Жанр: История
Лед и пламень
...нец воде! Началось снежное строительство. Мы применили в
"зодчестве" такой необычный материал, как мокрый снег. Оказалось, что
мокрый снег, из которого мы делаем ледяные кирпичи, практичен и крепок.
Мы возвели роскошную, вместительную кухню. В ближайшие дни начнем
утеплять жилую палатку — натянем на нее покрышки ЕЗ гагачьего пуха.
Потом мы соединим палатку с ледяной постройкой общей крышей и будем
торжественно отмечать открытие зимнего сезона на станции "Северный
полюс".
В начале сентября сутки за сутками тянулись почти сплошные сумерки,
солнце ходило низко над горизонтом. От торосов падали длинные синие
тени. Скоро — полярная ночь.
Расшнуровав палатку, сняли верхний чехол. Распаковали гагачьи
покрышки, натянули на стенки, затянули все брезентом и быстро
зашнуровали палатку. Внесли шкуры, под которыми — фанера и резина. На
оленьи шкуры поставили койки, закрепили радиостол, установили приборы.
Итак, мы переселились в зимнюю квартиру. Кренкель шутит:
— Дачный сезон окончился.
Приготовили обед и впервые отдыхали в утепленной палатке. Собственно,
даже не отдыхали, а проверяли теплоту нашего жилья или, как мы его
называем в шутку, "Центрального дома Северного полюса".
Теперь, чтобы попасть в жилую палатку, нам нужно было пройти через
тамбур и кухню. В тамбуре мы снимали валенки.
Зажгли керосиновую лампу. Она будет гореть круглые сутки — до конца
полярной ночи. Мне пришлось — по совместительству —" занять вакантную
должность "ламповщика Северного полюса".
Теперь мы обедали уже в новой кухне. Просторно. По туго натянутой
крыше гудит ветер. Ледяные стены отлично защищали от ветра, пол застлан
фанерой. На кухне мы установили репродуктор.
После обеда я навел порядок и оборудовал полки, вморозив доски в
ледяные стены. Расставил на полках кухонную посуду, развесил лампы,
очистил тамбур. Теперь кухня была приведена в такое образцовое
состояние, какому могла позавидовать любая хозяйка. Тут же, на кухне, я
поставил два бидона с горючим для примусов и для лампы.
В один из сентябрьских дней, а именно 13-го числа, изрядно волновался
Петрович, думая, не допустил ли он ошибку при измерении глубины. Прибор
показал 3767 метров — тридцать две мили севернее было глубже на 526
метров. Океан "обмелел"? Это был первый признак существования подводного
хребта, ученые позднее обследовали его.
Сообщение Петровича нас заинтересовало, мы подробно его
комментировали. В нашем гагачьем домике горело две лампы, было даже
жарко: нам не страшен, хотя бы во время сна, никакой мороз. Человек
настроен, как правило, на оптимистическую волну. Хотелось верить, что
льдина окажется умницей, ветры — послушными, мороз — помилосердней.
Только размечтались, Петрович охладил наш пыл:
— Во время промера в проруби колебался уровень воды — где-то сильное
торошение. Хотя и нет ветра, льдины "целуются".
Петр Петрович установил механику обратных течений, возникающих в
результате дрейфа. Оказывается, дрейф льда увлекает с собой только
сравнительно тонкий поверхностный слой воды толщиной до двадцати пяти —
тридцати пяти метров. Под этим слоем, на глубине пятьдесят — семьдесят
метров, а нередко и до ста метров, возникает обратное течение. Ширшов
подробно проследил, как возникает это обратное течение, его скорость и
продолжительность.
Зима и темнота вступили в свои права. Температура 19 сентября — минус
двадцать шесть градусов. Мы решили, что сказывается влияние сурового
климата Гренландии.
Все надели меховые комбинезоны. Прекратилось фотографирование,
киноаппарат получил длительный отпуск до будущих светлых дней. Привыкаем
к желтоватому свету керосиновых ламп. Только изредка и очень ненадолго
заглядывало к нам в гости солнце. Тогда Женя торопился определить
координаты станции.
Петр Петрович настойчиво изучал английский язык. Каждый день перед
сном он уделял этим занятиям час.
Женя вморозил в стены ледяной обсерватории деревянные полки и
соорудил несколько ледяных тумбочек для установки дополнительных
приборов. Весь день он провозился в обсерватории, окончательно
разобрался в своем сложном хозяйстве. Все ненужное сдал мне на склад.
Я тоже перенес снаряжение на склад, освободив нарты: они должны быть
готовы на случай сжатия льдов.
Четырехмесячный юбилей нашего пребывания на дрейфующей станции
"Северный полюс" мы отметили по-своему: умылись и переоделись.
Вечером я побрился, нагрел чайник с водой, разделся до "малого
декольте", как говорил Кренкель, и помылся. Петрович помогал. Хотя "на
дворе" двадцать градусов мороза, приходилось терпеть: по случаю
праздника мы твердо решили привести себя в порядок.
Потом мы слушали по радио последние известия. Было приятно, в Москве
о нас вспоминали, посылали нам слова, полные теплоты, внимания и любви.
Слушали выступление Михаила Водопьянова. Он говорил, что о нас
расспрашивают во всех городах страны.
Петр Петрович по случаю праздничного дня пожертвовал сто пятьдесят
граммов добытого из коньяка спирта, которого у него, кстати сказать,
очень мало.
Мы пожелали друг другу, чтобы дрейф закончился благополучно.
У этих радостей была своя прелесть: маленькие, совершенно незаметные
на материке, они вносили разнообразие в нашу до предела загруженную, но
в общем-то монотонную жизнь, которая начиналась и кончалась словом
"работа".
Лодырем я в жизни не был, безделья органически не переношу — и
все-таки, положа руку на сердце, скажу: так, как на льдине, я уставал,
пожалуй, лишь во время войны.
26 сентября Женя подсчитал, что мы находились на широте 85 градусов
33 минуты. Когда Эрнст сообщил наши координаты на остров Рудольфа, там
удивились:
— Куда вы так быстро несетесь?!
В один из последних дней сентября вышел я из палатки и не узнал
лагеря. Льдина покрылась снежными застругами и напоминала море,
застывшее в момент наибольшего волнения. Торосы еще дымились тоненькими
струйками пурги. Вся поверхность льдины изменилась. Огромные сугробы,
заструги и снежные валы окружали нас. Базы и палатки были засыпаны
снегом.
По радио слушали мы концерт Якова Зака из Большого зала Московской
консерватории. Слышимость была хорошая.
- Теперь, в полярную ночь, улучшится слышимость всех станций,—
заметил Эрнст.
Разнообразило нашу жизнь совмещение профессий. Эрнст все чаще доверял
Жене передавать метеосводки, вести прием. Получалось, конечно,
медленнее, но зато у Эрнста был перспективный Дублер.
Теодорыч вообще выступал в роли эрудита: Женю обучал радиоделу, меня
— игре в шахматы. К тому же он был отличным политинформатором: новости к
нему сыпались из самых разных стран, от самых разных радиолюбителей.
Лавры Кренкеля не давали покоя Жене: он приохотил меня к
астрономическим наблюдениям — недаром же учился я на Большой земле. А
сам не на шутку "заболел" радиофикацией: сделал проводку в метеобудку,
поставил микрофон в обсерваторию. Теперь была связь с жилой палаткой.
Произошло разделение труда: он вел наблюдения, диктовал нам результаты,
мы записывали. На морозе это делать тяжело: сразу коченеют пальцы.
В последний раз мы увидели солнце 4 октября. Началось царство
полярной ночи.
Не скажу, чтобы мы особенно этому обрадовались, но дрейф полярной
ночью тоже входил в научные планы.
При слабом свете я обошел льдину, осмотрел владения.
Если бы кто знал, как волновали нас вести с Родины! Мы жили ими. А
она готовилась к событию исторической важности — первым выборам в
Верховный Совет СССР.
Мы ловили радиопередачи о выдвижении кандидатов в депутаты, слышали
знакомые фамилии — Стаханов, Кривонос. По радио же с острова Рудольфа
Марк Иванович Шевелев рассказал нам, как будут проходить выборы.
Мы спросили:
— Марк, ну а у нас как будет? В какой округ и участок мы входим, куда
прикреплены, когда получим бюллетени?
— Насчет вас указаний пока не поступало.
— Запроси!
— Хорошо. Тут вот "Вечерняя Москва" просит вас передать статью. У них
специальная полоса готовится: рассказы счастливых людей.
Согласны. В эту категорию мы входим.
31 октября меня так обнял Эрнст, что кости затрещали:
— Дмитрич, петрозаводцы выдвинули тебя кандидатом % депутаты Совета
Национальностей!
У меня и руки и ноги сделались ватными.
Друзья поняли мое состояние, тепло, сердечно поздравили.
А потом нам передали официальный документ — постановление окружной
избирательной комиссии Петрозаводского городского избирательного округа
по выборам в Совет Национальностей.
Длинную радиограмму с постановлением Эрнст зачитывал с особой
торжественностью.
Документ получен. Надо давать ответ. И я обратился в республиканскую
газету "Красная Карелия" с письмом:
"Прошу вас передать моим избирателям искреннюю благодарность за
большое доверие, которое они мне оказали. Я рад отдать свои силы, если
нужно, и жизнь, чтобы достойным большевика образом оправдать оказанное
мне доверие...
Исполнилось полгода нашей работы на дрейфующей льдине в Ледовитом
океане. Мы собрали ценнейший научный материал. Это нам нелегко
достается, но упорно и настойчиво проводим мы свою работу, радуемся, что
выполняем почетное задание партии..."
Вскоре кандидатами в депутаты народ назвал и Федорова, и Кренкеля, и
Ширшова. Надо ли говорить, как радовались мы друг за друга?
Голосовать же нам не пришлось: положением о выборах было
предусмотрено, что избирательные участки на полярных станциях создаются
там, где зимуют не меньше двадцати пяти избирателей.
Дали в Москву телеграмму: "Живем и радуемся вместе со всем советским
народом, со всей нашей Родиной". Узнав о том, что все мы стали
депутатами, отправили благодарственные телеграммы избирателям.
Льдина лишила нас возможности голосовать, попасть на первую сессию
Верховного Совета СССР, которая открылась в январе 1938 года. 14 января
Эрнст принял письмо-поздравление из Кремля от депутатов, адресованное
нашей четверке, а также Илье Мазуру-ку и Марку Шевелеву: "Нас с вами
разделяют тысячи километров. Но мы с вами, родные, и вы сейчас среди
нас. Куда бы нп попал наш советский человек — в Арктику, в тайгу, в
далекие моря,— он по-прежнему остается в дружной семье народов нашей
Родины".
Немедленно отправили ответ: "Выполняя задание партии и правительства,
мы в эти радостные дни продолжаем свою работу на дрейфующих льдах. Но
вместе со всем народом обращаем свои мысли и чувства к сердцу великой
страны".
Нам, хотя и урывками, удалось познакомиться с материалами сессии. Они
были впечатляющими. Страна уверенно шагала в гору, брала высоту за
высотой.
Очень порадовала меня весть о том, что в дни работы сессии мой
большой друг Иван Степанович Исаков стал кандидатом в члены партии. Он
занимал в то время пост заместителя наркома Военно-Морского Флота.
Иван Степанович написал хорошие книги — воспоминания и рассказы. 7
сентября 1959 года он прислал мне номер "Нового мира", где были
напечатаны его "Крестины кораблей" — невыдуманные истории из морской
жизни. На странице, где начинались "Крестины кораблей", была написана
такая милая фраза:
"Прими и от меня немного соленых брызг, чтобы не забывал флота..." И
— подпись.
Когда я вспоминаю об этом человеке, то всегда думаю о том, что
богатство его души и огромный труд останутся надолго.
В середине октября мы дрейфовали уже южнее 85-й параллели, что
полностью совпадало с нашими предположениями: после пяти месяцев дрейфа
оказаться на пять градусов южнее места нашей посадки — Северного полюса.
ЧЕРНЫЙ ВЕТЕР, БЕЛЫЙ СНЕГ...
7 ноября, прослушав передачу с Красной площади, мы вышли со знаменем
на демонстрацию как раз в тот момент, когда первые колонны трудящихся
столицы вступили на Красную площадь. Я сказал короткую речь. Затем дали
трехкратный залп. Зажгли ракету, и она ярко осветила большой район
нашего ледяного поля.
Вернулись в палатку и до восьми часов вечера не снимали наушников.
8 конце ноября от луны остался только огрызок. На дворо тьма-тьмущая:
в пятнадцати шагах уже ничего не видно. И ночами температура в палатке
падает до четырех градусов мороза. В таких условиях сидеть, не двигаясь,
у радиоаппарата тяжело. Поэтому Теодорыч с особой охотой выполнял
обязанности ночного дежурного и аккуратно через каждые два часа выходил
из палатки осматривать ледяное поле и базы: все ли там в порядке? От
лагеря до лебедки на расстоянии одного километра мы протянули веревку,
чтобы в случае сильной пурги можно было двигаться, держась за нее и не
рискуя заблудиться. Нам пришлось использовать все шелковые веревки,
которые оказались на хозяйственном складе и базах. Это сооружение мы
назвали троллейбусом.
1 декабря мы оказались на широте 82 градуса 46 минут. Нам теперь даже
неудобно называть свою станцию "Северным полюсом": до него от нас по
прямой около восьмисот километров.
Морозы набирали силу; так, 11 декабря был тридцать один градус. Дул
северный ветер. Это нас очень тревожило: льдину гнало к берегам
Гренландии, на ее Северо-Восточный мыс.
22 декабря Женя торжественно объявил:
— Мы прожили уже половину полярной ночи, теперь каждый день будет
приближать нас к моменту появления солнца. Часом позже Женя сообщил
другую новость:
— Мы простились с Северным Ледовитым океаном и вошли в атлантические
воды!
Предположение многих ученых и наше о том, что с наступлением сильных
морозов, сковывающих отдельные ледяные поля, скорость дрейфа уменьшится,
не оправдалось; в июле мы проходили в сутки полторы мили, в августе —
около двух с половиной миль, в ноябре — почти четыре мили, а сейчас мы
мчимся к югу еще быстрее.
— Торопимся на юг, как курортники в отпуск,— шутил Петрович.
Направление дрейфа тоже изменилось: нас несло теперь на юго-запад,
мимо Северо-Восточного мыса Гренландии. Перспектива встречи с ним немало
тревожила нас, так как такая встреча могла вызвать значительное
торошение льдов. Мы заранее привели все свое хозяйство в полную
готовность, приготовили комплект аварийного снаряжения и зорко следили
за состоянием льдов.
Чем дальше к югу, тем все больше ускорялся наш дрейф. Только бы
успеть выполнить всю программу научных наблюдений!
Приближался Новый год, и на нас свалилась еще одна нагрузка: редакции
почти всех газет посчитали своим долгом обратиться к нам с просьбой
написать что-нибудь о наших мыслях, чувствах, переживаниях...
В ночь под новый, 1938 год Кренкель включил Москву, и мы у себя в
палатке услышали звуки Красной площади: "Интернационал" и бой часов
Кремлевской башни.
Я поздравил своих товарищей с Новым годом, мы спели "Интернационал",
расцеловались и пожелали, чтобы 1938 год был для нас таким же
счастливым, как минувший.
Из Москвы пришел запрос; там были удивлены скоростью нашего дрейфа и
просили подтвердить наши координаты: нет ли ошибки?
Подтвердили: скорость дрейфа именно такова, как мы сообщили.
Мы понимали, что быстрый дрейф беспокоил Москву и там уже готовились
снять нас со льдины. Передали, что к нам выходит зверобойное судно
"Мурманец", которое будет патрулировать вдоль кромки льда.
Мы сообща обсудили это известие; особенно оно обрадовало Кренкеля,
которого все больше и больше тревожит ухудшение связи с Рудольфом:
"Мурманец" мог послужить промежуточной радиостанцией. Поэтому я сразу же
послал капитану "Мурманца"
Ульянову следующую радиограмму: "Возлагаем на вас большие надежды по
передаче наших телеграмм на материк. Поэтому прошу обратить внимание па
высокую квалификацию радиста. Сообщите ориентировочно сроки выхода.
Привет коллективу "Мурманца" от нас четверых".
9 января прошли параллель Баренцбурга. Не думали мы, что так скоро
принесет нас в эти широты!
Ветер и пурга продолжались, и к тому же где-то шло перемещение льдов.
К толчкам мы уже привыкли, но временами, когда льдина вздрагивала, у нас
начиналось сердцебиение: сказывались усталость и длительное нервное
напряжение.
Запросили позывные сигналы радиостанции норвежского острова Ян-Майен
(в Гренландском море); Теодорыч намерен установить с нею связь.
Проклятый ветер все время не утихает. Мы, должно быть, попали в район
вечных ветров. Гренландия дает себя знать!
10 января получили радиограмму от Ульянова, капитана "Мурманца":
"Утром выхожу из Мурманска к берегам Гренландии".
Кроме того, нам сообщили, что готовится выйти к нам также из
Мурманска ледокольный пароход "Таймыр". На его борту будут находиться
самолеты.
Наша палатка засыпана сугробами почти доверху. Чтобы удобнее
спускаться в нее, вырубили несколько ступенек в снегу.
Если наша льдина лопнет, то свое хозяйство мы спасем, за исключением
палатки, которой, очевидно, придется пожертвовать: так глубоко она в
снегу. Выкапывать ее из снега постоянно у нас просто не хватало сил.
Эрнст Теодорыч подслушал телеграмму, переданную с борта "Мурманца" в
Москву: "Мы горды и счастливы, что нам выпала почетная и ответственная
задача идти в Гренландское море для проведения подготовительных работ по
снятию папанинцев с дрейфующей льдины..."
Мы и радовались и беспокоились: никогда еще подобные суда не
забирались так далеко полярной ночью в Арктику.
Затем мы получили радиограмму от народного комиссара иностранных дел
СССР. В ней сообщалось, что норвежцы предложили свои услуги и указали
продовольственные базы, находящиеся на берегу Гренландии, на случай,
если нам придется покинуть нашу дрейфующую станцию.
С радиостанции норвежского острова Ян-Майен радист передал нам много
теплых пожеланий и сообщил, что у острова льда нет: везде — до горизонта
— чистая вода. Эрнст договорился с норвежцем о регулярной связи. 16
января сильная пурга нарушила связь, и мы, впервые со дня жизни на
станции, пропустили все четыро срока передачи метеорологических сводок
на материк.
В очередной телеграмме из Мосюгл запрешивали мое мнение о
перспективах снятия с льдины. Сообщили, что "Таймыр" готоз к выходу в
море.
Я ответил, что у нас все благополучно, все здоровы, ледовые условия
позволяют дрейфовать дальше; считаем, что снимать нас можно в марте. А
на улице — сорок семь градусов мороза!
Первый сильный толчок льда настиг нас 20 января. Мы выскочили из
палатки посмотреть, нет ли больших трещин. Вокруг нас все было в
порядке. Однако вечером Петрович притащил нарты со всем своим
снаряжением к палатке и сообщил:
— Наша льдина окружена чистой водой и изолирована от соседних. От
жилой палатки до ближайшей кромки только триста метров.
Стало быть, мы живем на небольшом ледяном острове, подверженном
всяким случайностям.
Следующая неделя запомнилась мне страшным скрежетом — шло сильное
сжатие. На случай, если придется перебираться на другую льдину, держали
наготове все научные материалы и радиостанцию (для нас это самое
ценное), а также аварийный запас горючего и продуктов.
Мы были внешне спокойны, во всяком случае старались не волновать друг
друга.
Впервые мы передали метеорологическую сводку не на остров Рудольфа и
не "Мурманцу", а норвежской радиостанции на острове Ян-Майен. На острове
Рудольфа нас по-прежнему не слышат.
Трещина все увеличивалась, и, не переставая, бушевала пурга. Порывы
ветра доходили до двадцати метров. Мало кто из метеорологов на материке
наблюдал такое явление! Ветер сбивал с ног. Нельзя было выйти из
палатки, глотнуть свежего воздуха. А в нашем палаточном домике было и
очень душно и холодно одновременно. Временами даже голова кружилась.
Как-то Женя долго сидел с карандашом в руке, а потом сказал:
— Все-таки мы прошли уже больше двух тысяч километров и работу
сделали немаленькую...
29 января я записал в дневнике: "Нас окружают трещины и большие
разводья. Если во время этой пурги произойдет сжатие, трудно будет
спастись... Нарты и байдарку засыпало снегом. Пробраться к базам с
продовольствием немыслимо..."
Мы отчетливо понимали: впереди — еще более тревожные дни, надо быть к
ним готовыми. А впечатление было такое, будто мы жили в мешке, который
чья-то сильная рука периодически и основательно встряхивала. Спали по
очереди: надо быть все время начеку!
В ночь на 1 февраля мы легли спать не раздеваясь. Гул стоял за
стенами палатки такой, словно работали моторы сотни тяжелых самолетов...
Мы с Теодорычем тихо разговаривали... Вскоре послышался странный скрип в
самой палатке. Разбудили Женю и Шир-гаова.
— Надо одеваться,— сказал я им.— Под нами скрипит лед...
— Зачем одеваться?! Это снег оседает, потому и скрипит,— возразил мне
Женя.
Но Петрович быстро оделся и вышел из палатки с фонарем. Вернувшись,
сообщил:
— Трещина проходит рядом с нами...
Был он абсолютно спокоен.
Вышли из палатки. Действительно, в восьми метрах от нашего жилья
виднелась узкая трещина.
Постояли мы несколько минут, осмотрелись кругом. Пурга не
успокаивалась.
Вернулись домой. Кренкель сказал:
— Надо прежде всего попить чайку.
Обсудили план дальнейших действий. Ширшов снова отправился к трещине
и вернулся с неприятным известием:
— Трещина разошлась на пять метров и проходит мимо склада.
Мы немедленно направились туда. Я пробил топором ледяную крышу,
прыгнул внутрь и... очутился в воде: склад затопило. Па-до было спасать
имущество. Мы вытащили его из склада, отвезли на середину льдины и
закрыли перкалем. Пошли вдоль трещины. Женя взял свой магнитный
теодолит. Оказывается, трещина была не единственная. За дальней мачтой
антенны мы увидели вторую трещину, ограничившую нас с востока. Под вой
пурги наше ледяное поле, казавшееся таким прочным, расползалось на
куски.
Вернулись в палатку. Теперь в ней грязно, неуютно. На полу, поверх
мягких хлопающих шкур, разостлан перкаль. С потолка свешиваются обрывки
проводов. Лежит толстый сверток резинового клипер-бота. Мы отогреваем
его, перед тем как надуть.
Эрнст завел патефон. Всегда в самые тяжелые и тревожные минуты он
садился играть в шахматы или заводил патефон.
— Вот что, братки,— сказал я,— теперь, когда будете обходить лагерь,
к краю льдины не подходите. Если что-либо случится с кем-нибудь из вас,
считайте, пропали двое: мне тогда тоже нет смысла возвращаться на землю!
Мы все еще жили в нашей палатке, хотя были готовы в любую минуту
покинуть ее: из-под пола наружу выступила вода.
Ценное имущество мы погрузили на нарты.
Днем; когда мы занимались эвакуацией складов, Женя увидел звезды. Он
обрадовался и крикнул:
— Наконец-то звезды!
Шесть дней мы не могли определить свои координаты. Женя принялся за
работу. Никогда, кажется, мы не ждали ре~ зультатов вычислений с таким
нетерпением...
— Ну как, Женя?
Женя объявил: 74 градуса 16 минут норд и 16 градусов 24 минуты вест!
За шесть суток нас отнесло больше чем на сто двадцать миль к юго-западу.
Два раза нам пришлось повторить Кренкелю эти координаты, прежде чем
он решился передать их в эфир.
Мы дрейфовали к югу. Наш "жилой дворец" больше не внушал нам доверия:
того и гляди, льдина под нами разойдется. Поэтому немедленно приступили
к постройке жилого дома из снега.
Пурга немного утихла, однако передвижка льдов не прекращалась. Вдруг
мы заметили еще одну предательскую черную полосу — в стене кухни,
примыкавшей к нашей жилой палатке. Здесь полоса прервалась, но с другой
стороны палатки она опять появилась и шла к ветряку.
Сомнений нет: льдина треснула и под палаткой!
Около полудня просветлело. Трещина под палаткой все больше давала о
себе знать. Казалось, что льдина шевелится под нами... Мы разбили легкие
шелковые палатки, вытащили спальные мешки, одежду. Но, конечно, в первую
очередь вынесли оборудование радиостанции.
Две шелковые палатки оставили нам летчики, покидая Северный полюс. Мы
разбили их около дальней мачты антенны. В одной палатке сложили одежду и
спальные мешки, в другой разместили радиостанцию Кренкеля.
Наш дом опустел.
Трещина катастрофически быстро расширялась: наша метеорологическая
будка оказалась уже на самом краю образовавшейся полыньи. На
противоположном берегу, на другом обломке льдины, стоял указатель ветра.
Он то приближался к нам, то снова отдалялся.
Петрович приготовил байдарку.
Женя вытащил гравитационные приборы из своей обсерватории, так как ее
тоже заливало водой.
Метеорологические сводки мы передали, как всегда, в установленные
сроки.
Я приготовил обед сразу на четыре дня: опасался, что скоро зальет и
кухню; кроме того, в ближайшие дни, подумал я, некогда будет думать о
приготовлении пищи.
Легли спать, оставив дежурного. Таким был у нас день 1 февраля.
Вечером послал через "Мурманец" в Главное управление Северного
морского пути радиограмму, в которой коротко описал бурные события дня:
"В результате шестидневного шторма в 8 часов утра 1 февраля в районе
станции поле разорвало трещинами от полуметра до пяти метров. Находимся
на обломке поля длиною
...Закладка в соц.сетях
