Жанр: История
Лед и пламень
...там,
истоки новых сил.
Героические подвиги вашей четверки стоят у нас перед глазами и
побуждают нас напрячь все силы, бороться до последнего и не только
сдержать фашизм, но и разгромить его. В эти дни Вы получаете много
писем. Вас чествует не только ваш народ, но и весь мир. Примите же мой
привет среди миллионов других. Крепко жму Вашу руку и желаю Вам и Вашим
товарищам дальнейших больших успехов в Вашей работе.
Салют!
Ваш Вилли Бредель".
Женя и Петрович у нас — люди, до самозабвения увлеченные своей
наукой. Петрович сиживал у приборов по двадцать и тридцать часов: поест
— и снова на пост. Он видел только свое, от остального просто
отключался. Так же и Федоров. Наши энтузиасты науки вели себя так,
словно работали в лаборатории научно-исследовательского института. С
одной стороны, это было отлично, а с другой — доставляло немало хлопот:
надо было и о них беспокоиться, и хозяйство не запустить.
Эрнст Кренкель — особая статья. У него бывали перерывы, и он много
помогал мне. Но он был привязан к радиостанции. Иногда — сутками, и
тогда я варил ему кофе и носил обед. В такой ситуации, в какой жили мы в
коллективе, должен был быть человек со здоровым трудовым практицизмом.
По штату, да и по возрасту,— я был всех старше — им положено быть мне. И
какими только титулами не величали меня, посмеиваясь, мои друзья! Я был
первым контрабандистом Северного полюса, первым парикмахером, первым
паяльщиком, первым поваром — п так до бесконечности. Вместе со своими
друзьями я долбил трехметровый лед, вертел "солдат-мотор" для
радиосвязи, крутил лебедку по многу часов подряд. Но одна из первейших
обязанностей — следить за льдиной. Разводья начинаются обычно с мелочи —
трещины, которую порой и не заметишь.
На всякий случай решил я проверить лед под снегом около палатки.
Очистил снег, во льду — трещина! Стукнул пешней — вода. Попробовал на
язык — соленая! Сделал такие пробы в нескольких местах — везде одно и то
же. Теперь наша льдина, такая основательная, добротная с виду,
напоминала стекло, в которое кинули камень: была вся испещрена
трещинами. Пришлось установить круглосуточное дежурство.
Мы должны быть готовы ко всякой неожиданности. Но самое главное, надо
было сохранять спокойствие духа, не считать себя людьми, поставленными в
исключительное положение.
Не так давно журнал "Молодая гвардия" прислал мне анкету и попросил
ответить на вопросы. На вопрос: "Что, по-вашему, украшает человека?" — я
сразу же написал: "Скромность". И вспомнил своих друзей, с которыми
дрейфовал на станции "Северный полюс-1". Пережив труднейшие в жизни
моменты, они не гордились тем, что одолели и страх в душе, и трудности,
которые в те дни сыпались на нас как из бездонной бочки. Приведу ответы
и на другие вопросы:
Любимое занятие (хобби; коллекция; отношение к охоте и рыбной
ловле).—Чтение. Раньше, когда позволяло здоровье, увлекался рыбной
ловлей, был страстным охотником. В экспедициях, зная мою меткость в
стрельбе, мне поручали охоту на медведя. Осуждаю хищническое истребление
животных и приветствую решения правительства об охране природы.
Библиотека (число книг, состав, как давно собираете).— Книг — больше
тысячи: и по специальности, и художественная литература, и классика,
полные собрания сочинений классиков марксизма-ленинизма, многотомная
история русского искусства. Собирается с молодости, постоянно
пополняется и временами убывает: я не жадничаю, если просят какую-нибудь
книгу,— они же не для коллекции.
Любимый герой.— Космонавт Андриян Николаев.
Любимые книги.— "Железный поток" Серафимовича, "Цемент" Гладкова,
"Молодая гвардия" Фадеева, "Как закалялась сталь" Н. Островского.
Любимый писатель.— Мой товарищ по гражданской войне Всеволод
Вишневский.
Ведете ли дневник.— На Северном полюсе вел; сейчас, к сожалению, нет.
Ваш "спортсмен № 1".— Боксер Николай Королев. Человек редкого
мужества — и на ринге, и в бою.
Любите ли путешествовать.— Всю жизнь, знаю нашу страну не только из
книг, но и повидал очень многие места своими глазами.
Любимый путешественник.— Фритьоф Нансен.
Отличительная черта.— Энергичность. Не признаю вялых, тяжелодумов.
Люблю, чтобы все решалось быстро, конкретно, по-деловому.
Что может рассердить.— Невыполнение обещания. *
Недостаток, который внушает наибольшее отвращение.— Пьянство, так как
пьяница теряет человеческий облик и становится животным, способным на
подлость и преступление.
Какую черту характера Вы больше всего цените в людях.— Верность слову
и долгу.
Ваш идеал человека.— Конечно же, Ленин.
Самый знаменательный день Вашей жизни.— 21 мая 1937 года — день
высадки на Северный полюс.
...Да, несмотря на все, что нам пришлось перечувствовать на льдине,
на всю жизнь самым дорогим осталось для меня воспоминание о нашей
четверке, для которой около пяти километров воды под ногами, прикрытых
трехметровым льдом, вроде бы и не существовало.
20 июня у нас был двойной праздник: и благополучное приземление
Чкалова, и месяц нашего пребывания на льдине. Мы обменялись мнениями,
что и как. Самое главное внимание обратили на минусы, на то, что мешает.
Никто не заметил, как прошел месяц, до того все были увлечены
работой.
С каждым днем забот прибавлялось. Солнце старалось вовсю, и воды на
льдине стало столько, что впору плавать на лодке. Особенно не повезло
Кренкелю: капало прямо на голову.
— Это не работа, а пытка,— ворчал Эрнст.
Решили до морозов белую палатку приспособить под кухню, а там уж
соорудить ледовый дом. Отправили статью в "Правду" — "Месяц на льдине".
Какие-то выводы, наблюдения уже поднакопйлись.
Из Москвы пришла радиограмма: намечается беспосадочный перелет
Громова в Америку. Женя получил новый титул — спортивного комиссара
Центрального аэроклуба СССР: ему положено зарегистрировать место и время
пролета по форме переданного нам дополнительного акта. После этого Эрнст
будил Женю так:
— Товарищ спортивный комиссар, разрешите разбудить вас посредством
удара кулаком в ваш ответственный бок.
Я хорошо знал Чкалова и Громова. Несколько лет между ними шло
соревнование, обогащавшее авиацию. Я представлял себе, как Громов
готовился к полету: прочитаны книги об Америке, перерыта вся литература
об Арктике — о ее ветрах, температуре на разных высотах, состоянии льда,
изучены все приборы, выверена и предусмотрена тысяча и одна мелочь.
Громов порой напоминал мне гроссмейстера, видящего на двадцать ходов
вперед. Интересно, пролетит ли он над нами. На всякий случай затеял
разговор:
— Братки, какой заказ даем Громову?
— Посылочку бы — с письмами,— размечтался Женя.
— Поддерживаю,— сказал Кренкель.— Газет бы захватили. Дольше всех
молчал Петрович, спросил нерешительно:
— Спиртику бы, а? Хотя бы литров пятнадцать — двадцать!
— Правильно, спиртику бы. Петрович так на "ширшовку" налегает, что
подозреваю — внутрь ее пользует,— подзадорил друга Кренкель.
— Эрнст, ты, ты...— Петрович замахал руками от возмущения.— Иди
проверь.
— Будет тебе, Петя,— миролюбиво произнес Эрнст,— уж и пошутить
нельзя.— Да, Дмитрич,— перевел он разговор на другую тему,— в старой
радиорубке снежная стена обвалилась — вода подточила.
Аврал по благоустройству лагеря длился два дня. С кольями для
радиомачт ничего не получилось, нарастили ледяные анкеры, позаимствовав
для этого триста метров троса у Петровича. И ветряку теперь не страшен
ни ураганный, ни штормовой ветер: он стоит на фундаменте из впаянных в
лед продовольственных бидонов. Крутится и снабжает нас энергией.
24 июня запуржило, и склады и палатки оказались под толстым слоем
снега. Ходим по лагерю словно слепые: сначала палкой пробиваем снег —
нет ли трещины, и только после этого делаем следующий шаг. Я неумолим,
требую соблюдать это правило неукоснительно. ,,
Весь день у нас было хорошее настроение: штаб перелета Громова
затребовал подробные данные о магнитном склонении в нашем районе. Женя
ходил ликующий: вот она, отдача. Мы нужны! С удвоенной энергией Женя
читал нам курс метеорологии, показывал, как и какие показания надо
снимать с приборов.
Росли запросы и у Эрнста: потребовалась ему мачта для специальной
антенны — связываться с радиолюбителями из разных стран. Я ответил:
любишь связываться — будь ночным дежурным по лагерю, раз в час снимай
наушники и проверяй, не появились ли трещины и разводья.
— Это что же, "недреманное око государево"? — Эрнст иногда любил
щегольнуть эрудицией.
— Здрасьте,— осадил его Женя.— Тем самым оком величали полицейских
ищеек и жандармов. Ты же у нас ночной сторож по сути, а по титулу —
инспектор по безопасности.
...25 июня мы узнали, что в Москве состоялась торжественная встреча
участников первой в мире воздушной экспедиции на Северный полюс. На
Центральном аэродроме от имени ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР их тепло
приветствовал Влас Яковлевич Чу-барь. На приеме в Георгиевском зале
присутствовали члены Политбюро и правительства. Державший речь Климент
Ефремович Ворошилов сказал много теплых слов и о нашей четверке. На
следующей неделе погода была — хуже не придумаешь: дождь, кухня
протекает. И ветряк сложил крылья: слишком сильный для него ветер —
восемнадцать метров в секунду. Я промок до нитки. А настроение —
праздничное. Эрнст поймал часть передачи, из которой понял, что
участников высадки на полюс наградили. Называлась фамилия Федорова, но
Эрнст не разобрал, какой орден получил Женя. И вот я сижу на кухне,
пытаюсь обсохнуть и согреться, а заодно готовлю обед. Эрнст вбегает,
обнимает меня так, что кости трещат.
— Дмитрич, ты — Герой Советского Союза! Кренкель связался с островом
Рудольфа, и ему все рассказали. Капало на кухне изрядно, но Эрнст,
улыбаясь, заметил:
— Дмитрич, да ты никак плачешь...
Такое же высокое звание получили Шмидт, Спирин, Шевелев, Алексеев,
Мазурук, Головин, Бабушкин, а Герои Советского Союза Водопьянов и
Молоков были награждены вторым орденом Ленина.
Федоров, Кренкель и Ширшов удостоены ордена Ленина. Я налил по
"лампадочке" коньяку. Мы расцеловались, поздравили друг друга,
поклялись, не жалея сил, работать и работать, чтобы оправдать оказанное
нам доверие. И все-таки...
— За что? — то и дело повторял Женя.
— За образцовое выполнение задания правительства и героизм,—
цитировал Кренкель Указ, подписанный М. И. Калининым.
— Так мы же еще ничего не выполнили, нам выполнять п выполнять,— не
сдавался Женя.
— Будем считать, братки: мы получили аванс.
На том и порешили. Отправили благодарственную телеграмму в Москву,
поздравительные — всем участникам посадки на льдину, а Эрнст сел
принимать с острова Рудольфа телеграммы. Нашу радость понять можно.
Вступавших в комсомол в тот год спрашивали: "Назовите поселок, где
все жители орденоносцы, а один — Герой Советского Союза". Имелся в виду
наш "поселок" — станция "Северный полюс-1".
В один из следующих дней я копал во льду яму для продуктов и
ухитрился пешней попасть по пальцу. Эрнст выступал в роли сестры
милосердия — наш штатный "доктор" Ширшов в тот момент вытаскивал из
океана сетки с разной мелкой живностью, Эрнст смазал мне палец йодом,
перевязал. Как работник физического труда я временно вышел из строя,
перешел на умственный — взялся приводить в порядок свой дневник. Я,
конечно, не думал тогда, что дневник будет опубликован, что книга "Жизнь
на льдине" будет пользоваться таким успехом...
Когда первые издания "Жизни на льдине" появились на Западе, на нее
было очень много рецензий. Приведу лишь некоторые из них, прошу только
понять, что мной руководит не авторское тщеславие — писателем я не был и
уже, естественно, не буду. Интересна реакция мира на факт нашей жизни на
льдине.
"Из этой книги вы можете точно узнать, как жила четверка русских —
что они читали, что они ели, что они делали — это записывалось изо дня в
день и, по словам Папанина, изложено в книге в том же виде, точно, как
это было записано, без прикрас и изменений. Это — одна из замечательных
историй об Арктике".
("Геральд трибюн", 5 мая 1939 г.)
Большой интерес представил для меня отзыв дочери адмирала Пири —
Марии Пири:
"Для среднего читателя книга может показаться несколько скучной, ибо
состоит она из повседневных фактических записей о жизни четырех
советских ученых. Но скука, если таковая и будет испытываться, всецело
вызвана формой этой книги. Все, что касается научной работы, до ужаса
монотонно: бесконечные детали, неустанное упорство вплоть до
драматической развязки... Но в беспокойной жизни на льдине, служащей
игрушкой любому капризному арктическому течению, нет ничего скуч-;юго
или монотонного. Когда от прихоти бешеного шторма или пурги зависит сама
жизнь людей, тот факт, что им удавалось вести научную работу, являющуюся
первопричиной их пребывания на льдине, сам по себе особенно глубоко
может взволновать читателя...
Похвалы от начальства с материка и постоянные свидетельства по радио
об интересе и гордости, возбуждаемых экспедицией в сердцах советского
народа, настолько вдохновляли их, что после целого дня изнурительного
труда они просиживали ночи напролет, болтая, как дети, и призывая друг
друга к еще более усиленной работе. Для любителей Арктики и ученых эта
книга необходима".
Что ж, если "Жизнь на льдине" именно так поняли даже па Западе, цель
была достигнута!
Каждый день мы от души радовались успехам Эрнста: карта, на которой
он делал пометки, постепенно становилась рябой от точек: это были места,
с которыми Теодорыч установил связь. И с норвежцами он беседовал, и с
французом из Реймса, и с коротковолновиком из Нью-Йорка. Я представлял,
какую рекламу они имели: шутка ли, связались с Северным полюсом! Эрнст
пообещал, что первый советский радиолюбитель, связавшийся с ним, получит
его личный приемник, находящийся в редакции журнала "Радиофронт". Ну и
посыпалась же к нам радиоинформация из самых разных городов страны. Мы
беспокоились, надолго ли Кренкеля хватит: заботиться о сохранности
аппаратуры и держать связь с материком, передавать радиограммы, статьи и
дежурить, помогать товарищам. Нагрузка, что и говорить, огромная.
Впрочем, а кому было легче?
Петр Петрович Ширшов порою вовсе не ложился спать: вел суточные
гидрологические станции. Когда мы начинали обсуждать итоги научных
наблюдений, разговор затягивался надолго.
Наша льдина дрейфовала на юг почти вдоль Гринвичского меридиана со
средней скоростью четыре мили в сутки. Начиная с 5 июня льдина двигалась
зигзагами, шла то к востоку, то к западу. В общем дрейф нашего поля был
подчинен направлению ветра, мы лишь уклонялись несколько вправо
благодаря вращению Земли.
Федоров ежедневно проводил астрономическое определение нашего
местонахождения, точность — до четверти мили. Метеорологические
наблюдения велись четыре раза в сутки.
В июне средняя температура у нас была равна двум градусам тепла,
наиболее низкая температура — минус один градус. Все пробы воды с
различных глубин океана, обработанные в гидрохимической лаборатории
Ширшова, показали: всюду вода с положительной температурой, соленая.
Таким образом, неоспоримо установлено, что атлантические воды,
открытые в более южных широтах Фритьофом Нансеном, мощным потоком
поступают также и в околополюсный район; несут в центральную часть
Северного Ледовитого океана значительное количество тепла.
Определение силы тяжести сделано в двух точках дрейфа. Измерения
производились посредством маятникового прибора . (сухопутного образца),
сконструированного Ленинградским астрономическим институтом.
Солнца в Арктике и много и мало — я имею в виду лето. Надвинулся
туман, посыпал противный мокрый снег — нечто среднее между туманом и
дождем. Воздух пропитан сыростью. Снег раскис, ходить стало трудно, все
время проваливаешься в воду по колено. Да и вообще начало июля
запомнилось мне чередой неприятностей. Во-первых, радиослужба Главного
управления Северного морского пути сократила нам сроки связи с островом
Рудольфа, выделенные для приема и передачи радиограмм. Во-вторых, открыл
один из бидонов с продовольствием, а в нем все сухари пахнут керосином.
Случилось это потому, что плохо запаянный бидон с сухарями был на
некоторое время использован в качестве подставки для керосинового баула.
Все же мы решили не выбрасывать ценного запаса продовольствия.
Иногда, ложась в постель, я думал: вот в радиограммах нам желают
здоровья, терпенья, мужества. А что такое мужество?
Мужество не только являет себя в минуты наивысшего напряжения. Оно
может быть буднично, проявляться в мелочах. Вся наша жизнь на льдине
состояла из преодоления трудностей, как больших, так и малых.
Времена изменились. Ежегодно у нас организуются экспедиции в
Центральную Арктику и в Антарктиду. Труд полярника теперь не
воспринимается как что-то особенное. Но он остался по-прежнему опасным и
доступен только мужественным и крепким.
Мужество необходимо в повседневной, будничной работе, в этом я
убежден, как и в том, что научиться быть мужественным можно. Учиться
мужеству — значит учиться быть честным, преданным своему Отечеству,
отдавать всего себя тому делу, которому ты служишь. Мужество почти
всегда сопряжено с известным риском. Сознание того, что мы делаем нужное
людям дело, оправдывало и нашу готовность к самопожертвованию, помогло
нам выдержать все испытания, пройти через все трудности. Мужество — это
в первую очередь победа над собой.
НА ПЕРЕКРЕСТКЕ ВСЕХ МЕРИДИАНОВ...
...Думал я, что плакать на льдине мне больше не придется, но ошибся.
Заставило — солнце. Я не уберегся, получил раздражение левого глаза:
резь была — до слез.
— Не унывай, Дмитрич,— утешали меня друзья,— ты же сделал открытие:
вон как велика, оказывается, солнечная активность на полюсе! И на юг не
надо ехать: солнце есть, воды в избытке.
Воды действительно было в избытке. Какое блаженство: мы умывались,
мыли руки, мыли посуду. Но если бы на льдине вдруг оказался санитарный
врач, пожалуй, его бы хватил кондратий.
Наше счастье, что мух на льдине не было. Отбросы мы уносили подальше
от гидрологических владений Петровича. Хоть и старались мы изо всех сил
быть чистыми, условий для этого явно не хватало. На льдине я в полной
мере оценил полярную шутку: "Сходишь в баню — и потом полгода так хорошо
себя чувствуешь!" Льдина заставила ценить самые обыкновенные блага...
Еще в Москве мы договорились, что на льдине у нас все будет идти, как
на суше. И вот пришла телеграмма из политуправления Главсевморпути о
том, что на льдине создается партийно-комсомольская группа, парторгом
утверждаюсь я. Состав ее был таким:
членов ВКП(б) — И. Д. Папапин — 25 процентов,
кандидатов в члены ВКП(б) — Э. Т. Кренкель — 25 процентов,
членов ВЛКСМ — Е. К. Федоров — 25 процентов.
Петр Петрович был беспартийным.
Мы работали, обсуждали проблемы международной жизни, говорили о делах
на Родине. И бесконечно воевали. Не только с водой, но и с ржавчиной,
иначе многие приборы скоро бы вышли из строя. Я ремонтировал пружину
хронометра, чинил дрель. Врагом был и ветер — он словно испытывал
прочность палаток, рвал их играючи. Не догадались мы продуть их в
аэродинамической трубе, поверили поставщикам на слово. Я заклеивал дыры
на палатках. Клеем служил эмалит. Не помню, прочно ли он держал заплаты,
но к моей коже он приставал намертво: не брали его ни горячая вода, ни
бензин. Однажды я ножом соскребывал эмалит с пальцев. За этим занятием
застал меня Эрнст, спросил озабоченно:
— Вместе с кожей?
Показал ему кулак и пожалел об этом: эмалит склеил пальцы.
Вскоре разболелось у меня ухо.
— Дмитрич, ты меня правильно пойми,— сказал Петрович,— как товарищ, я
тебе сочувствую. Радость же у меня профессиональная. Надо
попрактиковаться, а то забуду все, чему меня учили медики!
Ускоренный курс медицины он прошел в одной из клиник. И вот взялся за
мое лечение. У меня в ухе пулеметная стрельба, а Женя с Эрнстом
подшучивают над Петровичем:
— Петя, это не о тебе ли сказано: "Несмотря на все усилия врача,
больной выжил"?
— Ты уж не оставляй нас без начальника,— упрашивал Женя.
Хладнокровный Ширшов остался верен себе:
— Вы недооцениваете психологический фактор. Дмитрич станет здоровым,
едва завидит мои приготовления, лишь бы не связываться со мной.
То ли фактор действительно оказался решающим, то ли помогло камфорное
масло, но ухо прошло. Ширшов был, пожалуй, самым невооруженным доктором
в мире: число инструментов и лекарств мы свели к минимуму, надеялись на
свое здоровье. Надо сказать, оно нас не подвело.
А позже я, однако, сделал неприятное открытие: у меня, оказывается,
есть сердце, которого я до этого ни разу в жизни не замечал. После того
как я помогал Петровичу делать гидрологическую станцию (глубина — четыре
тысячи метров), вдруг почувствовал в груди неприятные уколы. Тайком от
товарищей выпил капли, расстроился: не хватало только, чтобы я стал
обузой. Нужен был отдых, но не мог же я сделать себе послабление...
Вспоминаю, как ждали мы полета Громова, как надеялись, что он
пролетит над нами. Ведь на тыщу верст — только лед и лед. Приятно было
бы получить весточку.
— Сомнительно.— Эрнст, как всегда, был настроен реалистически.— У
льдины такая скорость — ему нет смысла делать крюк.
— А если сбегать по льду в сторону полюса? Эрнст шутку не принял:
— Великие авантюры всегда кончались плачевно.
Если уж Теодорыч загрустил, знать, сильно и у него было желание
получить письмецо. Договорились, что Кренкель станет следить за эфиром,
а остальные будут вести визуальное наблюдение. Знал бы Громов, как мы
его ждали!
Эрнст передал метеосводку на остров Рудольфа, не расставался с
наушниками. Самолет он "перехватил", когда тот летел над Колгуевом,
принял с борта радиограмму: "Привет завоевателям Арктики — Папанину,
Кренкелю, Ширшову, Федорову. Экипаж самолета АНТ-25 Громов, Данилин,
Юмашев".
Женя, Петрович и я захватили бинокли, пошли к торосам. Петрович
забрался на самый высокий, Женя стоял около теодолита. Он же спортивный
комиссар, ему положено зарегистрировать пролет.
Тишина была такая, какая может быть только на полюсе в безветренную
погоду. До боли в глазах мы всматривались в небо — самолета не было.
Сколько мы стояли? Логика, несложный арифметический подсчет
подсказывали: Громов уже далеко. Но мы ждали.
Эрнст от огорчения пошел "разговаривать с земным шаром" — ловить
радиолюбителей, а также вести от Громова.
Мы имели полное право радировать на Большую землю: "Наши маленькие
палатки среди торосов и трещин почти незаметны, поэтому для лучшего
нахождения нас мы намалевали для Громова красный круг диаметром в сто
пятьдесят метров. К сожалению, низкая облачность и туман не позволили
экипажу самолета сбросить нам письма и газеты. Пролетев над полюсом,
экипаж самолета послал нам приветствие... С огромной радостью узнали мы
о новом рекорде Громова. Рады, что наши сведения о погоде помогли
перелетам славных советских летчиков. На перекрестке всех меридианов
светофор открыт. Добро пожаловать! Папанин, Кренкель".
Вот уж не думали, что фраза насчет светофора вызовет такой восторг у
художников: появились сотни рисунков, карикатур, плакатов, на которых
были изображены светофор на полюсе и я — в роли регулировщика!
Если бы графически изобразить нашу жизнь на полюсе, по: лучилась бы,
вероятней всего, синусоида. Надежды, связанные с полетами Громова и
Чкалова, разочарования, взлеты и спады настроения. Мы, например,
опасались цинги. Кстати, "специалист" по цинге у нас был — и довольно
крупный — Эрнст. В 1936 году во время зимовки на Северной Земле эта
болезнь едва не свела его в могилу. Цинга у него была особенная.
Наверное, из-за того, что Кренкель коллекционировал разные редкости, на
его долю и вид цинги выпал редчайший, грозивший внутренним
кровоизлиянием. Если бы ледокол "Сибиряков" опоздал на считанные дни,
все могло случиться. Потому Эрнст с особым рвением занимался физическим
трудом. Мало того, что мы каждый день принимали антицинготные таблетки,
я заставлял друзей съедать ежедневно хоть по дольке чеснока и по
луковице. Палатка наша насквозь пропиталась чесночным духом.
В
...Закладка в соц.сетях
