Жанр: История
Жатва скорби
...хгалтерском, когда на одной половине
страницы записаны доходы вследствие отобранного у производителей урожая, а на
другой - расходы на создание штатной администрации там, где ее раньше не было (и
не было в ней нужды), или на машины, которые заменили уничтоженную тягловую
силу, или на капитальные вложения в новые хозяйства взамен разрушенных старых, и
когда подбивается общий итог казенных расходов и доходов, выясняется, что и
чисто бухгалтерски уничтожение миллионов людей принесло их палачам небольшие
убытки! Или другой расчет, когда на одну половину занесли доходы от
награбленного "кулацкого имущества", а на другую какой-то западный исследователь
догадался занести примерные подсчеты расходов на депортацию миллионов людей,
которые ведь не только перестали давать государству налоги и продукты, но,
напротив, пусть впроголодь, но их приходилось кормить "пайкой", пока они не
построят собственные дома, кормить вновь созданные комендатуры и прочих
паразитов и т.д., и вдруг выясняется, что расходы-то на депортацию едва ли не
превысили доходы от грабежа "кулацкого" имущества... Короче говоря, если и была
создана новая индустрия в СССР 30-х годов, то вопреки коллективизации,а не
благодаря ей (во всяком случае, в бухгалтерском аспекте этой проблемы)!
Не могу удержаться от рассуждения, уводящего несколько в сторону от прямого
сюжета Р.Конквеста, но являющегося своеобразным продолжением его. Неосталинисты
видят огромную заслугу Сталина в том, что благодаря его политике СССР выиграл
войну против Гитлера. Но ведь на самом деле - и это становится ясным, когда в
полную меру познаешь Запад здесь, за кордоном - войны, скорее всего, просто не
было бы, как, возможно, не было бы и Гитлера у власти, если бы не политика
Сталина! Советские политологи справедливо видят важнейшую причину гитлеровских
успехов в ошибочной политике западных демократий, в мюнхенской политике
умиротворения агрессора с целью повернуть его волчью пасть на восток и стравить
со Сталиным, они называют такую политику предательской по отношению к
коллективной безопасности в Европе и тем и оправдывают Сталина, в свою очередь
предавшего собственных союзников и заключившего договор с Гитлером - тем более,
что Красная армия в результате репрессий 1937-1938 гг. стала практически
небоеспособной для серьезной войны в Европе и ей действительно требовалась
некоторая передышка. Но при этом забывают, что западные политики, вроде Даладье
и Чемберлена, тоже рассматривали безопасность Европы в комплексе,и уничтожение
командного состава РККА воспринималось ими не как внутреннее лишь дело СССР, а
как колоссальная военная победаГитлера, выведшего без единого выстрела из строя
едва ли не треть или более вооруженных антигитлеровских сил в Европе. Мюнхенская
политика осуществлялась в атмосфере колоссального военного поражения
антигитлеровских стран, когда лидерам западных демократий хотелось схватиться за
якорь перемирия, предложенный уже победоносным Гитлером, ликвидировавшим руками
Сталина одним махом почти весь Восточный союзный фронт. Не следует забывать, что
только намказалось, будто весь мир обманули московскими процессами, как и
множество советских граждан: на самом деле политическиелидеры западных стран не
могли не знать, что люди, уничтожаемые в СССР, точно не были ихагентами - уж в
этом-то их не могли убедить ни Вышинский, ни Бернард Шоу, они-то знали, кто на
них действительно работает, а кто нет; кроме того, имея информатором
руководителя германской военной разведки Канариса и других высших офицеров
вермахта, руководители западных стран отлично знали, что подсудимые на
московских процессах и все прочие сталинские жертвы, ликвидированные
одновременно с ними, не были германскими агентами тоже. Таким образом,
веритьмосковским прокурорам могла разве что наивная общественность, но
европейские политики уже тогда знали правду: Сталин уничтожает в чудовищных
масштабах собственный народ! На эти мысли меня навело то место в тексте
Конквеста, где он рассказывает о корреспонденте "Нью-Йорк таймс" в Москве
англичанине У.Дюранти. Будучи бесспорным дезинформатором читателей газеты, в
которой он официально работал, Дюранти, оказывается, одновременно давал вполне
достоверную информацию британскому посольству в Москве, и посольство, а вместе с
ним и правительство Его Величества, ни в коем случае не заблуждались насчет сути
и масштабов происходящего: об этом нам тоже сообщает Конквест, анализируя
рассекреченные сегодня депеши посольства в Лондон. Отсюда явствует, что уже с
начала 30-х годов Сталин и его помощники выглядели в глазах правителей Европы
жуткими преступниками и убийцами миллионов советских граждан - стоит ли
негодовать, что эти западные политики пытались отодвинуть опасность войны от
своего порога, стравив два самых преступных правительства мира между собой! Эти
европейские деятели, безусловно, ошибались, их политика оказалась близорукой,
неумной - спору об этом нет! - но нельзя же забывать и той огромной доли вины за
Мюнхен политических дельцов, которые создали СССР такую жуткую международную
репутацию и вдобавок уничтожили собственную армию, совершив тем самым
преступление не только против своего народа, но и против своих европейских
коллег по системе коллективной безопасности. Что я не придумываю такой вариант
задним умом, что он обдумывался уже тогда современниками той эпохи, доказывается
недавно опубликованной в "Знамени" фразой маршала А.Василевского насчет того,
что не будь тридцать седьмого - не было бы и сорок первого... А сегодняшний
литературовед А.Ланщиков добавил: "Если бы не было коллективизации, то не было
бы и лета 1941-го"[[...то не было бы и лета 1941-го - См.: "Вопросы истории", №6.
М., 1988, с.30.]].
С другой стороны, западные советологи, особенно эмигрантские, усматривают некий
социальный смысл коллективизации в том, что после нее вся без исключения частная
собственность попала в государственные руки, и это-то позволило Сталину создать
в СССР "тоталитарный режим", Нет нужды опровергать эту концепцию, когда на наших
глазах существовали тоталитарные режимы в Германии и Италии 30-х - 40-х годов с
нетронутой частной собственностью. Конечно, управлять страной, когда вся
собственность захвачена государством, проще,это требует как бы меньшего
искусства от политика, но зато ведь и невыгоднее: многочисленные экономические
рычаги одновременно связывают руки политическому руководству.
Еще одно: восторги неосталинистов по поводу превращения страны из аграрной в
индустриальную выглядят со стороны невероятно наивными. По сути они сводятся к
тому, что великая нация, обладавшая неисчислимыми природными и людскими
ресурсами и многочисленными талантами, могла, оказывается, развить свое
хозяйство на современный лад только потому, что во главе ее вдруг оказался
гениально одаренный практической сметкой, но все же лишь безмерно волевой и
расчетливый палач, который бичом своего гнева загонял Россию в индустриальную
революцию. Между тем Р.Конквест доказывает, что любойиз возможных альтернативных
лидеров России понимал необходимость индустриализации, и споры между ними шли
лишь о темпах, о сбалансированности ресурсов и инвестиций и о возможностях
получения источников для ее развития. Автор мимоходом разоблачает мифы,
запущенные в советское общество еще при Сталине, якобы Бухарин был противником
индустриализации; или, наоборот, якобы Троцкий, Зиновьев и Каменев были
сторонниками беспощадной политики по отношению к крестьянам (из этого диссиденты
раньше делали вывод, а некоторые "мыслители" выводят и теперь, будто Сталин
просто украл и осуществил на практике троцкистско-зиновьевскую программу).
Оказывается, Бухарин ясно понимал необходимость индустриализации, и Троцкий с
Зиновьевым и Каменевым вовсе не планировали "ликвидации кулачества как класса".
Всем им было ясно, что за индустриализацию страны необходимо заплатить
населению, и, конечно, главный счет должен лечь на плечи самой значительной его
группы - крестьянства, однако эта ситуация не требовала обязательного разорения
села: как доказывает тот же Конквест, и японские, и даже царские премьеры (Витте
и Столыпин) давали возможность развиваться сельскому хозяйству, с тем, чтобы
излишки средств выдаивать из него в виде земельной ренты и налогов и тратить на
развитие необходимых государству индустриальных проектов. Кроме того,
существовал еще один рациональный и опробованный Россией путь: инвестиция
иностранных капиталов. Правые и левые спорили между собой о том, какой вариант
из возможных путей развития более выгоден, но и те и другие не собирались
покушаться на НЭП, и в этом смысле Сталин был абсолютно прав, утверждая истинное
сходство позиций сочиненного им "право-троцкистского блока". Еще одно
соображение: защитники Сталина до сих пор утверждают, что, несмотря на всю его
жестокость, сталинский план индустриализации и коллективизации был жизненно
необходим СССР ввиду ограниченности сроков модернизации страны перед лицом
грозящей войны. Анализ А.Конквеста полностью опровергает эту концепцию
неосталинистов: ведь если сельскохозяйственная разруха привела к тому, что не
только нельзя было перекачивать средства из села в город, но, напротив, сельское
хозяйство стало убыточным, значит, и промышленность тоже не могла не понести
неизбежных при этом потерь. Если из общеэкономической сферы изымали тогда всех
честных руководителей экономики, которые, как доказывает тот же Р.Конквест,
великолепию понимали реальные возможности развития промышленности, если
разрушали комплексный план индустриального развития, то стоит ли удивляться, что
эпиграфом к этим главам Конквеста можно спокойно ставить фразу Солженицына из
"Архипелага ГУЛАГа": "Будет же кто-нибудь скоро писать и историю техникиэтих
лет!.. Оценит он вам все судороги вашей припадочной пятилетки в четыре года.
Узнаем мы тогда, сколько народного богатства и сил погибло впустую. Узнаем, как
все лучшие проекты были загублены, а исполнены худшие и худшим способом". Такая
книга еще не написана, но краткие ее тезисы содержатся в "Жатве скорби"...
(В этом месте статьи, где говорится о потенциальной реальности "правотроцкистского
блока", даже если организационно он, по-видимому, не существовал,
мне, еврею и израильтянину, хочется отметить некий третьестепенный в книге и
истории, но интересный лично мне /как писал Твардовский в "Теркине": "что ж, а я
- не человек?"/ сюжет с теми украинскими еврейскими деятелями культуры и
политики, что поддержали во второй половине 20-х - начале 30-х годов политику
украинизации. Зачем Сталин, деятель с поразительным практическим чутьем
политика, дал указание ее проводить - этот вопрос еще ждет своего исследователя,
как и то, почему он для такой цели выбрал именно Кагановича. Но как бы то ни
было, Каганович не только выполнил заказ босса, но и сумел привлечь к этому делу
значительные силы украинского еврейства. Сюжет оставлен у Р.Конквеста без
продолжения, но вдруг, через несколько глав, возникает в его истории разгрома
украинской культуры и уничтожения самых, оказывается, опасных очагов
вредительства некий "троцкистско-националистический блок". Достаточно немного
копнуть источники, и обнаруживаешь, что троцкистами обозначали на Украине
евреев, а националистами - украинцев, блоком же - их возникший реально союз по
развитию местной культуры на украинском языке. В подвалах УкрГПУ и НКВД и на
заснеженных полях Воркуты нашел бесследный конец этот социальный эксперимент, и
только короткое замечание Р.Конквеста о реальной близости, вопреки укоренившимся
мифам, правых и левых заставило меня поинтересоваться, что же это за такой
"троцкистско-националистический блок" - и вдруг обнаружить неизвестную почти
никому страницу истории моего народа.)
Главным отрицательным персонажем Р.Конквеста несомненно является Сталин, и тем
выше следует оценить объективность автора: в его изображении Сталин - человек,
который, как никто из его современников, умеет чувствовать, на что реально
способна, чего в действительности хочет и что может осуществить его партия; он
умеет чувствовать настроения руководимого им общества и с изумительным чутьем
использовать их в своих интересах. Он повел за собой партийных ветеранов, типа
Кирова и Калинина, он вдохновил молодых идеалистов типа Петра Григоренко или
Льва Копелева, и если "политика есть искусство возможного", то именно Сталин, в
отличие от всех своих коллег, понимал и чувствовал, что возможно и нужно его
партии делать. Он умел играть на ее идеалах и предрассудках, темпераменте и
молодости. Он первым понял, что марксова теория не соответствует реально
возникшей в СССР исторической действительности, но он же первым понял, что отказ
от нее означает политическое самоубийство партии, которого она вовсе не желала.
Поэтому он отверг "перманентную революцию" Троцкого (истинную революцию!),
потому что ничем, кроме неудачи, она и не могла завершиться, - и он же отверг
прагматические оценки Бухарина, потому что если остаться прагматиками, тогда
невольно и неизбежно возникает знаменитый вопрос: "Зачем мы убили царя и
господина Рябушинского?" - ведь прагматично развивать страну могли и члены
Учредительного собрания, для этого большевики вовсе не нужны. И Сталин, во
всяком случае конквестовский Сталин, изобретает ту "перманентную революцию",
которая привлекает к нему левых идеалистов - революцию, развивающуюся
перманентно, но... только в одной стране, в Советской России. Перманентно
изобретаются муляжи врагов - кулаки, подкулачники, украинские, прочие
националисты, каждый год возникают все новые и новые враги народа и шпионывредители,
на борьбу с которыми и мобилизуется революционная энергия масс.
Троцкому не снилась подобная перманентность, обращенная на собственный народ!
Здесь у меня снова невольно возникает параллель с нацистами, которые уничтожали
евреев, уже изгнанных ими из науки, культуры, бизнеса, уже загнанных в гетто,
уже лишенных голодом и террором политической воли - истребляли уже без всякой
выгоды для нацистов; наоборот, истребление евреев приносило во время войны
ужасный вред, ведь истреблялись рабочие руки, занятые на военных предприятиях,
отвлекались немцы с фронта на карательные функции, крепла изоляция рейха в мире,
подрывалась мораль граждан гибнущей Германии, до которых как-то доходили
сообщения о преступлениях нацизма. Выгод не возникало никаких, даже от
гипотетического наличия некоего "врага" для сплачивания нации, о чем и шла речь
в начале движения - Германия тогда вела войну со всем миром, и реальный ее враг
действовал на Востоке и Западе. Но инерция "перманентной революции" нацизма
двигала Гитлером, Гиммлером и их подручными. Сравнение советской ситуации с
нацистской придумано мной не случайно: оно постоянно присутствует в книге
Р.Конквеста! Точно так же и Сталин вел свою партию на борьбу с перманентно
возникавшими муляжами врага - с придуманным кулаком-эксплуататором, с мужиком"итальянщиком",
с украинскими лингвистами, с русскими писателями, еврейскими
врачами и военнопленными всех национальностей. Только, в отличие от Гитлера, он
не стал рискованно осуществлять "перманентку" во всемирном масштабе, а обрушил
ее на своих подданных - и потому вышел победителем из игры. А если ценой его
победы оказались жизни, по Конквесту, двадцати миллионов соотечественников (это
только до войны!), что ж, как пелось, "нам нужна была одна победа, одна на всех,
мы за ценой не постоим". И здесь Р.Конквест примыкает ко взглядам Александра
Зиновьева, который, ненавидя Сталина с юных лет, одновременно и бесстрашно
признается: сила этого лидера состояла в том, что он какой-то гранью выражал дух
революции, дух революционной партии, то есть, согласно этимологии этого слова,
дух части своего народа.
Простой и лживой выглядела бы российская история последних семидесяти лет, если
бы все кошмарные преступления, описанные в книге Конквеста, творило бы просто
сборище подонков, возглавляемое величайшим негодяем истории. Нет, все было куда
страшнее, потому что ни у какого обычного бандита не хватит ни воли для
совершения подобных преступлений против человечества, ни исполнителей для них.
Конквест не занимается дешевым обличительством - он выявляет корни исторических
явлений колоссальных масштабов. Те ужасы, что описаны в обеих его книгах, в
"Жатве скорби" и в "Большом терроре", стали возможны только потому, что были
оправданы и более того - приказаны идеологией.
Марксовы схемы не случайно родились в Европе 19-го века, и уже тем более не
случайно они получили неслыханную популярность во всем мире. Они в значительной
мере отразили чувства народов, ведших тяжелую борьбу за свое повседневное
существование, причем в условиях, когда освобождение от непосильных тягот,
казалось, уже озарило исторические горизонты. Именно лучшие люди планеты,
захваченные мечтой построить Царство Божие на земле, стали адептами нового
учения: эсхатологические схемы немецкого философа (самое ненаучное в его
системе) как раз и воспринимались как новая Тора. Это был вид религиозного
увлечения масс, наподобие того, которое охватило трудовые массы Израиля в 1-м
веке н.э. (сравнение принадлежит о.Сергею Булгакову). И как в ту эпоху,
выбивались теперь исключительно решительные бойцы, заклинавшие свои народы:
"Маркс сильнее Бога", как некогда их предшественники возглашали: "Бог сильнее
Рима" - и силой своих кинжалов (их ведь некогда и прозвали "сикариями", то есть
"кинжальщиками") понуждали неповоротливых крестьян к свободе. Некогда так погиб
на алтаре своей эсхатологии древний Израиль, а в 20-м веке на алтаре марксовой
эсхатологии кинжальщики всех народов мира принесли в жертву свои народы... Это
ведь и называется тоталитаризмом (вовсе не обязательно марксистским - можно и
нацистским, и хомейнистским и пр.), когда люди жертвуют собственную совесть, ум,
честь кому-то вне себя: вождю, партии, государству... Взамен такой человек
получает ощущение всесилия от причастности его к эрзац-божеству, к идолу - по
Бэкону ("Учение Маркса всесильно,потому что оно верно" - помните слова?). Вот
цитируется Конквестом типичное для той эпохи высказывание экономиста, академика
Струмилина: "Наша задача состоит не в том, чтобы изучать экономику, а в том,
чтобы изменить ее. Нас не связывают никакие законы". Нужно ли вспомнить рядом
вечно цитировавшиеся слова Мичурина относительно законов природы...
Естественно, когда войско товарища Сталина устремилось на штурм законов и
природы, и общества ("Нет таких крепостей, которые не взяли бы большевики"), оно
ощущало себя воюющим со всем миром, а "на войне как на войне", и если враг, в
частности, собственный мужик, не сдается, его уничтожают (часто, если сдается -
тоже, потому что нет охоты и времени возиться с отягощающими войско колоннами
пленных). Но такое войско неизбежно обречено на историческоепоражение: как бы ни
экспериментировать по ходу истории на живом теле нации, подобно конквестовскому
Ленину, как бы ни преодолевали косность исторической материи беспрецедентным в
истории насилием, подобно конквестовскому Сталину, - законы природы и общества
одолеть невозможно. Вот почему действия Сталина и руководимой им партии были не
только преступными (у истории, вообще говоря, сложные отношения с преступлением,
и нередко именно великие преступники становятся ее кумирами даже в среде жертв -
вспомним Александра Македонского, ставшего эпическим героем в Средней Азии, или
Тимура, воспетого окровавленным Востоком) - нет, эти действия были
ошибочными,они не приносили реальных выгод никому, даже самой партии ("Это хуже,
чем преступление. Это ошибка", - слова Талейрана об убийстве герцога
Энгиенского). Надо отдать партии должное: многие в ней почти сразу это поняли.
Р.Конквест в доказательство цитирует Б.Пастернака, мне же хочется добавить к
нему свидетельство высокопоставленного коммуниста, общавшегося почти
исключительно с тогдашней высшей номенклатурой, - заведующего Ближневосточным
отделом Коминтерна Иосифа Бергера (Железнякова-Барзилая): "С 1932 года, когда,
по заявлениям Сталина, коллективизация увенчалась блестящим успехом, а по мнению
почти всех остальныхкончилась грандиозным провалом (курсив мой. - И.X.), правые
не скрывали в частных беседах своего мнения по этому вопросу"[[...правые не
скрывали в частных беседах своего мнения по этому вопросу - Бергер И. Крушение
поколения. Флоренция, изд-во "Аврора", 1973, с.131.]].
Гениальность Сталина как политика заключалась в том, что он первым чувствовал
любую угрозу для своей власти и находил нередко парадоксальные средства для
парализации этих угроз. Для спасения от тех партийцев, которые помнили
предостережения правых и потому понимали, к какой катастрофе он привел страну,
Сталин успел использовать те силы зла и ненависти, которые партия разожгла в
обществе. Он протянул свою царственную руку поверженным ("сын за отца не
отвечает") и позвал их на службу - мстить былым мучителям и вообще любым врагам
нового босса. Миллионы этих вытолкнутых из деревень пареньков составляли самый
мобильный слой общества, давно выломанный из старого гнезда и готовый на любое
употребление. Многим из них вождь доверил важную функцию - отомстить обществу,
которое допустило или даже активно содействовало гибели их отцов и односельчан.
Руками сирот, лишенных родителей, то есть тех людей, кто естественно должен был
прививать им мораль, честь, воспитать совесть, но был убит, - руками детей-жертв
творились расправы над сумевшими сохранить относительное благополучие во время
"жатвы скорби". Как потом солженицынский Тюрин, тоже жертва крестьянского
потока, скажет про "поток тридцать седьмого": "Есть ты, Создатель, на небе.
Долго терпишь, да больно бьешь".
Я потому упомянул про этот аспект книги Конквеста, что именно наследники жертв
"крестьянского потока" позже стали главными защитниками памяти палача
собственных родителей. Я не о Шолохове только говорю, но, прежде всего, о
современных писателях и редакторах, которых называют "патриотами". Ну, например,
Иван Стаднюк, так часто цитируемый Конквестом, первым (или одним из первых,
наряду с Михаилом Алексеевым) рассказавший в литературе о "терроре голодом",
потом с гордостью признавался, что именно он тоже первым после хрущевских
гонений на Сталина восславил вождя в литературе (его даже назвали "официальным
биографом Сталина"). Раскройте первый попавшийся номер "Нашего современника", и
вы даже сегодня, когда это отнюдь не поощряется, увидите в журнале, сделавшем
упор на "русскую народность", упоминание, что Сталин был прав ("вернее других
трактовал Ленина") в середине 20-х годов, а потом ошибался лишь потому, что,
подобно Троцкому и Бухарину, был махистом (А.Кузьмин), [[А. Кузьмин - Кузьмин А.
К какому храму ищем мы дорогу. Ж-л "Наш современник", №3. 1988, с.157]] или
воркотню в ответ на критику сталинских достижений, вроде московского метро,
которое сравнивается с тоже ведь "неправильно" и "антиинженерно" построенным
Санкт-Петербургом ("Не хочется вступать в... бесплодный спор о том, что в свое
время мы 'неправильно' строили, 'неправильно' воевали..." - Вс. Сахаров[[Вс.
Сахаров - Сахаров Вс. Репортаж из котлована. Там же, с.186.]]). Нет, я вовсе не
хочу лягнуть лишний раз этих авторов, оперевшись на текст Р.Конквеста -
повторяю, именно они или им подобные некогда с тем же мужеством решались
поминать "террор голодом", как сегодня защищают сталинские заслуги. Мне видится
здесь важный феномен: Сталин действовал не сам по себе, он выражал волю партии
наиболее простым и убедительным способом, а воля партии тоже не возникала на
пустом месте, она являлась отражением каких-то глубинных тенденций, во всяком
случае, у значительной части народа. И нельзя не согласиться с Виктором
Астафьевым, одним из самых значительных сегодня писателей, который иронически
отозвался о критике Сталина в процессе сегодняшней перестройки, назвав ее "чемто
вроде громоотвода": "А может быть, удастся самим чище выглядеть?"
Сила Р.Конквеста, мне кажется, состоит в том, что он показал: с точки зрения тех
идей, тех ценностей, которые победили в конкурентной борьбе идей и ценностей в
русском обществе 20-го века (в числе средств борьбы имелись, конечно, и сила
оружия, и сила террора) Сталин являлся наилучшим выразителем партийных идей. Его
победа была не случайна: он стал подлинным вождем партии, которую, правда, потом
сам уничтожил и заменил другой, подлинным вождем которой тоже был. Но партия
тоже выражала важные тенденции народной воли (именно об этом все время пишет в
эмиграции А.Зиновьев!). И критика Сталина как какого-то извращенца ленинских
идей бесплодна, она действительно призвана стать "громоотводом", по слову
В.Астафьева. Поэтому-то главной мишенью Р.Конквеста является именно идеология
общества, позволившая ему стать ареной самых страшных, наряду с нацистскими,
преступлений 20-го века, а вовсе не товарищ Сталин и его верные соратники.
Долг требует от меня сказать о том, что я считаю недостатками монографии
Р.Конквеста.
Но сначала о критике, появившейся в советской печати. В третьем номере "Вопросов
истории" за 1988 год помещена небольшая статья автора, упомянутого на страницах
"Кровавого посева", известного советского историка крестьянства В.Данилова, где
он в пух и прах разносит подсчеты Р.Конквестом жертв коллективизации и террора
голодом. При этом он якобы защищает честь и достоинство современного СССР от
клеветнических нападок из-за рубежа, явно имея в виду мысль Конквеста из эпилога
по поводу современного состояния дел в советской идеологии.
Нельзя придумать худшее унижение для сегодняшнего СССР, чем статья В.Данилова!
Крупнейший, известнейший советский историк, специалист по данной проблеме, не
может противопоставить данным Р.Конквеста ничего,кроме других подсчетов,
сделанных опять-таки не им, а другими иностранными специалистами, учеными из
школы Э.Г.Карра (т.н. "объективистами"). На глазах у советского читателя
инос
...Закладка в соц.сетях
