Жанр: История
Хромой бес
...рое привык чувствовать к нему за его
непорядочную жизнь.
Одеваясь при помощи лакея в прихожей и слыша доносящиеся издали звуки
рояля, Передонов думал, что в этом доме живут по-барски, гордые люди, высоко
себя ставят. "В губернаторы метит", - с почтительным и завистливым
удивлением думал Передонов.
На лестнице встретились ему возвращавшиеся с прогулки маленькие два
предводителевы сына со своим наставником. Передонов посмотрел на них с
сумрачным любопытством.
"Чистые какие, - думал он, - даже в ушах ни грязинки. И бойкие такие, а
сами, небось, вышколенные, по струнке ходят. Пожалуй, - думал Передонов, -
их никогда и не стегают".
И сердито посмотрел им вслед Передонов, а они быстро подымались по
лестнице и весело разговаривали. И дивило Передонова, что наставник был с
ними как равный, не хмурился и не кричал на них.
Когда Передонов вернулся домой, он застал Варвару в гостиной с книгой в
руках, что бывало редко. Варвара читала поварскую книгу,- единственную,
которую она иногда открывала. Книга была старая, трепаная, в черном
переплете. Черный переплет бросился в глаза Передонову и привел его в
уныние.
- Что ты читаешь, Варвара? - сердито спросил он.
- Что? Известно что, поварскую книгу,- отвечала Варвара. - Мне пустяков
некогда читать.
- Зачем поварская книга? - с ужасом спросил Передонов.
- Как зачем? Кушанье буду готовить тебе же, ты все привередничаешь, -
объясняла Варвара, усмехаючись горделиво и самодовольно.
- По черной книге я не стану есть! - решительно заявил Передонов,
быстро выхватил из рук Варвары книгу и унес ее в спальню.
"Черная книга! Да еще по ней обеды готовить! - думал он со страхом. -
Того только недоставало, чтобы его открыто пытались извести чернокнижием!
Необходимо уничтожить эту страшную книгу", - думал он, не обращая внимания
на дребезжащее Варварино ворчанье.[9]
В пятницу Передонов был у председателя уездной земской управы.
В этом доме все говорило, что здесь хотят жить попросту, по-хорошему и
работать на общую пользу. В глаза метались многие вещи, напоминающие о
деревенском и простом: кресло с дугою-спинкою и топориками-ручками,
чернильницы в виде подковы, пепельница-лапоть. В зале много мерочек - на
окнах, на столах, на полу - с образцами разного зерна, и кое-где куски
"голодного" хлеба, - скверные глыбы, похожие на торф. В гостиной - рисунки и
модели сельскохозяйственных машин. Кабинет загромождали шкапы с книгами о
сельском хозяйстве и о школьном деле. На столе - бумаги, печатные отчеты,
картонки с какими-то разной величины карточками. Много пыли и ни одной
картины.
Хозяин, Иван Степанович Кириллов, очень беспокоился, как бы, с одной
стороны, быть любезным, европейски-любезным, но, с другой стороны, не
уронить своего достоинства хозяина в уезде. Он весь был странный и
противоречивый, как бы спаянный из двух половинок. По всей его обстановке
было видно, что он много и с толком работает. А на него самого посмотришь, и
кажется, что вся эта земская деятельность для него только лишь забава и ею
занят он пока, а настоящие его заботы где-то впереди, куда порою
устремлялись его бойкие, но как бы не живые, оловянного блеска глаза. Как
будто кем-то вынута из него живая душа и положена в долгий ящик, а на место
ее вставлена не живая, но сноровистая суетилка.
Он был невелик ростом, тонок, моложав, - так моложав и румян, что
подчас казался мальчиком, приклеившим бороду и перенявшим от взрослых,
довольно удачно, их повадки. Движения у него были отчетливые и быстрые.
Здороваясь, он проворно кланялся и шаркал и скользил на подошвах щегольских
башмачков. Одежду его хотелось назвать костюмчиком: серенькая курточка,
батистовая нaкрахмаленная сорочка с отложным воротничком, веревочный синий
галстук, узенькие брючки, серые чулочки. И разговор его, всегда
отменно-вежливый, был тоже каким-то двояким: говорит себе степенно - и вдруг
детски-простодушная улыбка, какая-нибудь мальчишеская ухватка, а через
минуту, глядишь - опять уймется и скромничает. Жена его, женщина тихая и
степенная, казавшаяся старше мужа, несколько раз при Передонове входила в
кабинет и каждый раз спрашивала у мужа какие-то точные сведения об уездных
делах.
Хозяйство у них в городе шло запутанно, - постоянно приходили по делу и
постоянно пили чай. И Передонову, едва он уселся, принесли стакан не очень
теплого чая и булок на тарелке.
До Передонова уже сидел гость. Передонов его знал, - да и кто в нашем
городе кого не знает? Все друг другу знакомы, - только иные раззнакомились,
поссорясь.
То был земский врач Георгий Семенович Трепетов, маленький - еще меньше
Кириллова - человек, с прыщавым лицом, остреньким и незначительным. На нем
были синие очки, и смотрел он всегда вниз или в сторону, как бы тяготясь
смотреть на себеседника. Он был необыкновенно честен и никогда не поступился
ни одною своею копейкою в чужую пользу. Всех, находящихся на казенной
службе, он глубоко презирал: еще руку подаст при встрече, но от разговоров
упрямо уклонялся. За это он слыл светлою головою, как и Кириллов, хотя знал
мало и лечил плохо. Все собирался опроститься и с этой целью присматривался,
как мужики сморкаются, чешут затылки, утирают ладонью губы, и сам наедине
подражал им иногда, - но все откладывал опрощение до будущего лета.
Передонов и здесь повторил все привычные ему за последние дни пени на
городские сплетни, на завистников, которые хотят помешать ему достигнуть
инспекторского места. Кириллов сперва почувствовал себя польщенным этим
обращением к нему. Он восклицал:
- Да, вот вы теперь видите, какова провинциальная среда? Я всегда
говорил, что единственное спасение для мыслящих людей - сплотиться, и я
радуюсь, что вы пришли к тому же убеждению.
Трепетов сердито и обиженно фыркнул. Кириллов посмотрел на него
боязливо. Трeпетов презрительно сказал:
- Мыслящие люди! - и опять фыркнул. Потом, помолчав немного, заговорил
тоненьким, обиженным голосом:
- Не знаю, могут ли мыслящие люди служить затхлому классицизму!
Кириллов нерешительно сказал:
- Но вы, Георгий Семенович, не берете в расчет, что не всегда от
человека зависит избрать свою деятельность.
Трепетов презрительно фыркнул, чем окончательно сразил любезного
Кириллова, и погрузился в глубокое молчание.
Кириллов обратился к Передонову. Услышав, что тот говорит об
инспекторском месте, Кириллов забеспокоился. Ему показалось, что Передонов
хочет быть инспектором в нашем уезде. А в уездном земстве назревало
предположение учредить должность своего инспектора училищ, выбираемого
земством и утверждаемого учебным начальством.
Тогда инспектор Богданов, имевший в своем ведении школы трех уездов,
переселился бы в один из соседних городов, и школы нашего уезда перешли бы к
новому инспектору. Для этой должности был у земцев на примете человек,
наставник учительской семинарии в ближайшем городке Сафате.
- Там у меня есть протекция, - говорил Передонов, - а только вот здесь
директор пакостит, да и другие тоже. Всякую ерунду распускают. Так уж, в
случае каких справок об мне, я вот вас предупреждаю, что это все вздор обо
мне говорят. Вы этим господам не верьте.
Кириллов отвечал поспешно и бойко:
- Мне, Ардальон Борисыч, нет времени особенно углубляться в городские
отношения и слухи, я по горло завален делом. Если бы жена не помогала, то я
не знаю, как бы справился. Я нигде не бываю, никого не вижу, ничего не
слышу. Но я вполне уверен, что все это, что о вас говорят, - я ничего не
слышал, поверьте чести, - все это вздор, вполне верю. Но это место не от
одного меня зависит.
— Вас могут спросить, - сказал Передонов.
Кириллов посмотрел на него с удивлением и сказал:
- Еще бы не спросили, конечно, спросят. Но дело в том, что мы имеем в
виду...
В это время на пороге показалась госпожа Кириллова и сказала:
— Иван Степаныч, на минутку.
Муж вышел к ней. Она озабоченно зашептала:
- Я думаю, что этому субъекту лучше не говорить, что мы имеем в виду
Красильникова. Этот субъект мне подозрителен, - он что-нибудь нагадит
Красильникову.
- Ты думаешь? - проворно прошептал Кириллов. - Да, да, пожалуй. Так
неприятно.
Он схватился за голову. Жена посмотрела на него с деловитым сочувствием
и сказала:
- Лучше совсем ничего ему об этом не говорить, как будто и места нет.
- Да, да, ты права, - шептал Кириллов. - Но я побегу. Неловко.
Он побежал в кабинет, и там стал усиленно шаркать и сыпать любезные
слова Передонову.
- Так уж вы, если что...- начал Передонов.
- Будьте спокойны, будьте спокойны, буду иметь в виду, - быстро говорил
Кириллов. - Мы это еще не вполне решили, этот вопрос.
Передонов не понимал, о каком вопросе говорит Кириллов, и чувствовал
тоску и страх. А Кириллов говорил:
- Мы составляем школьную сеть. Из Петербурга выписали специалиста.
Целое лето работали. Девятьсот рублей это нам обошлось. Удивительно
тщательная работа: подсчитаны все расстояния, намечены все школьные пункты.
И Кириллов долго и подробно рассказывал о школьной сети, то есть о
разделении уезда на такие мелкие участки, со школою в каждом, чтобы из
каждого селения школа была недалеко. Передонов ничего не понимал и
запутывался тугими мыслями в словесных петлях сети, которую бойко и ловко
плел перед ним Кириллов.
Наконец ои распрощался и ушел, безнадежно тоскуя. В этом доме, - думал
он, - его не захотели ни понять, ни даже выслушать. Хозяин молол что-то
непонятное. Трепетов почему-то фыркал, хозяйка приходила, не любезничала и
уходила, - странные люди живут в этом доме,- думал Передонов, - Потерянный
день!
В субботу Передонов собрался итти к исправнику. Этот хотя и не такая
важная птица, как предводитель дворянства, - думал Передонов,- однако может
навредить больше всех, а захочет, так он может и помочь своим отзывом перед
начальством. Полиция - важное дело.
Передонов вынул из картонки шапку с кокардою. Он решил, что отныне
будет носить только ее. Хорошо директору носить шляпу, - он на хорошем счету
у начальства, а Передонову еще надо добиться инспекторского места; нечего
рассчитывать на протекцию, надо и самому во всем показывать себя с наилучшей
стороны. Уже несколько дней назад, перед тем как начать свои походы по
властям, он думал это, да только под руку попадалась шляпа. Теперь же
Передонов устроил иначе: он шляпу швырнул на печь, - так-то вернее не
попадется.
Варвары не было дома, Клавдия мыла полы в горницах. Передонов вошел в
кухню вымыть руки. На столе увидел он сверток синей бумаги, и из него
высыпалось несколько изюминок. Это был фунт изюма, купленный для булки к
чаю,- ее пекли дома. Передонов принялся есть изюм, как он был, не мытый и не
чищенный, и съел весь фунт быстро и жадно, стоя у стола, озираясь на дверь,
чтобы Клавдия не вошла невзначай. Потом тщательно свернул толстую синюю
обертку, под сюртуком вынес ее в переднюю и там положил в карман в пальто,
чтобы на улице выбросить и таким способом уничтожить следы.
Он ушел. А Клавдия скоро хватилась изюма, испугалась, принялась искать,
- но не нашла. Варвара вернулась, узнала о пропаже изюма и накинулась на
Клавдию с бранью: она была уверена, что Клавдия съела изюм.
На улице было ветрено и тихо. Лишь изредка набегали тучки. Лужи
подсыхали. Небо бледно радовалось. Но тоскливо было на душе у Передонова.
По дороге он зашел к портному, поторопить его, - скорее бы шил
заказанную третьего дня новую форму.
Проходя мимо церкви, Передонов снял шапку и трижды перекрестился,
истово и широко, чтобы видели все, кто мог бы увидеть проходившего мимо
церкви будущего инспектора. Прежде он этого не делал, но теперь надо держать
ухо востро. Может быть, сзади идет себе тишком какой-нибудь соглядатай или
за деревом таится кто-нибудь и наблюдает.
Исправник жил на одной из дальних городских улиц. В воротах,
распахнутых настежь, попался Передонову городовой, - встреча, наводившая в
последние дни на Передонова уныние. На дворе видно было несколько мужиков,
но не таких, как везде, - эти были какие-то особенные, необыкновенно смирные
и молчаливые. Грязно было во дворе. Стояли телеги, покрытые рогожею.
В темных сенях попался Передонову еще один городовой, низенький, тощий
человек вида исполнительного, но все же унылого. Он стоял неподвижно и
держал подмышкой книгу в кожаном черном переплете. Отрепанная босая девица
выбежала из боковой двери, стащила пальто с Передонова и провела его в
гостиную, приговаривая:
- Пожалуйте, Семен Григорьевич сейчас выдут.
В гостиной были низкие потолки. Они давили Передонова. Мебель тесно
жалась к стенке. На полу лежали веревочные маты. Справа и слева из-за стены
слышались шопоты и шорохи. Из дверей выглядывали бледные женщины и
золотушные мальчики, все с жадными, блестящими глазами. Из шопота иногда
выделялись вопросы и ответы погромче.
- Принес. . .
- Куда нести?
- Куда поставить прикажете?
- От Ермошкина, Сидора Петровича.
Скоро вышел исправник. Он застегивал мундирный сюртук и сладко
улыбался.
- Извините, что задержал, - сказал он, пожимая руку Передонова обеими
своими большими и загребистыми руками, - там разные посетители по делам.
Служба наша такая, не терпит отлагательства.
Семен Григорьевич Миньчуков, мужчина длинный, плотный, черноволосый, с
облезлыми по середине головы волосами, держался слегка сгибаясь, руки вниз,
пальцы грабельками. Он часто улыбался с таким видом, точно сейчас съел
что-то запрещенное, но приятное и теперь облизывался. Губы у него
ярко-красные, толстые, нос мясистый, лицо вожделяющее, усердное и глупое.
Передонова смущало все, что он здесь видел и слышал. Он бормотал
несвязные слова и сидя на кресле, старался шапку держать так, чтобы
исправник видел кокарду. Миньчуков сидел против него, по другую сторону
стола, а загребистые руки его тихонько двигались на коленях, сжимались и
разжимались.
- Болтают нивесть что, - говорил Передонов, - чего и не было. А я сам
могу донести. Я ничего такого, а за ними я знаю. Только я не хочу. Они за
глаза всякую ерунду говорят, а в глаза смеются. Согласитесь сами, в моем
положении это щекотливо. У меня протекция, а они гадят. Они совершенно
напрасно меня выслеживают, только время теряют, а меня стесняют. Куда ни
пойдешь, а уж по всему городу известно. Так уж я надеюсь, что в случае чего
вы меня поддержите.
- Как же, как же, помилуйте, с величайшим удовольствием, - сказал
Миньчуков, простирая
вперед свои широкие ладони, - конечно, мы, полиция, должны знать, если
за кем есть что-нибудь неблагонадежное или нет.
- Мне, конечно, наплевать, - сердито сказал Передонов, - пусть бы
болтали, да боюсь, что они мне нагадят в моей службе. Они хитрые. Вы не
смотрите, что они все болтают, хоть, например, Рутилов. А вы почем знаете,
может, он под казначейство подкоп ведет. Так это с больной головы на
здоровую.
Миньчукову казалось сначала, что Передонов подвыпил и мелет вздор.
Потом, вслушавшись, он сообразил, что Передонов жалуется на кого-то, кто на
него клевещет, и просит принять какие-нибудь меры.
- Молодые люди, - продолжал Передонов, думая о Володине, - а много о
себе думают. Против других умышляют, а и сами-то нечисты. Молодые люди,
известно, увлекаются. Иные и в полиции служат, а тоже туда же суются.
И он долго говорил о молодых людях, по почему-то не хотел назвать
Володина. Про полицейских же молодых людей он сказал на всякий случай, чтоб
Миньчуков понял, что у него и относительно служащих в полиции есть кое-какие
неблагоприятные сведения. Миньчуков решил, что Передонов намекает на двух
молодых чиновников полицейского управления: молоденькие, смешливые,
ухаживают за барышнями. Смущение и явный страх Передонова заражал невольно и
Миньчукова.
- Я буду следить, - сказал он озабоченно, минуту призадумался и опять
начал сладко улыбаться. - Два есть у меня молоденьких чиновничка, совсем еще
желторотые. Одного из них мамаша, поверите ли, в угол ставит, ей-богу.
Передонов отрывисто захохотал.
Между тем Варвара побывала у Грушиной, где узнала поразившую ее
новость.
- Душенька, Варвара Дмитриевна, - торопливо заговорила Грушина, едва
только Варвара переступила порог ее дома, - какую я вам новость скажу, вы
просто ахнете.
- Ну, какая там новость? - ухмыляясь, спросила Варвара.
- Нет, вы только подумайте, какие есть на свете низкие люди! На какие
штуки идут, чтобы только достичь своей цели!
- Да в чем дело-то?
- Ну вот, постойте, я вам расскажу.
Но хитрая Грушина прежде начала угощать Варвару кофеем, потом погнала
из дома на улицу своих ребятишек, причем старшая девочка заупрямилась и не
хотела итти.
- Ах, ты, негодная дрянь! - закричала на нее Грушина.
- Сама дрянь, - отвечала дерзкая девочка и затопала на мать ногами.
Грушина схватила девочку за волосы, выбросила из дому на двор и заперла
дверь. . .
- Тварь капризная, - жаловалась она Варваре,- с этими детьми просто
беда. Я одна, сладу нет никакого. Им бы отца надо было.
- Вот замуж выйдете, будет им отец, - сказала Варвара.
- Тоже какой еще попадется, голубушка Варвара Дмитриевна, - другой
тиранить их начнет.
В это время девочка забежала с улицы, бросила в окно горсть песку и
осыпала им голову и платье у матери. Грушина высунулась в окно и закричала:
- Я тебя, дрянь этакая, выдеру, - вот ты вернись домой, я тебе задам,
дрянь паршивая!
- Сама дрянь, злая дура! - кричала на улице девочка, прыгала на одной
ноге и показывала матери грязные кулачки.
Грушина крикнула дочке:
- Погоди ты у меня!
И закрыла окно. Потом она села спокойно, как ни в чем не бывало,
заговорила:
- Новость-то я вам хотела рассказать, да уж не знаю. Вы, голубушка
Варвара Дмитриевна, не тревожьтесь, они ничего не успеют.
- Да что такое? - испуганно спросила Варвара, и блюдце с кофе задрожало
в ее руках.
- Знаете, нынче поступил в гимназию, прямо в пятый класс, один
гимназист, Пыльников, будто бы из Рубани, потому что его тетка в нашем уезде
имение купила.
- Ну, знаю, - сказала Варвара, - видела, как же, еще они с теткой
приходили, такой смазливенький, на девочку похож и все краснеет.
- Голубушка Варвара Дмитриевна, как же ему не быть похожим на девочку,
- ведь это и есть переодетая барышня!
- Да что вы! - воскликнула Варвара.
- Нарочно они так придумали, чтобы Ардальона Борисыча подловить, -
говорила Грушина, торопясь, размахивая руками и радостно волнуясь оттого,
что передает такое важное известие. - Видите ли, у этой барышни есть
двоюродный брат сирота, он и учился в Рубани, так мать-то этой барышни его
из гимназии взяла, а по его бумагам барышня сюда и поступила. И вы заметьте,
они его поместили на квартире, где других гимназистов нет, он там один, так
что все шито-крыто, думали, останется.
- А вы как узнали? - недоверчиво спросила Варвара.
- Голубушка Варвара Дмитриевна, слухом земля полнится. И так сразу
стало подозрительно: все мальчики - как мальчики, а этот - тихоня, ходит как
в воду опущенный. А по роже посмотреть - молодец молодцом должен быть,
румяный, грудастый. И такой скромный, товарищи замечают: ему слово скажут, а
он уж и краснеет. Они его и дразнят девчонкой. Только они думают, что это
так, чтобы посмеяться, не знают, что это - правда. И представьте, какие они
хитрые: ведь и хозяйка ничего не знает.
- Как же вы-то узнали? - повторяла Варвара.
- Голубчик Варвара Дмитриевна, чего я не узнаю! Я всех в уезде знаю.
Как же, ведь это всем известно, что у них еще мальчик дома живет, таких же
лет, как этот. Отчего же они не отдали их вместе в гимназию? Говорят, что он
летом болен был, так один год отдохнет, а потом опять поступит в гимназию.
Но все это вздор,- это-то и есть гимназист. И опять же известно, что у них
была барышня, а они говорят, что она замуж вышла и на Кавказ уехала. И опять
врут, ничего она не уехала, а живет здесь под видом мальчика.
- Да какой же им расчет? - спросила Варвара.
- Как какой расчет! - оживленно говорила Грушина. - Подцепит
какого-нибудь из учителей, мало ли у нас холостых, а то и так кого-нибудь.
Под видом-то мальчика она может и на квартиру притти, и мало ли что может.
Варвара сказала испуганно:
- Смазливая девчонка-то.
- Еще бы, писаная красавица, - согласилась Грушина, - это она только
стесняется, а погодите, попривыкнет, разойдется, так она тут всех в городе
закружит. И представьте, какие они хитрые: я, как только узнала об этаких
делах, сейчас же постаралась встретиться с его хозяйкой, - или с ее
хозяйкой, - уж как и сказать-то не знаешь.
- Чистый оборотень, тьфу, прости господи! - сказала Варвара.
- Пошла я ко всенощной в их приход, к Пантелеймону, а она -
богомольная. Ольга Васильевна, говорю, отчего это у вас нынче только один
гимназист живет? Ведь вам, говорю, с одним невыгодно. А она говорит: да на
что, говорит, мне больше? суета с ними. Я и говорю: ведь вы, говорю, в
прежние года все двух-трех держали. А она и говорит, - представьте голубушка
Варвара Дмитриевна! - да они, говорит, уж так и условились, чтобы Сашенька
один у меня жил. Они, говорит, люди не бедные, заплатили побольше, а то они,
говорит, боятся, что он с другими мальчиками избалуется. Каковы?
- Вот-то пройдохи! - злобно сказала Варвара. - Что ж вы ей сказали, что
это - девчонка?
- Я ей говорю: смотрите, говорю, Ольга Васильевна, не девчонку ли вам
подсунули вместо мальчика.
- Ну, а она что?
- Ну, она думала, я шучу, смеется. Тогда я посерьезнее сказала:
голубушка Ольга Васильевна, говорю, знаете, ведь, говорят, что это -
девчонка. Но только она не верит: пустяки, говорит, какая же это девчонка, я
ведь, говорит, не слепая...
Этот рассказ поразил Варвару. Она совершенно поверила, что все это так
и есть и что на ее жениха готовится нападение еще с одной стороны. Надо было
как-нибудь поскорее сорвать маску с переодетой барышни. Долго совещались
они, как это сделать, но пока ничего не придумали.
Дома еще более расстроила Варвару пропажа изюма.
Когда Передонов вернулся домой, Варвара торопливо и взволнованно
рассказала ему, что Клавдия куда-то дела фунт изюму и не признается.
- Да еще что выдумала, - раздраженно говорила Варвара, - это, говорит,
может быть, барин скушали. Они, говорит, на кухню за чем-то выходили, когда
я полы мыла, и долго, говорит, там пробыли.
- И вовсе недолго, - хмуро сказал Передонов, - я только руки помыл, а
изюму я там и не видел.
- Клавдюшка, Клавдюшка! - закричала Варвара: - вот барин говорит, что
он и не видел изюма, - значит, ты его и тогда уже припрятала куда-то.
Клавдия показала из кухни раскрасневшееся, опухшее от слез лицо.
- Не брала я вашего изюму, - прокричала она рыдающим голосом, - я вам
его откуплю, только не брала я вашего изюму!
- И откупишь! и откупишь! - сердито закричала Варвара, - я тебя не
обязана изюмом откармливать.
Передонов захохотал и крикнул:
- Дюшка фунт изюму оплела!
- Обидчики! - закричала Клавдия и хлопнула дверью.
За обедом Варвара не могла удержаться, чтобы не передать того, что
слышала о Пыльникове. Она не думала, будет ли это для нее вредно или
полезно, как отнесется к этому Передонов, - говорила просто со зла.
Передонов старался припомнить Пыльникова, да как-то все не мог ясно
представить его себе. До сих пор он мало обращал внимания на этого нового
ученика и презирал его за смазливость и чистоту, за то, что он вел себя
скромно, учился хорошо и был самым младшим по возрасту из учеников пятого
класса. Теперь же Варварин рассказ зажег в нем блудливое любопытство.
Нескромные мысли медленно зашевелились в его темной голове...
"Надо сходить ко всенощной, - подумал он,- посмотреть на эту переодетую
девчонку".
Вдруг вбежала Клавдия, ликуя, бросила на стол смятую в комок синюю
оберточную бумагу и закричала:
- Вот на меня говорили, что я изюм съела, а это что? Нужно очень мне
ваш изюм, как же.
Передонов догадался, в чем дело; он забыл выбросить на улице обертку, и
теперь Клавдия нашла ее в пальто в кармане.
- Ах, чорт! - воскликнул он.
- Что это, откуда? - закричала Варвара.
- У Ардальон Борисыча в кармане нашла, - злорадно отвечала Клавдия, -
сами съели, а на меня наклеп взвели. Известно, Ардальон Борисыч большие
сластуны, только чего ж на других валить, коли сами...
- Ну, поехала, - сердито сказал Передонов, - и все врешь. Ты мне
подсунула, я не брал ничего.
- Чего мне подсовывать, что вы, бог с вами, - растерянно сказала
Клавдия.
- Как ты смела по карманам лазить! - закричала Варвара. - Ты там денег
ищешь?
- Ничего я по карманам не лазаю, - грубо отвечала Клавдия. - Я взяла
пальто почистить, все в грязи.
- А в карман зачем полезла?
- Да она сама из кармана вывалилась, что мне по карманам
лазить,-оправдывалась Клавдия.
- Врешь, дюшка, - сказал Переделов.
- Какая я вам дюшка, чтой-то такое, насмешники этакие! - закричала
Клавдия. - Чорт с вами, откуплю вам ваш изюм, подавитесь вы им, - сами
сожрали, а я откупай, Да и откуплю, - совести, видно, в вас нет, стыда в
глазах нет, а еще господа называетесь!
Клавдия ушла в кухню, плача и ругаясь. Передонов отрывисто захохотал и
сказал:
- Взъерепенилась как.
- И пусть откупает, - говорила Варвара, - им все
...Закладка в соц.сетях
