Жанр: История
Хромой бес
...к нему пришли. Он не совсем
понимал, для чего это и в чем тут дело, но из политики не показывал и вида,
что не понимает.
- И еще про меня худо говорят. - продолжал Передонов, - что я с
Варварой живу. Говорят, что она мне не сестра, а любовница. А она мне,
ей-богу, сестра, только дальняя, четвероюродная, на таких можно венчаться. Я
с нею и повенчаюсь.
- Так-с, так-с, конечно, - сказал Скучаев, - а впрочем, венец делу
конец.
- А раньше нельзя было, - говорил Передонов, - у меня важные причины
были. Никак нельзя. А я бы давно повенчался. Уж вы мне поверьте.
Скучаев приосанился, нахмурился и, постукивая пальцами, пухлыми и
белыми, по темной скатерти на столе, сказал:
- Я вам верю. Если так, то это, действительно, другой разговор. Теперь
я вам верю. А то, признаться сказать, сомнительно было, как это вы с вашей,
с позволения сказать, подругой не венчавшись живете. Оно сомнительно,
знаете, потому, ребятенки - острый народ; они перенимают, если что худое.
Доброму их трудно научить, а худое само. Так оно, точно, сомнительно было. А
впрочем, кому какое дело, - я так об этом сужу. А что вы пожаловали, так это
мне лестно, потому что мы хоть и лыком шиты, дальше уездного училища свету
не видали, ну, а все-таки почтен доверием общества, третий срок головой
хожу, так мое слово у господ горожан чего-нибудь да стоит.
Скучаев говорил и все больше запутывался в своих мыслях, и ему
казалось, что никогда не кончится ползущая с его языка канитель. И он
оборвал свою речь и тоскливо подумал:
"А впрочем, ровно бы из пустого в порожнее переливаем. Беда с этими
учеными, - думал он, - не поймешь, чего он хочет. В книгах-то ему все ясно,
ученому человеку, а вот как из книги нос вытащит, так и завязнет и других
завязит".
Он с тоскливым недоумением уставился на Передонова, острые глаза его
потухли, тучное тело осунулось, он казался уж не тем бодрым деятелем, как
давеча, а просто глуповатым стариком.
Передонов тоже помолчал немного, как бы завороженный хозяиновыми
словами, потом сказал,
щуря глаза с неопределенно-хмурым выражением:
- Вы - городской голова, так вы можете сказать, что все это - вздор.
- То есть, насчет чего же? - осторожно осведомился Скучаев.
- А вот, - объяснил Передонов, - если в округ донесут, что я в церковь
не хожу или там другое что, так вот, если приедут и спрашивать будут.
- Это мы можем, - сказал голова, - это уж вы, во всяком случае, будьте
благонадежны. Если что, так уж мы за вас постоим, - отчего же за хорошего
человека слова не замолвить. Хоть адрес вам от думы поднесем, если
понадобится. Это мы все можем. Или, примерно, звание почетного гражданина, -
отчего же, понадобится, все можно.
- Так уж я буду на вас надеяться, - сказал Передонов угрюмо, как бы
отвечая на что-то не совсем приятное для него, - а то директор все меня
притесняет.
- С-с, скажите! - воскликнул Скучаев, с соболезнованием покачивал
головою, - не иначе, как так надо полагать, что по наговорам. Николай
Власьевич, кажется, основательный господин, даром никого не обидит. Как же,
по сыну вижу. Серьезный господин, строгий, поблажки не дает и различек не
делает, одно слово - основательный господин. Не иначе, что по наговорам. С
чего же у вас с ним контры?
- Мы с ним во взглядах не сходимся, - объяснил Передонов. - И у меня в
гимназии есть завистники. Все хотят быть инспекторами. А мне княгиня
Волчанская обещала выхлопотать инспекторское место. Вот они и злятся от
зависти.
- Так-с, так-с, - осторожно сказал Скучаев. - А впрочем, что же это мы
сухопутный разговор делаем. Надо закусить да выпить.
Скучаев нажал пуговку электрического звонка около висячей лампы.
- Удобная штука, - сказал он Передонову. - А вам бы в другое ведомство
перейти следовало. Вы нам, Дашенька, соберите, - сказал он вошедшей на
звонок миловидной девице атлетического сложения, - закусочки какой-нибудь да
кофейку горяченького, понимаете?
- Слушаю,- ответила Дашенька, улыбаясь, и ушла, ступая удивительно, по
ее сложению, легко.
- В другое ведомство, - опять обратился Скучаев к Передонову. - Хотя бы
в духовное, например. Если взять духовный сан, то священник из вас вышел бы
серьезный, обстоятельный. Я могу посодействовать. У меня есть преосвященные
хорошие знакомые.
Скучаев назвал несколько епархиальных и викарных епископов.
- Нет, я не хочу в попы, - отвечал Передонов, - я ладану боюсь. Меня
тошнит от ладана и голова болит.
- В таком разе в полицию тоже хорошо, - советовал Скучаев. - Поступите,
например, в становые. На вас, позвольте узнать, какой чин?
- Я - статский советник, - важно сказал Передонов.
- Вот как! - воскликнул Скучаев, - скажите, какие вам большие чины
дают. И это за то, что ребят обучаете? Скажите, что значит наука! А впрочем,
хотя по нынешним временам иные господа нападают на науку, а без науки не
проживешь. Вот я сам хоть только в уездном учился, а сына в университет
направляю. Через гимназию, известно, почти силком редеть, прутом, а там и
сам пойдет. Я его, знаете, сечь никогда не секу, а только как заленится или
так в чeм проштрафится, возьму за плечи, поведу к окну, - там у нас в саду
березы стоят. Покажу ему березу, - это, говорю, видишь? Вижу, папенька,
вижу, говорит, больше нe буду. И точно, помогает, заправится мальчуган,
будто его и на самом деле постегали. Ох, дети, дети! - вздыхая, закончил
Скучаев.
У Скучаева Передонов просидел часа два. После делового разговора
последовало обильное угощение.
Скучаев угощал,- как и все, что делал,- весьма степенно, словно важным
делом занимался. Притом он старался делать это с какими-нибудь хитрыми
коленцами. Подавали глинтвейн в больших стаканах, совсем как кофе, и хозяин
называл его кофейком. Рюмки для водки подали с отбитыми и обточенными
донышками, чтоб их нельзя было поставить на стол.
- Это у меня называется: налей да выпей, - объяснил хозяин.
Пришел еще купец Тишков, седой, низенький, веселый и молодцеватый, в
длинном сюртуке и сапогах бутылками. Он пил много водки, говорил под рифму
всякий вздор очень весело и быстро и, очевидно, был весьма доволен собою.
Передонов сообразил наконец, что пора итти домой, и стал прощаться.
- Не торопитесь, - говорил хозяин, - посидите.
- Посидите, компанию поддержите, - сказал Тишков.
- Нет, мне пора, - отвечал озабоченно Передонов.
- Ему пора, ждет сестра,- сказал Тишков и подмигнул Скучаеву.
- У меня дела, - сказал Передонов.
- У кого дела, тому от нас хвала, - немедленно же отвечал Тишков.
Скучаев проводил Передонова до передней.. На прощанье обнялись и
поцеловались. Передонов остался доволен этим посещением.
"Голова за меня", - уверенно думал он.
Вернувшись к Тишкову, Скучаев сказал:
- Зря болтают на человека.
- Зря болтают, правды не знают, - тотчас же подхватил Тишков,
молодцевато наливая себе рюмку английской горькой.
Видно было, что он не думaет о том. что ему говорят, а только ловит
слова для рифмования.
- Он ничего, парень душевный, и выпить не дурак, - продолжал Скучаев,
наливая и себе и не обращая внимания на рифмачество Тишкова.
- Если выпить не дурак, значит парень так и сяк, - бойко крикнул Тишков
и опрокинул рюмку в рот.
- А что с мамзелью вяжется, так это что же! - говорил Скучаев.
- От мамзели клопы в постели, - ответил Тишков.
- Кто богу не грешен, царю не виноват!
- Все грешим, все любить хотим.
- А он хочет грех венцом прикрыть.
- Грех венцом прикроют, подерутся и завоют.
Так разговаривал Тишков всегда, если речь шла не о деле его
собственном. Он бы смертельно надоел всем, но к нему привыкли и уже не
замечали его бойко произносимых скороговорок; только на свежего человека
иногда напустят его. Но Тишкову было все равно, слушают его или нет; он не
мог не схватывать чужих слов для рифмачества и действовал с неуклонностью
хитро придуманной машинки-докучалки. Долго глядя на его расторопные,
отчетливые движения, можно было подумать, что это не живой человек, что он
уже умер, или и не жил никогда, и ничего не видит в живом мире и не слышит
ничего, кроме звенящих мертво слов.
На другой день Передонов пошел к прокурору Авиновицкому.
Опять была пасмурная погода. Ветер налетал порывами и нес по улицам
пыльные вихри. Близился вечер, и все освещено было просеянным сквозь
облачный туман, печальным, как бы не солнечным светом. Тоскою веяло затишье
на улицах, и казалось, что ни к чему возникли эти жалкие здания,
безнадежно-обветшалые, робко намекающие на таящуюся в их стенах нищую и
скучную жизнь. Люди попадались, - и шли они медленно, словно ничто ни к чему
их не побуждало, словно едва одолевали они клонящую их к успокоению дремоту.
Только дети, вечные, неустанныe сосуды божьей радости над землею, были живы
и бежали, и играли, - но уже и на них налегла косность, и какое-то безликое
и незримое чудище, угнездясь за их плечами, заглядывало порою глазами,
полными угроз, на их внезапно тупеющие лица.
Среди этого томления на улицах и в домах, под этим отчуждением с неба,
по нечистой и бессильной земле, шел Передонов и томился неясными страхами, -
и не было для него утешения в возвышенном и отрады в земном, - потому что и
теперь, как всегда, смотрел он на мир мертвенными глазами, как некий демон,
томящийся в мрачном одиночестве страхом и тоскою.
Его чувства были тупы, и сознание его было растлевающим и умертвляющим
аппаратом. Все доходящее до его сознания претворялось в мерзость и грязь. В
предметах ему бросались в глаза неисправности и радовали его. Когда он
проходил мимо прямостоящего и чистого столба, ему хотелось покривить его или
испакостить. Он смеялся от радости, когда при нем что-нибудь пачкали. Чисто
вымытых гимназистов он презирал и преследовал. Он называл их ласкомойками.
Неряхи были для него понятнее. У него не было любимых предметов, как не было
любимых людей, - и потому природа могла только в одну сторону действовать на
его чувства, только угнетать их. Также и встречи с людьми. Особенно с чужими
и незнакомыми, которым нельзя сказать грубость. Быть счастливым для него
значило ничего не делать и, замкнувшись от мира, ублажать свою утробу.
А вот теперь приходится поневоле, - думал он, - итти и объясняться.
Какая тягость! Какая докука! И еще если бы можно было напакостить там, куда
он идет, а то нет ему и этого утешения.
Прокуроров дом усилил и определил в Передонове его тягостные настроения
в чувстве тоскливого страха. И точно, этот дом имел сердитый, злой вид.
Высокая крыша хмуро опускалась над окнами, пригнетенными к земле. И дощатая
обшивка, и крыша были когда-то выкрашены ярко и весело, но от времени и
дождей окраска стала хмурою и серою. Ворота, громадные и тяжелые, выше
самого дома, как бы приспособленные для отражения вражьих нападении,
постоянно были на запоре. За ними гремела цепь, и глухим басом лаяла собака
на каждого прохожего.
Кругом тянулись пустыри, огороды, кривились лачуги какие-то. Против
прокуророва дома - длинная шестиугольная площадь, посредине углубленная,
заросшая травою, вся немощенная. У самого дома торчал фонарный столб,
единственный на всей площади.
Передонов медленно, неохотно поднялся по четырем пологим ступенькам на
крыльцо, покрытое дощатою двускатною кровелькою, и взялся за почернелую
медную ручку от звонка. Звонок раздался где-то близко, с резким и
продолжительным дребезжанием. Невдолге послышались крадущиеся шаги. Кто-то
подошел к двери на цыпочках и остановился там тихо-тихо. Должно быть,
смотрел в какую-нибудь незаметную щель. Потом загремел железный крюк, дверь
открылась, - на пороге стояла черноволосая, угрюмая, рябая девица с
подозрительно-озирающими все глазами.
- Вам кого ? - спросила она.
Передонов сказал, что пришел к Александру Алексеевичу по делу. Девица
его впустила. Переступая порог, Передонов зачурался про себя. И хорошо, что
поспешил: не успел еще он снять пальто, как уже в гостиной послышался
резкий, сердитый голос Авиновицкого. Голос у прокурора всегда был
устрашающий, - иначе он и не говорил. Так и теперь, сердитым и бранчивым
голосом он еще из гостиной кричал приветствие и выражение радости по тому
поводу, что наконец-то Передонов собрался к нему.
Александр Алексеевич Авиновицкий был мужчина мрачной наружности, как бы
уж от природы приспособленный для того, чтобы распекать и разносить. Человек
несокрушимого здоровья, - он купался ото льда до льда, - казался, он,
однако, худощавым, так сильно зарос он бородою черною с синеватым отливом.
Он на всех наводил если не страх, то чувство неловкости, потому что, не
уставая, кого-нибудь громил, кому-нибудь грозил Сибирью да каторгою.[6]
- Я по делу, - сказал Передонов смущенно.
- С повинной? человека убили? поджог устроили? почту ограбили? -
сердито закричал Авиновицкий, пропуская Передонова в зал. - Или сами стали
жертвой преступления, что более чем возможно в нашем городе? Город у нас
скверный, а полиция в нем еще хуже. Удивляюсь еще я, отчего на этой вот
площади каждое утро мертвые тела не валяются. Ну-с, прошу садиться. Так
какое же дело? преступник вы или жертва?
- Нет, - сказал Передонов, - я ничего такого не сделал. Это директор
рад бы меня упечь, а я ничего такого.
- Так вы повинной не приносите? - спросил Авиновицкий.
- Нет, я ничего такого, - боязливо бормотал Передонов.
- Ну, а если вы ничего такого, - со свирепыми ударениями на словах
сказал прокурор, - так я вам предложу чего-нибудь этакое.
Он взял со стола колокольчик и позвонил. Никто не шел. Авиновицкий
схватил колокольчик в обе руки, поднял неистовый трезвон, потом бросил
колокольчик на пол, застучал ногами и закричал диким голосом.
- Маланья! Маланья! Черти, дьяволы, лешие!
Послышались неторопливые шаги, вошел гимназист, сын Авиновицкого,
черноволосый коренастый мальчик, лет тринадцати, с весьма уверенными и
самостоятельными повадками. Он поклонился Передонову, поднял колокольчик,
поставил его на стол и уже потом сказал спокойно:
- Маланья на огород пошла.
Авиновицкий мгновенно успокоился и, глядя на сына с нежностью, столь не
идущею к его обросшему и сердитому лицу, сказал:
- Так ты, сынок, добеги до нее, скажи, чтоб она собрала нам выпить и
закусить.
Мальчик неторопливо пошел из горницы. Отец смотрел за ним с горделивою
и радостною улыбкою. Но уже когда мальчик был в дверях, Авиновицкий вдруг
свирепо нахмурился и закричал страшным голосом так, что Передонов вздрогнул:
- Живо!
Гимназист побежал, и слышно стало, как захлопали стремительно открытые
и с треском закрытые двери. Отец послушал, радостно улыбнулся толстыми,
красными губами, потом опять заговорил сердитым голосом:
- Наследник. Хорош, а? Что из него будет, а? Как вы полагаете? Дураком
может быть, но подлецом, трусом, тряпкой - никогда.
- Да, что ж, - пробормотал Передонов.
- Ныне люди пошли - пародия на человеческую породу, - гремел
Авиновицкий. - Здоровье пошлостью считают. Немец фуфайку выдумал. Я бы этого
немца в каторжные работы послал. Вдруг бы на моего Владимира фуфайку! Да он
у меня в деревне все лето сапог ни разу не надел, а ему - фуфайку! Да он у
меня избани на мороз нагишом выбежит, да на снегу поваляется, а ему -
фуфайку. Сто плетей проклятому немцу!
От немца, выдумавшего фуфайку, перешел Авиновицкий к другим
преступникам.
- Смертная казнь, милостивый государь, не варварство! - кричал он. -
Наука признала, что есть врожденные преступники. Этим, батенька, все
сказано. Их истреблять надо, а не кормить на государственный счет. Он -
злодей, а ему на всю жизнь обеспечен теплый угол в каторжной тюрьме. Он
убил, поджег, растлил, а плательщик налогов отдувается своим карманом на егоХ
В четверг Передонов отправился к предводителю дворянства.
Предводителев дом напоминал поместительную дачу где-нибудь в Павловске
или в Царском Селе, дачу, вполне пригодную и для зимнего жилья. Не била в
глаза роскошь, но новизна
многих вещей казалась преувеличенно излишнею. Александр Михайлович
Верига ждал Передонова в кабинете. Он сделал так, как будто торопится итти
навстречу к гостю и только случайно не успел встретить его раньше.
Верига держался необычайно прямо, даже и для отставного кавалериста.
Говорили, что он носит корсет. Лицо, гладко выбритое, было однообразно
румяно, как бы покрашено. Голова острижена под самую низкостригущую машинку,
- прием, удобный для смягчения плеши. Глаза серые, любезные и холодные. В
обращении он был со всеми весьма любезен, во взглядах решителен и строг. Во
всех движениях чувствовалась хорошая военная выправка, и замашки будущего
губернатора иногда проглядывали.
Передонов объяснял ему, сидя против него у дубового резного стола:
- Вот обо мне всякие слухи ходят, так я, как дворянин, обращаюсь к вам.
Про меня всякий вздор говорят, ваше превосходительство, чего и не было.
- Я ничего не слышал, - отвечал Верига и, выжидательно и любезно
улыбаясь, упирал в Передонова серые внимательные глаза.
Передонов упорно смотрел в угол и говорил:
- Социалистом я никогда не был, а что там иной раз, бывало, скажешь
лишнее, так ведь это в молодые годы кто не кипятится. А теперь я ничего
такого не думаю.
- Так вы таки были большим либералом? - с любезною улыбкою спросил
Верига. - Конституции желали, не правда ли? Все мы в молодости желали
конституции. Не угодно ли?
Верига подвинул Передонову ящик с сигарами. Передонов побоялся взять и
отказался; Верига закурил.
- Конечно, ваше превосходительство, - признался Передонов, - в
университете и я, но только я и тогда хотел не такой конституции, как
другие.
- А именно? - с оттенком приближающегося неудовольствия в голосе
спросил Верига.
- А чтоб была конституция, но только без парламента, - объяснил
Передонов, - а то в парламенте только дерутся.
Веригины серые глаза засветились тихим восторгом.
- Конституция без парламента! - мечтательно сказал он. - Это, знаете
ли, практично.
- Но и то это давно было, - сказал Передонов, - а теперь я ничего.[8]
И он с надеждою посмотрел на Веригу. Верига выпустил изо рта тоненькую
струйку дыма, помолчал и оказал медленно:
- Вот вы - педагог, а мне приходится, по моему положению в уезде, иметь
дело и со школами. С вашей точки зрения вы каким школам изволите отдавать
предпочтение: церковно ли приходским или этим, так называемым земским?
Верига отряхнул пепел с сигары и прямо уставился в Передонова любезным,
но слишком внимательным взором. Передонов нахмурился, глянул по углам и
сказал:
- Земские школы надо подтянуть.
- Подтянуть, - неопределенным тоном повторил Верига, - так-с.
И он опустил глаза на свою тлеющую сигару, словно приготовляясь слушать
долгие объяснения.
- Там учителя - нигилисты, - говорил Передонов, - а учительницы в бога
не верят. Они в церкви стоят и сморкаются.
Верига быстро глянул на Передонова, улыбнулся и сказал:
- Ну, это, знаете ли, иногда необходимо.
- Да, но она точно в трубу, так что певчие смеются, - сердито говорил
Передонов. - Это она нарочно. Это Скобочкина такая есть.
- Да, это нехорошо, - сказал Верига, - но у Скобочкиной это больше от
невоспитанности. Она девица вовсе без манер, но учительница усердная. Но, во
всяком случае, это нехорошо. Надо ей сказать.
- Она и в красной рубахе ходит. А иногда так даже босая ходит, и в
сарафане. С мальчишками в козны играет. У них в школах очень вольно, -
продолжал Передонов, - никакой дисциплины. Они совсем не хотят наказывать. А
с мужицкими детьми так нельзя, как с дворянскими. Их стегать надо.
Верига спокойно посмотрел на Передонова, потом, как бы испытывая
неловкость от услышанной им бестактности, опустил глаза и сказал холодным,
почти губернаторским тоном:
- Должен сказать, что в учениках сельских школ я наблюдал многие
хорошие качества. Несомненно, что в громадном большинстве случаев они вполне
добросовестно относятся к своей работе. Конечно, как и везде у детей, бывают
проступки. Вследствие неблаговоспитанности окружающей среды эти проступки
могут принять там довольно грубые формы, тем более, что в сельском населении
России вообще мало развиты чувства долга и чести и уважения к чужой
собственности. Школа обязана к таким проступкам относиться внимательно и
строго. Если все меры внушения исчерпаны или если проступок велик, то,
конечно, следовало бы, чтобы не увольнять мальчика, прибегать и к крайним
мерам. Впрочем, это относится и ко всем детям, даже и к дворянским. Но я
вообще согласен с вами в том, что в школах этого типа воспитание поставлено
не совсем удовлетворительно. Госпожа Штевен в своей весьма, кстати,
интересной книге... вы изволили читать?
- Нет, ваше превосходительство, - смущенно сказал Передонов, - мне все
некогда было, много работы в гимназии. Но я прочту.
- Ну, это не так необходимо, - с любезною улыбкою сказал Верига, словно
разрешая Передонову не читать этой книги. - Да, так вот госпожа Штевен
рассказывает с большим возмущением, как двух ее учеников, парней лет по
семнадцати, волостной суд приговорил к розгам. Они, видите ли, гордые, эти
парни, - да мы, изволите ли видеть, намучились все, пока над ними тяготел
позорный приговор, - его потом отменили. А я вам скажу, что на месте госпожи
Штевен я постеснялся бы рассказывать на всю Россию об этом происшествии:
ведь осудили-то их, можете себе представить, за кражу яблок. Прошу заметить,
за кражу! А она еще пишет, что это - ее самые хорошие ученики. А яблоки,
однако, украли! Хорошо воспитание! Остается только откровенно признаться,
что право собственности мы отрицаем.
Верига в волнении поднялся с места, сделал шага два, но тотчас же
овладел собою и опять сел.
- Вот если я сделаюсь инспектором народных училищ, я иначе поведу дело,
- сказал Передонов.
- А, вы имеете в виду? - спросил Верига.
— Да, княгиня Волчанская мне обещала.
Верига сделал приятное лицо.
- Мне приятно будет вас поздравить. Не сомневаюсь, что в ваших руках
дело выиграет.
- А вот тут, ваше превосходительство, в городе болтают разные пустяки,
- еще, может быть, кто-нибудь донесет в округ, помешают моему назначению, а
я ничего такого.
— Кого же вы подозреваете в распространении ложных слухов? - спросил
Верига.
Передонов растерялся и забормотал:
- Кого же подозревать? Я не знаю. Говорят. А я собственно потому, что
это может мне повредить по службе.
Верига подумал, что ему и не надо знать, кто именно говорит: ведь он
еще не губернатор. Он опять вступил в роль предводителя и произнес речь,
которую Передонов выслушал, страшась и тоскуя:
- Я благодарю вас за доверие, которое вы оказали мне, прибегая к моему
(Верига хотел сказать "покровительству", но воздержался) посредничеству
между вами и обществом, в котором, по вашим сведениям, ходят неблагоприятные
для вас слухи. До меня эти слухи не дошли, и вы можете утешать себя тем, что
распространяемые на ваш счет клеветы не осмеливаются подняться из низин
городского общества и, так сказать, пресмыкаются во тьме и тайне. Но мне
очень приятно, что вы, состоя на службе по назначению, однако столь высоко
оцениваете одновременно и значение общественного мнения и достоинство
занимаемого вами положения в качестве воспитателя юношества, одного из тех,
просвещенным попечениям которых мы, родители, доверяем драгоценнейшее наше
достояние, наших детей. Как чиновник вы имеете своего начальника в лице
вашего достоуважаемого директора, но как член общества и дворянин вы всегда
в праве рассчитывать на... содействие предводителя дворянства в вопросах,
касающихся вашей чести, вашего человеческого и дворянского достоинства.
Продолжая говорить, Верига встал и, упруго упираясь в край стола
пальцами правой руки, глядел на Передонова с тем безразлично-любезным и
внимательным выражением, с которым смотрят на толпу, произнося
благосклонно-начальнические речи. Встал и Передонов и, сложа руки на животе,
угрюмо смотрел ка ковер под хозяиновыми ногами. Верига говорил:
- Я рад, что вы обратились ко мне и потому, что в наше время особенно
полезно членам первенствующего сословия всегда и везде прежде всего помнить,
что они - дворяне, дорожить принадлежностью к этому сословию, - не только
правами, но и обязанностями и честью дворянина. Дворяне в России, как вам,
конечно, известно, сословие по преимуществу служилое.
Строго говоря, все государственные должности, кроме самых низких,
разумеется, должны находиться в дворянских руках. Нахождение разночинцев на
государственой службе составляет, конечно, одну из причин таких
нежелательных явлений, как то, которое возмутило ваше спокойствие. Клевета и
кляуза - орудие людей низшей породы, не воспитанных в добрых дворянских
традициях. Но я надеюсь, что общественное мнение выскажется ясно и громко в
вашу пользу, и вы можете вполне рассчитывать на все мое содействие в этом
отношении.
- Покорно благодарю, ваше превосходительство, - сказал Передонов, - так
уж я буду надеяться.
Верига любезно улыбнулся и не садился, давая понять, что разговор
окончен. Сказав свою речь, он вдруг почувствовал, что это вышло вовсе
некстати и что Передонов не кто иной, как трусливый искатель хорошего места,
обивающий пороги в поисках покровительства. Он отпустил Передонова с
холодным пренебрежением, кото
...Закладка в соц.сетях
