Жанр: История
Полный курс лекций по русской истории
...ямую сатанинскую службу!... И ты дело Божие
и наше государево потерял, потеряет тебя самого Господь Бог!... И сам ты,
треокаянный и бесславный ненавистник рода христианского — для того, что
людей не послал, — и нам верный изменник и самого истинного сатаны сын и
друг диаволов, впадешь в бездну преисподнюю из неяже никто не возвращался...
Вконец ведаем, завистниче и верный наш непослушниче, как то дело ухищренным
и злопронырливым умыслом учинил; а товарища твоего, дурака и худого
князишка, пытать велим, а страдника Климку велим повесить. Бог благословил и
предал нам, государю, править и рассуждать люди свои на востоке и на западе
и на юге и на севере правду; и мы Божии дела и наши государевы на всех
странах полагаем — смотря по человеку, а не всех стран дела тебе одному,
ненавистнику, делать, для того: невозможно естеству человеческому на все
страны делать, один бес на все страны мещется!..." Но, отругав на этот раз
князя Гр. Гр. Ромодановского, царь в другое время шлет ему милостивое
"повеление" в виде виршей:
"Рабе Божий! дерзай о имени Божии
И уповай всем сердцем: подаст Бог победу!
И любовь и совет великой имеей с Брюховецким.
А себя и людей Божиих и наших береги крепко" и т. д.
Стало быть, и Ромодановский, как Хованский, не всегда казался царю
достойным хулы и гнева. Вспыльчивый и бранчливый, Алексей Михайлович был,
как видим, в своем гневе непостоянен и отходчив, легко и искренно переходя
от брани к ласке. Даже тогда, когда раздражение государя достигало высшего
предела, оно скоро сменялось раскаянием и желанием мира и покоя. В одном
заседании Боярской думы, вспыхнув от бестактной выходки своего тестя боярина
И. Д. Милославского, царь изругал его, побил и пинками вытолкал из комнаты.
Гнев царя принял такой крутой оборот, конечно, потому, что Милославского по
его свойствам и вообще нельзя было уважать. Однако добрые отношения между
тестем и зятем от того не испортились: оба они легко забыли происшедшее.
Серьезнее был случай со старым придворным человеком, родственником царя по
матери, Родионом Матвеевичем Стрешневым, о котором Алексей Михайлович был
высокого мнения. Старик отказался, по старости, оттого, чтобы вместе с царем
"отворить" себе кровь. Алексей Михайлович вспылил, потому что отказ
представился ему высокоумием и гордостью, — и ударил Стрешнева. А потом он
не знал, как задобрить и утешить почитаемого им человека, просил мира и слал
ему богатые подарки.
Но не только тем, что царь легко прощал и мирился, доказывается его
душевная доброта. Общий голос современников называет его очень добрым
человеком. Царь любил благотворить. В ею дворце, в особых палатах, на полном
царском иждивении жили так называемые "верховые (т.е. дворцовые)
богомольцы", "верховые нищие" и "юродивые". "Богомольцы были древние
старики, почитаемые за старость и житейский опыт, за благочестие и мудрость.
Царь в зимние вечера слушал их рассказы про старое время о том, что было "за
тридцать и за сорок лет и больши". Он покоил их старость так же, как чтил
безумие, Христа ради, юродивых, делавшее их неумытными и бесстрашными
обличителями и пророками в глазах всего общества тою времени. Один из таких
юродивых, именно, Василий Босой, или "Уродивый", играл большую роль при царе
Алексее как его советник и наставник. О "брате нашем Василии" не раз
встречаются почитательные упоминания в царской переписке. Опекая подобный
люд при жизни, царь устраивал "богомольцам" и "нищим" торжественные похороны
после их кончины и в их память учреждал "кормы" и раздавал милостыню по
церквам и тюрьмам. Такая же милостыня шла от царя и по большим праздникам;
иногда он сам обходил тюрьмы, раздавая подаяние "несчастным". В особенности
перед "великим" или "светлым" днем Св. Пасхи, на "страшной" неделе, посещал
царь тюрьмы и богадельни, оделял милостыней и нередко освобождал тюремных
"сидельцев", выкупал неоплатных должников, помогал неимущим и больным. В
обычные для той эпохи рутинные формы "подачи" и "корма" нищим Алексей
Михайлович умел внести сознательную стихию любви к добру и людям.
Не одна нищета и физические страдания трогали царя Алексея Михайловича.
Всякое горе, всякая беда находили в его душе отклик и сочувствие. Он был
способен и склонен к самым теплым и деликатным дружеским утешениям, лучше
всего рисующим его глубокую душевную доброту. В этом отношении замечательны
его знаменитые письма к двум огорченным отцам: князю Никите Ивановичу
Одоевскому и Афанасию Лаврентьевичу Ордину-Нащокину об их сыновьях. У кн.
Одоевского умер внезапно его "первенец", взрослый сын князь Михаил в то
время, когда его отец был в Казани. Царь Алексей сам особым письмом известил
отца о горькой потере. Он начал письмо похвалами почившему, причем выразил
эти похвалы косвенно — в виде рассказа о том, как чинно и хорошо обходились
князь Михаил и его младший брат князь Федор с ним, государем, когда государь
был у них в селе Вешнякове. Затем царь описал легкую и благочестивую кончину
князя Михаила: после причастия он "как есть уснул; отнюдь рыдания не было,
ни терзания". Светлые тоны описания здесь взяты были, разумеется, нарочно,
чтобы смягчить первую печаль отца. А потом следовали слова утешения,
пространные, порой прямо нежные слова. В основе их положена та мысль, что
светлая кончина человека без страданий, "в добродетели и в покаянии добре",
есть милость Господня, которой следует радоваться даже и в минуты
естественного горя. "Радуйся и веселися, что Бог совсем свершил, изволил
взять с милостию своею; и ты принимай с радостию сию печаль, а не в кручину
себе и не в оскорбление". "Нельзя, что не поскорбеть и не прослезиться, — и
прослезиться надобно, да в меру, чтоб Бога наипаче не прогневать!" Не
довольствуясь словесным утешением, Алексей Михайлович пришел на помощь
Одоевским и самым делом: принял на себя и похороны. "На все погребальные л
послал, — пишет он, — сколько Бог изволил, потому что впрямь узнал и
проведал про вас, что опричь Бога на небе-си, а на земли опричь меня, ни у
ково у вас нет" [* Это место письма имеет, по-видимому, какой-то особый
смысл. Семья этих князей Одоевских далеко не была бедна.]. В конце
утешительного послания царь своеручно прописал последние ласковые слова:
"Князь Никита Иванович! не оскорбляйся, токмо уповай на Бога и на нас будь
надежен!"
Горе А. Л. Ордина-Нащокина, по мнению Алексея Михайловича, было горше,
чем утрата кн. Н. И. Одоевского. По словам царя, "тебе, думному дворянину,
больше этой беды вперед уже не будет: больше этой беды на свете не бывает!"
У Ордина-Нащокина убежал за границу сын, по имени Воин, и убежал, как
изменник, во время служебной поездки с казенными деньгами, "со многими
указами о делах и с ведомостями". На просьбу пораженного отца об отставке
царь послал ему "от нас, великаго государя, милостивое слово". Это слово
было не только милостиво, но и трогательно. После многих похвальных эпитетов
"христолюбцу и миролюбцу, нищелюбцу и трудолюбцу" Афанасию Лаврентьевичу
царь тепло говорит о своем сочувствии не только ему, Афанасию, но и его
супруге в "их великой скорби и туге". Об отставке своего "добраго ходатая и
желателя" он не хочет и слышать, потому что не считает отца виновным в
измене сына. Царь и сам доверял изменнику, как доверял ему отец: "Будет
тебе, верному рабу Христову и нашему, сына твоего дурость ставить в
ведомство и соглашение твое ему! и он, простец, и у нас, великаго государя,
тайно был, и не по одно время, и о многих делах с ним к тебе приказывали, а
такова простоумышленнаго яда под языком его не видали!" Царь даже пытается
утешить отца надеждой на возвращение не изменившего якобы, а только
увлекшегося юноши. "Атому мы, великий государь, не подивляемся, что сын твой
сплутал: знатно то, что с малодушия то учинил. Он человек молодой, хощет
создания Владычня и творения руку Его видеть на сем свете; якоже и птица
летает семо и овамо и, полетав довольно, паки ко гнезду своему прилетает:
так и сын ваш вспомянет гнездо свое телесное, наипаче же душевное
привязание от Святого Духа во святой купели, и к вам вскоре возвратится!"
Какая доброта и какой такт диктовали эти золотые слова утешения в беде,
больше которой "на свете не бывает!" И царь оказался прав: Афанасьев
"сынишка Войка" скоро вернулся из дальних стран во Псков, а оттуда в Москву,
и Алексей Михайлович имел утешение написать Аф. Л. Ордину-Нащокину, что за
его верную и радетельную службу он пожаловал сына его, вины отдал, велел
свои очи видеть и написать по московскому списку с отпуском на житье в
отцовские деревни.
Живая, впечатлительная, чуткая и добрая натура Алексея Михайловича
делала его очень способным к добродушному веселью и смеху. Склонностью к
юмору он напоминает своего гениального сына Петра; оба они любили пошутить и
словом и делом. Среди писем к Матюшкину есть одно, написанное "тарабарски",
нелегким для чтения шрифтом и сочиненное только затем, чтобы подразнить
Матюшкина шутливым замечанием, что когда его нет, то некому царя покормить
плохим хлебом "с закалою". "А потом буди здрав", — милостиво заключает царь
свой намек на какую-то кулинарную оплошность его любимца. Другое письмо к
Матюшкину все сплошь игриво. Царь пишет из "подхода" и начинает поручением
устроить маленький обман его сестер-царевен: "Нарядись в ездовое (дорожное)
платье да съезди к сестрам, будто бы от меня приехал, да спрошай о
здоровьи". Матюшкину, стало быть, приказано просто лгать царевнам, что он
лично прибыл в Москву из того подмосковного "потешного" села, где тогда жил
государь. Вслед за этим поручением царь Алексей сообщает Матюшкину: "Тем
утешаюся, что столников беспрестани купаю ежеутрь в пруде... за то: кто не
поспеет к моему смотру, так того и купаю!" Очевидно, эта утеха не была
жестокой, так как стольники на нее видимо напрашивались сами. Государь после
купанья в отличие звал их к своему столу: "У меня купальщики те ядят
вдоволь, — продолжает царь Алексей, — а иные говорят: мы де нароком не
поспеем, так де и нас выкупают да и за стол посадят. Многие нароком не
поспевают". Так тешился "гораздо тихий" царь, как бы преобразуя этим
невинным купаньем стольников жестокие издевательства его сына Петра над
вольными и невольными собутыльниками. Само собой приходит на ум и сравнение
известной "книги, глаголемой Урядник сокольничья пути" царя Алексея с не
менее известными церемониалами "всешутейшего собора" Петра Великого.
Насколько "потеха" отца благороднее "шутовства" сына, и насколько острый
цинизм последнего ниже целомудренной шутки Алексея Михайловича! Свой
шутливый охотничий обряд, "чин" производства рядового сокольника в
начальные, царь Алексей обставил нехитрыми символическими действиями и
тарабарскими формулами, которые по наивности и простоте немногого стоят, но
в основе которых лежит молодой и здоровый охотничий энтузиазм и трогательная
любовь к красоте причьей природы. Тогда как у царя Петра служение Бахусу и
Ивашке Хмельницкому приобретало характер культа, в "Уряднике" царя Алексея
"пьянство" сокольника было показано в числе вин, за которые "безо всякие
пощады быть сосланы на Лену". Разработав свой "потешный" чин производства в
сокольники и отдав в нем дань своему веселью, царь Алексей своеручно написал
на нем характерную оговорку: "Правды же и суда и милостивыя любви и ратного
строя николиже позабывайте: делу время и потехе час!" Уменье соединять дело
и потеху заметно у царя Алексея и в том отношении, что он охотно вводил
шутку в деловую сферу. В его переписке не раз встречаем юмор там, где его не
ждем. Так, сообщая в 1655 г. своему любимцу "верному и избранному"
стрелецкому голове А. С. Матвееву разного рода деловые вести, Алексей
Михайлович, между прочим, пишет: "Посланник приходил от шведскаго Карла
короля, думный человек, а имя ему Уддеудла. Таков смышлен: и купить его, то
дорого дать что полтина, хотя думный человек; мы, великий государь, в десять
лет впервые видим такого глупца посланника!" Насмешливо отозвавшись вообще о
ходах шведской дипломатии, царь продолжает: "Тако нам, великому государю, то
честь, что король прислал обвестить посланника, а и думнаго человека. Хотя и
глуп, да что же делать? така нам честь!" В 1656 г. в очень серьезном письме
сестрам из Кокенгаузена царь сообщал им подробности счастливого взятия этого
крепкого города и не удержался от шутливо-образного выражения: "А крепок
безмерно: ров глубокой - меншей брат нашему Кремлевскому рву; а крепостию --
сын Смоленску граду: ей, чрез меру крепок!" Частная, неделовая переписка
Алексея Михайловича изобилует такого рода шутками и замечаниями. В них нет
особого остроумия и меткости, но много веселого благодушия и наклонности
посмеяться.
Такова была природа царя Алексея Михайловича, впечатлительная и чуткая,
живая и мягкая, общительная и веселая. Эти богатые свойства были в духе того
времени обработаны воспитанием. Алексея Михайловича приучили к книге и
разбудили в нем умственные запросы. Склонность к чтению и размышлению
развила светлые стороны натуры Алексея Михайловича и создала из него
чрезвычайно привлекательную личность. Он был один из самых образованных
людей московского общества того времени: следы его разносторонней
начитанности, библейской, церковной и светской, разбросаны во всех его
произведениях. Видно, что он вполне овладел тогдашней литературой и усвоил
себе до тонкости книжный язык. В серьезных письмах и сочинениях он любит
пускать в ход цветистые книжные обороты, но, вместе с тем, он не похож на
тогдашних книжников-риторов, для красоты формы жертвовавших ясностью и даже
смыслом. У царя Алексея продуман каждый его цветистый афоризм, из каждой
книжной фразы смотрит живая и ясная мысль. У него нет пустословия: все, что
он прочел, он продумал; он, видимо, привык размышлять, привык свободно и
легко высказывать то, что надумал, и говорил притом только то, что думал.
Поэтому его речь всегда искренна и полна содержания. Высказывался он
чрезвычайно охотно, и потому его умственный облик вполне ясен.
Чтение образовало в Алексее Михайловиче очень глубокую и сознательную
религиозность. Религиозным чувством он был проникнут весь. Он много молился,
строго держал посты и прекрасно знал все церковные уставы. Его главным
духовным интересом было спасение души. С этой точки зрения он судил и
других. Всякому виновному царь при выговоре непременно указывал, что он
своим проступком губит свою душу и служит сатане. По представлению, общему в
то время, средство ко спасению души царь видел в строгом последовании
обрядности и поэтому сам очень строго соблюдал все обряды. Любопытно
прочесть записки дьякона Павла Алеппского, который был в России в 1655 г. с
патриархом Макарием Антиохийским и описал нам Алексея Михайловича в церкви
среди клира. Из этих записок всего лучше видно, какое значение придавал царь
обрядам и как заботливо следил за точным их исполнением. Но обряд и
аскетическое воздержание, к которому стремились наши предки, не исчерпывали
религиозного сознания Алексея Михайловича. Религия для него была не только
обрядом, но и высокой нравственной дисциплиной: будучи глубоко религиозным,
царь думал вместе с тем, что не грешит, смотря комедию и лаская немцев. В
глазах Алексея Михайловича театральное представление и общение с
иностранцами не были грехом и преступлением против религии, но совершенно
позволительным новшеством, и приятным, и полезным. Однако при этом он
ревниво оберегал чистоту религии и, без сомнения, был одним из
православнейших москвичей; только его ум и начитанность позволяли ему
гораздо шире понимать православие, чем понимало его большинство его
современников. Его религиозное сознание шло, несомненно, дальше обряда: он
был философ-моралист, и его философское мировоззрение было
строго-религиозным. Ко всему окружающему он относился с высоты своей
религиозной морали, и эта мораль, исходя из светлой, мягкой и доброй души
царя, была не сухим кодексом отвлеченных нравственных правил, суровых и
безжизненных, а звучала мягким, прочувственным, любящим словом, сказывалась
полным ясного житейского смысла теплым отношением к людям. Склонность к
размышлению и наблюдению, вместе с добродушием и мягкостью природы,
выработали в Алексее Михайловиче замечательную для того времени тонкость
чувства, поэтому и его мораль высказывалась иногда поразительно хорошо,
тепло и симпатично, особенно тогда, когда ему приходилось кого-нибудь
утешать. Высокий образец этой трогательной морали представляет упомянутое
выше письмо царя к князю Ник. Ив. Одоевскому о смерти его старшего сына,
князя Михаила. В этом письме ясно виден человек чрезвычайно деликатный,
умеющий любить и понимать нравственный мир других, умеющий и говорить, и
думать, и чувствовать очень тонко. Та же тонкость понимания и способность
дать нравственную оценку своему положению и своим обязанностям сказывается в
замечательном "статейном списке", или письме Алексея Михайловича к Никону,
митрополиту Новгородскому, с описанием смерти патриарха Иосифа. Вряд ли
Иосиф пользовался действительно любовью царя и имел в его глазах большой
нравственный авторитет. Но царь считал своей обязанностью чтить святителя и
относиться к нему с должным вниманием, поэтому он окружил больного патриарха
своими заботами, посещал его, присутствовал даже при его агонии, участвовал
в чине его погребения и лично самым старательным образом переписал "келейную
казну" патриарха, "с полторы недели ежедень ходил" в патриаршие покои как
душеприказчик. Во всем этом Алексей Михайлович и дает добровольный отчет
Никону, предназначенному уже в патриархи всея Руси. Надобно, прочитать
сплошь весь царский "статейный список", чтобы в полной мере усвоить его
своеобразную прелесть. Описание последней болезни патриарха сделано
чрезвычайно ярко с полной реальностью, причем царь сокрушается, что упустил
случай по московскому обычаю напомнить Иосифу о необходимости предсмертных
распоряжений. "И ты меня, грешнаго, прости (пишет он Никону), что яз ему не
воспомянул о духовной и кому душу свою прикажет". Царь пожалел пугать
Иосифа, не думая, что он уже так плох: "Мне молвить про духовную-то, и
помнит:
вот де меня избывает!" Здесь личная деликатность заставила царя Алексея
отступить от жестокого обычая старины, когда и самим царям в болезни их
дьяки поминали "о духовной". Умершего патриарха вынесли в церковь, и царь
пришел к его гробу в пустую церковь в ту минуту, когда можно было глазом
видеть процесс разложения в трупе ("безмерно пухнет", "лицо розно пухнет").
Царь Алексей испугался: "И мне прииде, — пишет он, — помышление такое от
врага: побеги де ты вон, тотчас де тебя, вскоча, удавит!.. И я,
перекрестясь, да взял за руку его, света, и стал целовать, а во уме держу то
слово: от земли создан, и в землю идет; чего боятися?.. Тем себя и оживил,
что за руку-то его с молитвой взял!" Во время погребения патриарха случился
грех: "Да такой грех, владыка святый: погребли без звону!.. а прежних
патриархов с звоном погребали". Лишь сам царь вспомнил, что надо звонить,
так уже стали звонить после срока. Похоронив патриарха, Алексей Михайлович
принялся за разбор личного имущества патриаршего с целью его
благотворительного распределения; кое-что из этого имущества царь и
распродал. Самому царю нравились серебряные "суды" (посуда) патриарха, и он,
разумеется, мог бы их приобрести для себя: было бы у него столько денег,
"что и вчетверо цену-то дать", по его словам. Но государя удержало очень
благородное соображение: "Да и в том меня, владыко святый, прости (пишет
царь Никону):
немного и я покусился иным судам, да милостию Божиею воздержался и
вашими молитвами святыми. Ей-ей, владыко святый, се от Бога грех, се от
людей зазорно, а се какой я буду прикащик: самому мне (суды) имать, а деньги
мне платить себе ж?!" Вот с какими чертами душевной деликатности,
нравственной щекотливости и совестливости выступает перед нами самодержец
XVII в., боящийся греха от Бога и зазора от людей и подчиняющий
христианскому чувству свой суеверный страх!
То же чувство деликатности, основанной на нравственной вдумчивости,
сказывается в любопытнейшем выговоре царя воеводе князю Юрию Алексеевичу
Долгорукому. Долгорукий в 1658 г. удачно действовал против Литвы и взял в
плен гетмана Гонсевского. Но его успех был следствием его личной инициативы:
он действовал по соображению с обстановкой, без спроса и ведома царского.
Мало того, он почему-то не известил царя вовремя о своих действиях и главным
образом об отступлении от Вильны, которое в Москве не одобрили. Выходило
так, что за одно надлежало Долгорукого хвалить, а за другое порицать. Царь
Алексей находил нужным официально выказать недовольство поведением
Долгорукого, а неофициально послал ему письмо с мягким и милостивым
выговором. "Похваляем тебя без вести (т.е. без реляции Долгорукого) и
жаловать обещаемся", — писал государь, но тут же добавлял, что эта похвала
частная и негласная: "И хотим с милостивым словом послать и с иною нашею
государевою милостию, да нельзя послать: отписки от тебя нет, неведомо,
против чего писать тебе!" Объяснив, что Долгорукий сам себе устроил
"бесчестье", царь обращается к интимным упрекам: "Ты за мою, просто молвить,
милостивую любовь ни одной строки не писывал ни о чем! Писал к друзьям
своим, а те — ей, ей! — про тебя же переговаривают да смеются, как ты
торопишься, как и иное делаешь... Чаю, что князь Никита Иванович (Одоевский)
тебя подбил; и его было слушать напрасно: ведаешь сам, какой он
промышленник! послушаешь, как про него поют на Москве"... Но одновременно с
горькими укоризнами царь говорит Долгорукому и ласковые слова: "Тебе бы о
сей грамоте не печалиться: любя тебя пишу, а не кручинясь; а сверх того сын
твой скажет, какая немилость моя к тебе и к нему!... Жаль конечно тебя:
впрямь Бог хотел тобою всякое дело в совершение не во многие дни привести...
да сам ты от себя потерял!" В заключение царь жалует Долгорукого тем, что
велит оставить свой выговор втайне: "А прочтя сию нашу грамоту и запечатав,
прислать ее к нам с тем же, кто к тебе с нею приедет". Очень продуманно,
деликатно и тактично это желание царя Алексея добрым интимным внушением
смягчить и объяснить официальное взыскание с человека, хотя и заслуженного,
но формально провинившегося.
Во всех посланиях царя Алексея Михайловича, подобных приведенному, где
царю приходилось обсуждать, а иногда и осуждать поступки разных лиц,
бросается в глаза одна любопытная черта. Царь не только обнаруживает в себе
большую нравственную чуткость, но он умеет и любит анализировать: он всегда
очень пространно доказывает вину, объясняет, против кого и против чего
именно погрешил виновный и насколько сильно и тяжко его прегрешение.
Характернейший образец подобных рассуждений находим в его обращении к князю
Григорию Семеновичу Куракину с выговором за то, что он (в 1668 г.) не
поспешил на выручку гарнизонам Нежина и Чернигова. Царь упрекнул Куракина в
недомыслии, в том, что он "притчею не промыслит, что будет" вследствие его
промедления. "То будет (объясняет царь воеводе): первое — Бога
прогневает... и кровь напрасно многую прольет; второе — людей потеряет и
страх на людей наведет и торопость, третье — от великаго государя гнев
примет; четвертое — от людей стыд и срам, что даром людей потерял; пятое --
славу и честь, на свете Богом дарованную, непристойным делом... отгонит от
себя и вместо славы укоризны всякия и неудобные переговоры восприимет. И то
все писано к нему, боярину (заключает Алексей Михайлович), хотя добра святой
и восточной церкви и чтобы дело Божие и его государево свершалось в добром
полководстве, а его, боярина, жалуя и хотя ему чести и жалея его старости!"
Наблюдения над такими словесными упражнениями приводят к мысли, что царь
Алексей много и основательно размышлял. И это размышление состояло не в том
только, что в уме Алексея Михайловича послушно и живо припоминались им
читанные тексты и чужие мысли, подходящие внешним образом к данному времени
и случаю. Умственная работа приводила его к образованию собственных взглядов
на мир и людей, а равно и общих нравственных понятий, которые составляли его
собственное философско-нравственное достояние. Конечно, это не была система
мировоззрения в современном смысле; тем не менее в сознании Алексея
Михайловича был такой отчетливый моральный строй и порядок, что всякий
частный случай ему легко было подвести под его общие понятия и дать ему
категорическую оценку. Нет возможности восстановить в общем содержании и
системе этот душевный строй, прежде всего потому, что и сам его обладатель
никогда не заботился об этом. Однако для примера укажем хотя бы на то, что,
исходя из религиозно-нравственных оснований, Алексей Михайлович имел ясное и
твердое поня
...Поділитися у соцмережах
