неистового заката - серые
облака, несущиеся через шафран и позолоченное серебро неба на
западе, и море, разливающееся полупрозрачным золотом до линии
горизонта. Как я обнаружил, этот путь вел меня прямо к отрогу
вересковых нагорий с кругом из стоячих камней, среди которых мы
плясали в канун Середины Лета. Они поднимались, покрытые
налетом тени, темные от дождя, на фоне бурного, сияющего неба.
В глаза мне били сверкающие копья солнечного заката, и я увидел
фигуру, стоящую в тени одного из камней, только тогда, когда
уши Кабаля настороженно дернулись в ту сторону. Потом он с
каким-то непонятным звуком, средним между поскуливанием и
рычанием, устремился вперед, но я свистом подозвал его к себе и
поймал за ошейник. Но фигура не шелохнулась, и вообще в своем
абсолютном молчании она вполне могла быть одним из стоячих
камней; и только почти поравнявшись с ней, я увидел, что это
Гэнхумара, чья туника из небеленой серой овечьей шерсти
сливалась по цвету с камнем за ее спиной.
- Миледи Гэнхумара! Что ты здесь делаешь?
- Я ждала тебя, - сдержанно отозвалась она.
- Но откуда ты могла знать, что я приду сюда?
- Может быть, я позвала тебя.
Страх коснулся меня холодным пальцем, и я припомнил другую
женщину в шафрановом платье, застывшую в дверях хижины в такой
же точно неподвижности, словно она стояла там с начала времен;
и ее слова:
- Я долго ждала тебя...
Потом Гэнхумара расхохоталась:
- Нет, я не ведьма, которая может, расчесывая волосы,
заставить луну спуститься с неба. Я увидела, в какую сторону ты
направился, и вышла следом за тобой, вот и все. Отсюда, от
Девяти Сестер, видно почти всю равнину, и я надеялась, что
сумею встретить тебя, когда ты будешь возвращаться. В замке
невозможно поговорить без того, чтобы на следующее утро даже
галки на крышах не кричали о том, о чем вы говорили.
- Я вполне могу в это поверить. Что же ты хотела мне
сказать?
Она сделала небольшой шаг в мою сторону, выйдя из тени
своего стоячего камня, и свет бурного заката запутался в ее
волосах и превратил их в осенний костер. Она сказала:
- Что ты ответишь князю, моему отцу, когда зажгутся
факелы Ламмаса?
Я молчал, не зная, что ответить; и через какое-то
мгновение она продолжила низким, слегка насмешливым голосом -
голос был самым низким из всех, что я когда-либо слышал у
женщины, и, однако, очень чистым, звучным, как бронзовый
колокол:
- Нет, милорд Артос, тебе не нужно говорить это; я знаю.
Я знала уже тогда, когда ты все еще пытался найти для себя
выход под взглядом моего отца.
- неужели я так явно показал это всему залу?
- Может быть, не больше чем половине, - ее зрачки были
прикованы к моему лицу, и внезапно я увидел, как они
расширились и чернота поглотила собой весь цвет; и она отложила
насмешку в сторону, словно это было оружие. - Я пришла, чтобы
сказать тебе то, что тебе, может, будет полезно услышать до
того, как зажгутся факелы Ламмаса. Если ты возьмешь меня, как
того желает мой отец Маглаун, он даст за мной в приданое сотню
всадников с лошадьми. Это я знаю наверняка... Наши лошади не
такие рослые, как твои, но это хорошие лошади; их порода берет
свое начало от скакунов одного легиона, который затерялся
где-то среди холмов Низины в давно прошедшие времена; и мы
сохранили ее в чистоте.
Думаю, я был более изумлен, чем тогда, когда Маглаун
предложил ее мне в жены; и когда я наконец заговорил, мой голос
прозвучал более резко, чем я того хотел.
- Это твой отец Маглаун послал тебя сказать это?
Я бы скорее умерла, если бы это было так!
- Неужели? Мне нужны лошади и люди, но не... не таким
образом.
Я вряд ли мог бы пожаловаться, если бы она плюнула мне в
лицо, но она только сказала с легким, быстро подавленным
вздохом:
- Нет, думаю, нет, - а потом, напрягшись и еще сильнее
застыв в своей неподвижности, продолжила: - Артос, до сих пор
я считала себя гордой женщиной; и я кладу свою гордость к твоим
ногам, и ты можешь втоптать ее в грязь, если пожелаешь. Я
умоляю тебя взять меня в жены.
- Почему?
- Потому что если ты этого не сделаешь, я буду опозорена.
То, что ты втянул меня с собой в Долгий Танец в Середину Лета,
не так уж важно, хотя мой отец придает этому какое-то значение;
люди просто скажут, что ты был пьян. Но он предложил меня тебе
перед целым залом, и если ты откажешься от его предложения,
знаешь, что скажет весь замок, все племя? Они скажут, что ты
уже спал со мной, в канун Середины Лета или позже, - Великая
Мать свидетель, я достаточно часто оставалась с тобой наедине в
гостевых покоях. Они скажут, что ты уже спал со мной и что я
пришлась тебе не по вкусу. Мне будет трудно жить с явным
позором при дворе моего отца.
- Будет ли меньше позора, - безжалостно сказал я, - в
том, чтобы купить мужа за сотню всадников?
- Это достаточно обычное дело, когда женщину выбирают за
ее приданое. И, по меньшей мере, позор будет только между мной
и тобой, а не открыт перед всеми.
- Будет ли от этого легче его перенести?
Она сделала слабое, бесконечно усталое движение.
- Не знаю. Для мужчины - может быть, нет; для женщины -
может быть, да.
- Послушай, - настойчиво сказал я. - Послушай,
Гэнхумара. Ты не знаешь, о чем ты просишь. С нами в обозе едет
несколько оборванных потаскушек; они помогают ухаживать за
ранеными и развлекают ребят; но если не говорить о таких, как
они, жизнь, которую мы ведем, не подходит для женщины. поэтому
если кто-то из нас оказывается настолько глуп, чтобы жениться,
он оставляет свою жену у очага ее отца, надеясь в один
прекрасный день увидеть ее снова. Флавиан может сказать тебе то
же самое; он женился на одной девушке в Дэве, и у него есть
сын, которому уже больше года, но он еще не видел его, как не
видел и саму девушку с тех самых пор, как она едва начала
носить этого ребенка. Может быть, на следующий год я смогу
отпустить его на несколько недель, чтобы он побыл с ними, а
может быть, и нет.
- Ты - граф Британский. Никто не сможет запретить тебе
взять к себе жену, по меньшей мере на зимних квартирах.
И по ее беспощадности я понял, насколько отчаянно она
хотела добиться своей цели.
- Я - граф Британский, и поэтому жизнь моей жены будет
тяжелее, чем у всех остальных, потому что на ее долю останется
только несколько клочков меня, которые не потребует себе
Британия.
Я сопротивлялся так, словно стоял у последней черты,
сопротивлялся не только ей, но и чему-то в себе самом.
- Ей может хватить и этого в зимние ночи, - мягко
сказала Гэнхумара. А потом рассмеялась, неожиданно и
неудержимо. - Но тебе не следует опасаться, что я окажусь
чересчур навязчивой женой, - скорей уж я как-нибудь ночью
зарежу тебя во сне!
- Почему, если я сделаю то, чего ты хочешь?
Она ответила не сразу, и теперь я не мог видеть ее лица на
фоне все еще пламенеющих костров заката. А когда она заговорила
снова, ее голос потерял свою звучность.
- Потому что ты будешь знать правду. Потому что жалость
почти так же трудно вынести, как и позор.
Я не собирался прикасаться к ней, но тут я схватил ее за
плечи и повернул к свету, чтобы увидеть ее лицо. Моим ладоням
было приятно прикасаться к ней, к ее легким костям, к теплу ее
жизни. Она стояла совершенно не сопротивляясь, глядя на меня
снизу вверх, и ждала. И в резком свете закатного солнца я
увидел ее в первый раз, и не сквозь пламя костра и одуряющие
пары свирельных мелодий и верескового пива. Я увидел, что она
вся золотисто-коричневая, не только волосы, но и кожа - и если
не считать этих волос, в ней нет особой красоты. Я увидел, что
у нее серые глаза под медного цвета бровями, такими же прямыми
и ровными, как темные брови ее братьев, и что ее ресницы
золотятся на концах, словно волоски на шкуре рыжей лошади.
Думаю, именно тогда я почувствовал и окружающую ее атмосферу,
покой, таящийся в глубине даже в этот напряженный момент. Хотя
она была такой молодой, настолько моложе Игерны, мне
показалось, что в ней было то неотъемлемое спокойствие осени,
которое содержит в себе и обещание, и исполнение, в то время
как в Игерне было все мучительное, страстное нетерпение весны.
- Послушай, Гэнхумара, - сказал я снова. - Я не люблю
тебя. Я не думаю, что мне дано любить какую бы то ни было
женщину... не теперь. Но если я возьму тебя, то не по одной из
тех причин, которые дали бы тебе повод зарезать меня во сне,
даже не из благодарности за то, что ты ухаживала за мной, пока
я лежал в лихорадке, и сберегла для меня моего пса. Я возьму
тебя потому, что вместе с тобой я могу получить сотню
всадников, - разве ты не сказала сама, что это достаточно
обычное дело, когда женщину выбирают за ее приданое? и потому,
что мне приятно держать тебя в руках, как если бы ты была
хорошо уравновешенным копьем, и мне нравится слушать твой
голос.
Ни звука, ни движения с ее стороны; она только продолжала
смотреть на меня; и я неуклюже, напролом двинулся дальше:
- Но на твою долю придется худшая часть этой сделки; иди
теперь домой и подумай, чтобы у тебя не было никаких сомнений,
а когда окончательно надумаешь, дай мне знать.
- Я всю ночь пролежала без сна и уже пресытилась думами,
- ответила Гэнхумара.
Вокруг нас постукивали первые холодные капли очередного
дождя, затягивая остатки заката размытой серой вуалью, и я
слышал крики проносящихся мимо чаек.
- Ты промокнешь, - сказал я, забывая, что она уже была
мокрой от предыдущего дождя, и, притянув ее к себе, накрыл ее
полой своего плаща. Я знал уже, что к ней приятно прикасаться,
но все равно близость ее тела была неожиданно сладкой в теплой
темноте под складками плаща, и от этой сладости у меня немного
закружилась голова. Я обхватил ее руками, крепко прижимая к
себе, а потом нагнулся и поцеловал ее. Она была высокой, и
поэтому мне не пришлось нагибаться так низко, как это иногда
случалось раньше. Ее губы под моими губами были холодными и
мокрыми от дождя, и дождь висел промозглой сыростью на ее
волосах и ресницах, и на какое-то мгновение мне показалось, что
под всем этим ничего нет, как если бы я целовал высокий серый
камень, стоящий у нее за спиной. Потом внутри камня полыхнул
огонь жизни, и она словно растаяла и рванулась ко мне изнутри,
и ее рот пробудился под моим в быстром и страстном ответе.
И почти в тот же самый миг она опять была такой же чужой,
как одна из Девяти Сестер. Она выскользнула из моих объятий и
из-под моего плаща и, повернувшись, побежала прочь.
Я остался смотреть ей вслед под дождем, рядом с замшелым
стоячим камнем; а Кабаль, который наблюдал всю эту сцену, сидя
у моих ног, взглянул на меня и мягко застучал по земле хвостом.
Я все еще переживал это мгновение неистового ответа, так быстро
промелькнувшего и исчезнувшего снова, что теперь я едва мог
поверить в то, что он существовал вообще. Но в самой глубине
души я знал, что не выдумал его.
Дав ей время отойти подальше, я свистом позвал Кабаля за
собой и снова направился к замку. Дождь опять утих, и винный
цвет мокрого вереска сменялся в сумерках дымчато-бурым.
Той ночью, прежде чем лечь спать, я послал за Флавианом в
гостевые комнаты и сказал ему то, что должен был сказать. Никто
из Товарищей не заговаривал со мной о предложении князя и о
табу, которое я придумал на ходу, хотя мне кажется, что они не
могли не обсуждать это ме
...Закладка в соц.сетях
