Жанр: История
Лед и пламень
... Валентина Петровна
Остроумова, организовала экипажам торжественную встречу. Появление двух
советских пароходов само по себе было для жителей Игарки большим
событием, так как за лесом сюда чаще всего приходили иностранные суда. А
тут вдруг такие гости — дальневосточные моряки да еще группа полярников
с мыса Челюскин!
Дружеская встреча затянулась за полночь. Было много речей и еще
больше искреннего веселья.
В Игарке на "Анадырь" села женщина.
Очень общительная молодая спутница оказалась американкой.
— Рут Грубер, журналистка,— представилась она нам и сразу же задала
множество вопросов.
Завязалась оживленная беседа. Рут немного знала русский язык, где ей
не хватало слов — прибегали к жестам, а в трудные минуты выручал Женя
Федоров — он владел английским. Эта смелая молодая женщина — ей было
двадцать шесть лет — совершила большое путешествие по Сибири и Советской
Арктике, побывала на Байкале и золотых приисках Алдана, плавала по Лене
от Якутска до Тикси, по Енисею и Енисейскому заливу от Красноярска до
Диксона. Свои корреспонденции она публиковала в "Комсомольской правде".
А теперь, сказала она, ей ужасно повезло: с нею вместе плывут полярники,
проведшие год на самом северном выступе Евразии.
Надо сказать, что я никогда не отличался худобой, а на зимовке еще
больше округлился, и, когда Рут спросила, не было ли у нас цинги, я ей
ответил: а вы посмотрите на меня. Она так и покатилась со смеху.
Почему этот вопрос интересовал американку, можно было догадаться. Да
она и сама сказала, что прочла много книг об арктических экспедициях и
ни одна из них не кончалась благополучно.
— Ну, опровергли мы эти мрачные традиции? — спросил я.
— Еще как! — ответила она и добавила: — Обязательно напишу об этом.
Несколько лет спустя, когда я уже работал начальником
Глав-севморпути, на мое имя пришла из Лос-Анджелеса бандероль. В ней
были книга Рут Грубер "Моя поездка в Советскую Арктику", письмо и
вырезка из американского журнала с рецензией Рут Грубер на мой дневник
"Жизнь на льдине", который был издан в Нью-Йорке на английском языке.
В своей книге Рут доброжелательно и объективно рассказывала о том,
что видела в Арктике. Писала о том, какое грандиозное наступление на
Крайний Север ведут советские люди, как живут и работают наши полярники.
Рут Грубер особо подчеркивала высокий уровень научных исследований в
Советской Арктике. Вспоминала и о нашей встрече на пароходе, приводила
мои слова о том, что без женщин Арктику освоить нельзя. В рецензии на
мою книгу Грубер подчеркивала, что успехи советских людей в завоевании
Северного полюса стали возможными толцко потому, что освоение Арктики
проводилось как государственное мероприятие.
Свое письмо ко мне американская журналистка окончила словами: "С
теплым арктическим приветом. Ваш друг Рут Грубер".
Тут я вспомнил еще один вопрос, который она задала мне, когда мы
стояли на палубе "Анадыря":
— Вы зимовали на самых северных советских полярных станциях: Земле
Франца-Иосифа и мысе Челюскин, куда же теперь дальше? Дальше уже
некуда...
— А дальше есть еще Северный полюс,— пошутил я, не подозревая, что
шутка обернется действительностью.
ГОТОВИМСЯ К ЭКСПЕДИЦИИ НА ПОЛЮС
Арктика осваивалась планомерно, год от года росло значение северных
районов в народном хозяйстве. Предстояло освоить Северный морской путь,
организовать регулярное судоходство по величайшей в мире трассе, было
это необходимо для ускоренного развития экономики Крайнего Севера. Но
без изучения течений Ледовитого океана, а также закономерностей дрейфа
льда нельзя было научно прогнозировать ледовую обстановку, погоду в
морях, но которым проходит Северный морской путь. Необходимо было
собрать гидрогеологические данные хотя бы за год. Это можно было сделать
только с помощью научной станции. Сегодня в семье искусственных
спутников Земли есть метеорологические, которые "видят" погоду на
огромной ледовой территории, определяют скорость и направление ветра. На
льдинах путешествуют автоматические научные лаборатории, которые
аккуратно передают сведения о погоде. Старый полярник, я радуюсь тому,
что многое сейчас делается проще, удобнее, точнее.
Начало было совсем иным.
В одном из своих выступлений академик О. Ю. Шмидт подчеркнул, что
нельзя приписать тому или иному человеку инициативу постановки вопроса о
создании дрейфующей станции в районе Северного полюса. Справедливо. Еще
Нансен высказал идею о целесообразности высадки ученых на лед в районе
Северного полюса и организации там стационарных наблюдений. Профессор В.
Ю. Визе писал в 1930 году: "Проект устройства постоянного жилья на
дрейфующих льдах Центральной Арктики, казавшийся нелепым в те времена,
когда Пири совершал свои удивительные походы к _ Полюсу, теперь, после
завоевания человеком воздуха и изобретения радио, стал вполне
осуществимым".
Я знаю, что и на "Сибирякове" в 1932 году велись жаркие дебаты о
необходимости станции. Только теперь речь шла уже о программе и способах
выполнения работ. В лагере челюскинцов эти споры велись еще жарче.
В своей книге "Мои позывные КАЕМ" Эрнст Кренкель написал: "Штурм
полюса начал О. Ю. Шмидт. К этому обязывали и положение руководителя, и
душа романтика". Я согласен с мыслью и о положении руководителя и о душе
романтика. Но об остальном сказал бы иначе: О. Ю. Шмидт был в числе
первых энтузиастов Севера, энергично взявшихся за штурм полюса. Арктика
к тому времени была засеяна станциями, на которых трудились полярники.
В том, что сеть станций непрерывно росла, неоценима заслуга Сергея
Сергеевича Каменева, человека проницательного и дальновидного. Каменев
"болел" Севером. Сергей Сергеевич для меня, как полярника, крестный
отец. Это он, будучи председателем Арктической комиссии при СНК СССР,
отозвал меня с учебы в Плановой академии, направил на Землю
Франца-Иосифа начальником полярной станции в бухте Тихой. Восемь лет — с
1928 по 1936 — именно ему принадлежала руководящая роль в организации
изучения Арктики. К нему, человеку большой культуры и огромной душевной
щедрости, тянулись самые разные люди. Сергей Сергеевич не раз обращал
наше внимание на то, что Арктика нужна и для обороны страны, может стать
театром военных действий. Жизнь доказала правоту Сергея Сергеевича.
Много сил и много лет жизни отдал Арктике и Владимир Юльевич Визе,
который должен был принять участие в экспедиции "Северный полюс", но
врачи не позволили ему сделать это.
В пользу создания станции "Северный полюс" высказывались не только
ученые, но и летчики. Тогда еще у нас не было машин, способных летать в
любую погоду. С мнением "богов погоды" — синоптиков — летчикам
приходилось особенно считаться. И для планировавшихся трансперелетов
была необходима метеорологическая станция в районе Северного полюса.
13 февраля 1936 года на заседание Политбюро были вызваны Шмидт,
Чкалов, Леваневский, Громов, ведущие авиаконструкторы. Политбюро
интересовала проблема трансполярных полетов. Обсуждалась также идея
создания дрейфующей полярной станции.
Главному управлению Северного морского пути Политбюро поручило
организовать в 1937 году экспедицию на Северный полюс, Наркомтяжпром за
этот год должен был построить самолеты.
Работа закипела, причем незамедлительно!
Полным ходом шла подготовка к экспедиции и одновременно велись жаркие
споры на тему, какими средствами завоевывать полюс. Собачьи упряжки,
лыжи и даже мощный ледокол были отвергнуты. Оставался один путь — по
воздуху.
Михаил Водопьянов выступил со статьей, в которой заявил: высадка на
льдину самолетом возможна. Известный полярный летчик А. Алексеев
поддержал его: "Возможность пребывания персонала полярной станции на
полюсе не вызывает никаких опасений. Снабженные теплыми палатками,
обмундированием, радиостанцией, достаточным запасом топлива, работники
этой сегодня еще необычной в нашем понимании полярной станции могли бы
собрать ценнейший научный материал".
Георгий Байдуков тоже был — ясное дело! — за самолет: без станции
"Северный полюс" будет закрыта дорога в Америку. "Первый самолет должен
быть оборудован так, что, в случае если невозможна высадка десанта
(низкая облачность, сильный ветер), самолет должен быть готовым к
посадке на лед..."
Более осторожно высказался Н. Евгенев, заместитель начальника
гидрографического управления Главсевморпути: "Посадка самолетов на
дрейфующий лед сопряжена с большим риском..." Сын В. И. Чапаева, летчик
Аркадий Чапаев, предложил высадку при помощи "геликоптеров" или
автожиров, подвешенных под крылья тяжелых самолетов.
Словом, мнений было множество. В том числе предлагали сбросить людей
и грузы на парашютах.
Приведу еще одно — человека, к которому я всю жизнь относился с
искренним уважением, хорошо знал, попадал с ним в разные переделки,—
известного полярного летчика Михаила Бабушкина. Он писал: "В самых
холодных точках Советской Арктики (Якутск, Верхоянск) температура зимой
понижается до —60° и ниже, тогда как на море ниже —40° никогда не бывает
(К сожалению, бывает и ниже, но об этом наука узнала позже.— И. П.).
Значит, мы в состоянии совершить полет на Северный полюс на обыкновенной
сухопутной машине. Что касается наших советских моторов, они уже
показали свою блестящую работу в условиях Арктики...
Надо полагать, что в районе Северного полюса мы всегда сможем найти
подходящую ледяную поляну и сделать посадку".
Запрашивались мнения гляциологов, метеорологов, авиационных
конструкторов — страсти накалялись.
Когда меня утвердили начальником станции, я сразу же категорически
отказался от идеи использования парашютов.
— Так мы не то что грузы, а и друг друга-то можем не найти. А на
торосы спустимся? Если кто ногу или руку сломает — что делать?
Поблизости института Склифосовского нет. Научные приборы очень хрупкие —
как они выдержат удар? А хозяйство Кренкеля? Нет, нет и нет!
Идея с гелиокоптерами была отвергнута как фантастическая. "Отлучили"
и дирижабль. После долгих споров, согласований, увязок остановились на
приледнении.
Это сейчас кажется, что и спорить было нечего: конечно, при-леднение!
Но ведь и этот вариант совсем не прост.
По коварству со льдом может сравниться разве только вода. В 1932
году, когда я прочитал сообщение, что чукотские льды как ножом срезали у
корабля вал гребного винта, то сначала не поверил: лед, он же из воды, а
диаметр вала больше тридцати сантиметров первосортной стали. А потом
насмотрелся на израненные льдинами огромные суда. Видел и абсолютно
противоположный "фокус": громадное ледяное поле в короткий срок
превращается в снежную кашицу, словно кто-то стукнул по нему молотком
невообразимых размеров. Таков характер льда — капризный, своенравный. И
сегодня, при всей отличной технике, которой владеют полярники, опасность
не стала меньше: лед остается льдом и всегда таит в себе неожиданности.
Для "СП-14" в 1965 году было выбрано на редкость добротное поле.
Посадочная полоса длиной около километра была, казалось, прочнее
прочного. А в феврале 1966 года в лютую стужу (на льдине —60) ее
разломало так, что негде было посадить даже работягу АН-2. Впервые в
мировой практике при таком морозе за дело взялись вертолеты, которые и
сели на обломки льдины, где ютились полярники.
Итак — приледнение на самолете. Во-первых, добираться самолетом
быстрее всего. Во-вторых, мы могли взять больше груза, следовательно,
больше сделать. Потому что — и это главное — мы летели работать.
Подчеркиваю это специально: устал я в свое время отвечать на один и
тот же вопрос, повторявшийся многократно: "Зачем вы направились на
Северный полюс? Какие рекорды хотели установить? "
Были в истории фанатики, стремившиеся во что бы то ни стало попасть
на полюс первыми! Как-то я прочел слова Дмитрия Ивановича Менделеева,
сказанные еще в 1901 году; они поразили меня своей точностью: "Усилия
Пири, Нансена и других исследователей проникнуть к нему (Северному
полюсу.— И. П.) на собаках и лыжах, по моему мнению, должно считать
почтеннейшим из видов спорта, но не могущим доставить никаких серьезных
практических результатов". Д. И. Менделеев хотел, чтобы спорт не путали
с наукой, ждал практических, нужных человечеству результатов.
Достигший Северного полюса Пири добивался своей цели 23 года. Я
преклоняюсь перед его мужеством, настойчивостью, верой в свою звезду. Не
могу не привести его слова, настоящий гимн Арктике:
"Велика и необычайно притягательна сила Севера. Не раз я возвращался
из великой замерзшей пустыни побежденный, измученный и обессиленный,
иногда изувеченный, убежденный, что это моя последняя попытка. Я жаждал
людского общества, комфорта, цивилизации и покоя домашнего очага. Но не
проходило года, как меня обуревало хорошо знакомое мне ощущение
беспокойства. Цивилизованный мир терял свою прелесть. Меня невыразимо
тянуло туда, к безграничным ледяным просторам; я жаждал борьбы с
застывшей стихией; меня привлекали долгая полярная ночь и нескончаемый
полярный день, я тосковал по своим многолетним друзьям — эскимосам; меня
манили молчание и необъятность великого, белоснежного, одинокого Севера.
И опять я устремлял туда свои шаги, все снова и снова, пока, наконец,
мечта моей жизни не претворялась в действительность".
Амундсен же честно признался: "Я... впервые осуществил кругосветное
плавание Ледовитым океаном. В наше время рекордов подобное плавание
имеет свое значение".
Мы отправлялись на льдину не за рекордами, мы, повторяю, ехали
работать. И я горжусь тем, что эту цель — научное исследование полюса —
первой осуществила наша Родина, что в год двадцатилетия Октябрьской
революции мы прилетели на льдину на самолетах отечественного
производства и не взяли с собой ни единой детали или прибора с
иностранным клеймом. Это, по-моему, был убедительнейший показатель
успехов советской науки. На льдине нам приходилось временами очень
тяжко. Но как нам помогало сознание нужности нашей работы! Синоптики
ждали от нас данных о температуре воздуха, силе и направлении ветра,
состоянии облачности; картографы наносили на карты новые данные о
глубинах Ледовитого океана; наши сообщения оживленно комментировали
ихтиологи, зоологи, гляциологи, гидрографы, представители других наук.
Работа составляла цель и смысл нашего ледового дрейфа. Мы не
преследовали ни спортивных целей, ни рекламных. Впрочем, если мы что и
рекламировали самим своим существованием на полюсе, то успехи Советской
власти, советский образ жизни.
Желающих попасть в экспедицию на Северный полюс было много. Мне
трудно судить, почему чаша весов склонилась в нашу сторону. Рассказ о
моих товарищах еще впереди, скажу лишь, что Кренкель на слабенькой
радиостанции установил мировой рекорд дальности радиосвязи, отыскав в
Антарктиде экспедицию адмирала
Берда, что с Ширшовым и Федоровым, несмотря на их молодые годы, как с
равными беседовали маститые ученые. Да и я старался работать так, чтобы
быть не на последнем счету.
В один из дней вызвал меня к себе Влас Яковлевич Чубарь, которого я
хорошо знал еще по гражданской войне, работе на Украине и в Крыму.
Занимал он теперь высокий пост члена Политбюро ЦК ВКП(б), был
заместителем Председателя Совнаркома СССР и наркомом финансов.
Широкоплечий, высокий, подтянутый, он усадил меня в кресло, вышел из-за
стола, сел напротив.
— Иван, должен я сообщить тебе...
Мне сразу стало холодно. Я знал, что меня прочат в начальники
полярной станции, да что там — только этой мыслью я и жил. И вот...
— Вчера было заседание Политбюро. Решено: начальник "Северного
полюса" — ты. Я ответил:
— Влас Яковлевич, в огне не сгорел и в воде не утону. Выдержим! И
задание выполним.
Начались месяцы, которые отложились в памяти беспрерывной вереницей
забот.
Список необходимых вещей все увеличивался. Надо сказать сразу: не
было человека, как не нашлось и организации, которые не откликнулись бы
на нашу просьбу. Все выполнялось молниеносно.
Я в те дни часто вспоминал удивительного сына России Георгия Седова.
У царского правительства денег для Седова не нашлось, пришлось
исследователю кланяться жертвователям, унижаться, доказывать, что
экспедиция его — во славу России.
С Седовым был флаг, сшитый его женой. Это был флаг не царской России,
а России Седова.
Если бы Седову хоть сотую долю того внимания и понимания,
доброжелательства, с которыми нас собирали в дорогу, я уверен — Седов
дошел бы до полюса.
Нам ни в чем не отказывали. К нашим услугам было все необходимое,
причем все самое современное, удобное, надежное. Я был особенно
придирчив к весу: перегрузишь самолет сверх нормы — он не полетит, и
только, а "худеть" ему за счет приборов нельзя: сорвется научная
программа. Поэтому решили: пусть "худеют" станки, механизмы.
Без освещения на льдине — никуда. Электричество в первую очередь
нужно Кренкелю. Радиосвязь — каждые три часа. Брать с собой батареи —
тяжело, да и ненадежны они в мороз.^ Бензин, мазут — сколько же его
потребуется! Как ни прикидывай, нужен ветряк. Ветряки неприхотливы, не
страшен им мороз, редко ломаются. Но были они громоздки, тяжелы. Самый
легкий — американский — весил 200 килограммов. Я прикинул: нам и 100
килограммов много, надо за счет конструкции и за счет материалов, даже
из этих ста половину убрать. Приходилось хитрить. Пятьдесят — цифра
подходящая, но у нее один минус — она круглая, а этого конструкторы
почему-то не любят. Поехал я в Харьков и в Ленинград.
— Предельный вес ветряка 53 килограмма.
На меня посмотрели с сожалением — рехнулся, мол.
Все-таки ленинградские умельцы поставили рекорд: создали ветряк весом
в 54 килограмма по проекту харьковского конструктора инженера Перли.
Это сейчас на "СП" в кухнях — газовое отопление. А в наше время был
примус. По моей просьбе привезли примусы всех систем. Я их испытывал,
испытывал без конца, собирал и разбирал, вливал различные сорта горючей
смеси. Друзья надо мной посмеивались. Но мне думалось, что каждую мелочь
надо перепроверить. На меня даже некоторые сердились, считали, что
излишне придирчив. Но я-то знал: на полюсе будет только то, что мы
возьмем с собой. За 900 километров не сбегаешь на остров Рудольфа, чтобы
заменить какую-нибудь деталь...
Придирчивости меня научил и горький опыт наших предшественников —
полярных мореходов, исследователей. Я постарался прочесть побольше книг
о полярных странствиях, книг, которые могли быть полезными, делал себе
выписки.
Де Лонг, дрейфовавший на "Жаннете" в 1879—1881 годах, писал в
дневнике: "...В каком бы состоянии ни оказался корабль, всегда
безопаснее оставаться под его защитой, чем разбить лагерь на льду. Я не
могу представить более безнадежного предприятия, чем попытка добраться
до Сибири по льду, когда зимние холода на каждом шагу угрожают жизни".
Стужи де Лонг боялся, боялся и разбить лагерь на льду: не было
подходящей экипировки. Значит, следовало еще раз проверить амуницию —
шапки, унты, торбаса.
Джон Франклин отметил другое: "В течение всего нашего похода мы
ощущали, что любое количество одежды не может согреть, когда мы
голодаем. Однако в тех случаях, когда нам было возможно лечь в постель с
полным желудком, мы проводили ночь с ощущением тепла и комфорта".
Чаще всего холодно становится голодному человеку. Экспедиция
Франклина — 134 человека — погибла в восточных районах Канадской Арктики
от голода и холода.
В экспедиции Кэна (1853—1855 годы) почти все перенесли цингу,
особенно же тяжело страдал сам Кэн: падал в обморок, тело сводили
судороги. Несколько человек погубила цинга у Дж. Пэрса
(экспедиция 1876 года). У Г. Я. Седова этой болезни избежали те, кто
отказался от солонины, ел моржовое мясо, а также мясо собак.
Нансеновский "Фрам" дрейфовал несколько лет — и ни одного случая цинги.
Значит, надо тщательно изучить меню "Фрама".
И вот я пошел к М. Белякову, директору института инженеров
общественного питания, с письмом: "Будем вам очень благодарны, если вы
заготовите для нас хорошие обеды на полтора года в самой дальней точке
Арктики". Мы просили, чтобы пища была высокой калорийности, чтобы в
концентратах было достаточно витаминов, предохраняющих от цинги.
Продукты должны сохранять в течение всего дрейфа свои питательные и
вкусовые качества, несмотря на то, что на льдине высокая влажность и
низкие температуры.
Прочитав письмо, сотрудники института ахнули:
— За такой короткий срок? Мыслимое ли дело?
Задали мы, казалось, неразрешимую задачу: и чтобы свежесть
сохранялась, и воды поменьше, и покалорийней, и повкуснее. Институт нас
порадовал: суп из кубиков наша четверка одобрила, как и сушеное мясо в
порошке, кубики мясного концентрата, которые через пять минут
превращались в шницель, экстракты, сухари, пропитанные мясным соусом,
рисовые пудинги. Все было навитаминизировано до предела. Но мы ахнули,
когда узнали, что продовольствие весило 1300 килограммов. Эти килограммы
вместили в себя много тонн мяса, 3 тонны овощей и тонны фруктов. Но
специалисты с карандашом в руках быстро доказали нам, что это немного.
Ведь готовилось все на полтора года на четверых здоровых мужчин!
...Как-то во время войны я зашел к С. М. Буденному. На одном из
столов в его кабинете лежали коробки.
— Узнаешь? — спросил Семен Михайлович.
— Как не узнать, без малого год этими порошками питался.
— Решили, что они партизанам тоже пригодятся. Дали заказ
промышленности.
Вскоре возникла очередная проблема: как, в чем все это хранить? Все
продукты упаковывались и запаивались в специальные жестяные бидоны из
расчета один бидон на десять дней для четырех человек. Вес каждого
бидона — 44 килограмма. Было взято в экспедицию 135 бидонов, из них 65
мы оставили резервными на острове Рудольфа. Тайком я проделал
эксперимент: погрузил один бидон в теплую воду примерно на неделю —
решил проверить герметичность упаковки. Вскрыл — сухо, значит, можно не
беспокоиться. Лук, чеснок, сушеные грибы везли в мешках. Нам потом в
хозяйстве бидоны пригодились. Были они покрашены лаком — от ржавчины,
имели еще одно достоинство: даже с грузом не тонули.
На нас работали и другие институты, заводы, лаборатории. Без всякого
преувеличения можно сказать: экспедицию любовно, заботливо собирала в
путь вся Советская держава.
Мы понимали, сколь важно дело, на которое нас посылали. Еще Д. И.
Менделеев и С. О. Макаров разработали проект полярной экспедиции.
Великий химик в начале девятисотых годов писал министру финансов:
"Желать истинной, то есть с помощью кораблей, победы над полярными
льдами Россия должна еще в большей мере, чем какое-либо другое
государство, потому что ни одно государство не владеет столь большим
протяжением берегов в Ледовитом океане. Здесь в него вливаются громадные
реки, омывающие большую часть империи, мало могущую развиваться не
столько по условиям климата, сколько по причине отсутствия торговых
выходов через Ледовитый океан. Победа над его льдами составляет один из
экономических вопросов будущности северо-востока Европейской России и
почти всей Сибири". Это письмо вернули Д. И. Менделееву, отказав не
только в средствах, но и в рассмотрении проекта...
Мы тщательно изучали все проекты наших предшественников. Особое
внимание уделили отправным точкам. Ими обычно были две, наиболее близкие
к полюсу: берега Гренландии и Земля Франца-Иосифа. Хоть и было решено,
что мы полетим на самолетах, хотелось иметь поближе к полюсу базу с
достаточными запасами горючего, продовольствия, чтобы там был аэродром,
радиостанция, люди. Землю Франца-Иосифа я хорошо знал. Привлекало то,
что она уже была обжита участниками ряда экспедиций. В конце XIX века
здесь работал англичанин Джексон, зимовал Фрить-оф Нансен, нашедший на
ней приют после своей отчаянной попытки добраться до полюса пешком. В
бухте Теплиц на острове Рудольфа была в свое время база итальянцев во
главе с герцогом Абруццким. С острова Рудольфа к полюсу отправились
весной 1900 года итальянцы, ведомые капитаном Каньи. 90 дней
балансировали они здесь между жизнью и смертью. Три человека погибли,
остальные чудом выжили.
Через год на Земле Франца-Иосифа побывали американцы во главе с
Болдуином. Здесь, на острове Рудольфа, как я уже писал, похоронен
Георгий Яковлевич Седов.
Суеверные люди отговаривали нас от Земли Франца-Иосифа, тем более
острова Рудольфа: все, что начиналось здесь, терпело неудачу. Я только
посм
...Закладка в соц.сетях
