Жанр: История
Русь и орда 5. Возвращение
...инял, но отнюдь не собираясь ограничивать свою деятельность защитой земель
Мазовецкого князя, он заблаговременно попросил у германского императора Фридриха
Второго грамоту на владение Боруссией, "дабы ввести там добрые обычаи и законы
укрепления веры Христовой и мира между жителями". Боруссия Фридриху не
принадлежала,- надо было еще завоевать ее, а поскольку это собирались сделать
его единоплеменники тевтоны, он такую грамоту охотно выдал.
Но оказалось, что на шкуру еще не убитого борусского медведя имелся второй
претендент: за несколько лет до этого римский папа, тоже считавший себя вправе
распоряжаться чужими землями, выдал такую же грамоту на владение Боруссией
своему епископу Христиану. Получив эту грамоту, Христиан попробовал организовать
против боруссов крестовый поход, но в этом не преуспел. Однако Боруссию он уже
считал своим законным владением и уступить ее тевтонам не соглашался. Три года
по этому поводу шли препирательства между папой и германским императором и
наконец порешили на том, что Орден получает Боруссию, но признает приоритет
епископа Христиана и обязывается платить ему дань. Впрочем, такое положение
длилось не долго: несколько лет спустя Христиан попал в плен к боруссам, где,
очевидно, ему помогли умереть, после чего тевтоны остались тут полными хозяевами
и без помехи приступили к захвату борусских земель.
Это завоевание шло, конечно, под флагом насаждения христианства и проводилось с
немецкой методичностью: захватывалась определенная область, на ней, пользуясь
трудом порабощенного населения, строились каменные замки и укрепленные города,
затем это население уничтожалось и на его место привозились колонисты из
Германии. Таким образом область превращалась в чисто немецкую и даже
претендовать на нее больше было некому. Потом продвигались дальше, строя новые
города и замки.
Боруссы сопротивлялись, как могли,- бывали моменты, когда они поднимались
поголовно и с помощью литовцев наносили тевтонам серьезные поражения, но на
подмогу последним сейчас же приходили Ливонские рыцари и многочисленные
добровольцы из Германии, и немецкий вал, раздавив непокорных, продолжал
двигаться вперед.
К началу XIV столетия тевтоны полностью овладели всеми землями боруссов, которые
превратились теперь в германскую Пруссию, а также славянским Поморьем,
принадлежавшим Польше, что лишило ее всех выходов к морю. Польский король
Локоток обратился к суду папы Иоанна XXII, последний решил дело в его пользу, но
рыцари, опираясь на германского императора, этому решению не подчинились.
Поморье обратилось в немецкую Померанию, а населявшее его славянское племя
кошубов было уничтожено без остатка.
Застроив покоренные области крепостями и замками, полностью их германизировав и
создав тут мощное государство, главой которого являлся пожизненно избираемый
великий магистр, тевтоны приступили к захвату литовских и польских земель, с
применением тех же методов.
Пока дело касалось языческих племен, Ватикан эти методы вполне одобрял и
оказывал Ордену неизменное покровительство. Но положение изменилось, когда
деятельность рыцарей стала распространяться на католическую Польшу, где всех
чинимых ими насилий, грабежей и зверств уже нельзя было оправдывать "насаждением
христианства", тем более что тевтоны не церемонились и с владениями католических
епископов. Теперь папы начали увещевать и протестовать, а когда это не возымело
никакого действия,- даже посылать рыцарям проклятия. Но капитул Ордена не
обращал на это внимания, оправдываясь тем, что в Польше и в Литве настоящего
христианства нет, и оно там служит лишь вывеской, прикрывающей языческую
сущность.
Но сам Орден этого упрека заслуживал в гораздо большей степени, ибо он давно
утратил свою духовно-религиозную основу и внешним благочестием только прикрывал
чисто хищнические действия. При вступлении в Орден рыцари по-прежнему давали
обеты верности Церкви, скромности, послушания и целомудрия, но смотрели на это
как на простую формальность и вели вполне светский образ жизни, соперничая друг
с другом в роскоши, а с авторитетом папы считались только тогда, когда им это
было выгодно. Германский император значил для них гораздо больше.
Несмотря на папские протесты, их нападения на Польшу и Литву не прекращались в
течение всего XIV века, что и привело в конце концов к Грюнвальдскому поражению
и к тому, что судьба Ордена повисла теперь на волоске. Она должна была решиться
под стенами Мариенбурга, и все сейчас зависело не столько от мужества
сражающихся сторон, сколько от личных качеств и способностей короля Владислава и
командора Генриха фон Плауэна.
ГЛАВА XXVIII
"Если бы фон Плауэн не пришел столь быстро и своей кипучей деятельностью и
умением не укрепил дух защитников, то было бы покончено не только с
Мариенбургом, но и со всем Орденом крестоносцев".
Ян Длугош.
Мариенбург или, как поляки называли его, Мальборг, вот уже сто лет бывший
столицей Ордена, стоял на правом берегу Ногаты, одного из рукавов Вислы. Тут,
среди ровной местности, возвышался приземистый круглый холм, на котором рыцари и
поставили свой замок, превратив весь этот холм в сильнейшую цитадель с тремя
поясами высоких зубчатых стен и множеством массивных башен.
Таким образом, вся твердыня тевтонов делилась как бы на три отдельных крепости.
На самой вершине холма стоял храм святой Девы Марии с устремленными в небо
готическими шпилями, а вокруг него лепился, так называемый, Высокий замок,
окруженный толстыми кирпичными стенами и рвом. В этом замке помещались органы
управления, монастырь, резиденция великого магистра, здание капитула,
казначейство и все святыни и сокровища Ордена. Несколько массивных дубовых
ворот, украшенных черными крестами, соединяли этот замок со Средним,
расположенным по кругу на склонах холма, обращенных в широкие террасы. Здесь
размещались все наиболее знатные рыцари, склады оружия и обмундирования,
пороховые и винные погреба и часть продовольственных складов. Этот замок был
опоясан особенно мощными каменными стенами со множеством приземистых квадратных
башен и глубоким рвом, с перекинутыми через него подъемными мостами.
Внизу, у подножия холма ютился укрепленный военный городок или Предместный
замок, тоже окруженный крепкими стенами и широким рвом. Тут находились обширные
казармы и конюшни, огромные зернохранилища и продовольственные склады, в которых
хранились запасы, достаточные на два года осады, арсенал, пушечный и ядерный
дворы, пороховой завод, госпиталь, склады строительных материалов, всевозможные
мастерские, кузницы, мельницы, цейхгаузы, хлебопекарни, дворы для воинских
упражнений, дома служащих и все. прочее, что было необходимо для того, чтобы
обеспечить нормальную жизнь, снабжение и обороноспособность грозного гнезда
рыцарей, даже в условиях длительной осады.
С внешней стороны всех этих укреплений, уже на ровной и незащищенной местности,
раскинулось обширное предместье, которое по существу и было городом
Мариенбургом, ибо тут жила вся мирная часть населения столицы: торговый и
рабочий люд, всевозможные ремесленники и дельцы со своими мастерскими, лавками и
предприятиями, уже не общинно-орденского, а частного характера.
При приближении польского войска все здешние жители вынуждены были покинуть свои
жилища и, за исключением пригодных к обороне, которых взяли в замок, бежать кто
куда может, ибо фон Плауэн приказал разрушить и сжечь город, чтобы неприятель не
мог его использовать как укрытие на подступах к крепости.
Когда подошли передовые польско-литовские отряды, уничтожение города еще не было
закончено. Застилая окрестность едким дымом, в разных местах пылали пожары, но
почти все постройки тут были кирпичными или глинобитными и потому огонь среди
них распространялся медленно, сжигая лишь деревянные части зданий и крыши. В
полосе, прилегающей к крепости, отряды рабочих и воинов, довершая работу огня,
рушили уцелевшие стены, действуя тяжелыми бревнами как таранами. Кое-где в дыму
мелькали белые плащи конных рыцарей, руководивших этими работами.
Вся западная часть города была еще почти цела,- ее только начинали жечь и
рушить,- а потому подошедшие сюда передовые части литовской конницы, среди
которых была и сотня Арсения, сразу же попытались захватить ее. Но рыцари были
наготове и дали атакующим сильный отпор: с крыш и из окон окраинных домов на них
градом посыпались стрелы, а когда Арсению, скакавшему впереди своей сотни, все
же удалось ворваться в ближайшую улицу; навстречу ему грянул оглушительный
выстрел и вокруг на разные голоса завыла резаная свинцовая картечь. Арсений,
защищенный прочной кольчугой, от нее не пострадал, но конь его сразу подвернул
колени передних ног и начал валиться на бок. Кто-то из подскакавших нукеров
сейчас же уступил сотнику своего, и Арсений с десятком воинов без промедления
бросился вперед, к перекрестку, откуда вползал теперь в улицу черный язык
порохового дыма.
Зарубить четырех пушкарей и овладеть стоявшей здесь пищалью оказалось делом
одной минуты. Но пищаль была тяжела и длинна, вывезти ее на седле нечего было и
думать, а потому Арсений приказал троим своим воинам спешиться и взять ее на
плечи. Не отошли они и десяти шагов, как один упал, пораженный стрелой, пущенной
почти в упор из окна ближайшего дома. Стрелы засвистели со всех сторон, и еще
один нукер, убитый наповал, свалился с коня, другой получил рану в ногу.
Оглядевшись, Арсений увидел, что в конце улицы показался отряд одетых в доспехи
рыцарей, быстро приближающихся к ним. Не хотелось отказаться от захваченной
пищали, но благоразумие подсказало Арсению, что надо бросить ее и отходить.
Потеряв по пути еще двух воинов, сраженных стрелами, его маленький отряд, по
пятам преследуемый рыцарями, едва успел выскочить из города.
В продолжение этого дня и почти всего следующего тевтоны успешно отражали все
попытки неприятеля проникнуть в город, разрушение которого тем временем
продолжалось. Только к вечеру этого второго дня к Мариенбургу подошли главные
силы союзного войска, и три лучшие польские хоругви, бросившись на приступ,
сломили сопротивление защитников и заставили их укрыться за стенами Предместного
замка.
Теперь выяснилось, почему тевтоны с таким упорством защищали развалины
предместья, которое сами же предполагали оставить без сопротивления: в стене
Нижнего замка оказалась большая брешь.
Уже несколько лет тому назад, копая во дворе этого замка яму для каких-то
хозяйственных надобностей, рабочие возле самой стены обнаружили подземный
родник. Это было весьма кстати,- рядом стояла казарма, и вода была тут очень
нужна. Родник выложили камнем и широко им пользовались, что вызывало усиленное
движение подпочвенных вод, которые постепенно подмывали стену. И теперь, когда
на нее стали втаскивать пушки, ядра и камни, готовясь к обороне, она рухнула,
образовав пролом шириной в добрых пять сажень.
В течение двух дней и ночей рыцари с лихорадочной поспешностью поднимали стену,
не давая неприятелю к ней приблизиться. Но все же, когда это случилось, в ней
еще оставалась порядочная брешь, через которую можно было ворваться в замок.
Заметив это, начальники польских хоругвей, овладевших предместьем, решили
продолжать бой, штурмуя пролом. Но для захвата замка сил у них было явно
недостаточно, а соседние хоругви их не поддержали. О положении дел было доложено
самому королю, который и тут остался верен своей обычной медлительности.
- Уже вечер,- ответил он,- и войско устало после похода. Завтра начнем приступ,
за одну ночь они пролома не заделают.
Но тут Владислав жестоко ошибся, упустив и эту последнюю возможность, дарованную
ему судьбой: наутро стена оказалась восстановленной, а когда поляки все же пошли
на приступ, надеясь на ее непрочность, сверху их засыпали камнями и стрелами, а
под конец обрушили два свежевыведенных зубца этой стены, задавив более двадцати
человек. Польскому рыцарю Петру Олесницкому упавшим сверху камнем так
нахлобучило шлем, что его пришлось сбивать с головы молотом.
Отступив от стен, польско-литовское войско обложило крепость со всех сторон и
начало правильную осаду, время от времени повторяя приступы. Рыцари их успешно
отражали, нанося осаждающим большой урон и в свою очередь часто предпринимали
вылазки, особенно первое время: фон Плауэн собирался вступить с королем
Владиславом в переговоры и перед этим хотел показать, что он еще достаточно
силен.
Наконец, в начале второй недели осады, после особенно успешной вылазки, когда
рыцари ворвались в центр польского расположения и едва не овладели стоявшими тут
бомбардами, фон Плауэн через парламентера попросил короля о личном свидании с
ним.
Получив гарантии безопасности, вечером того же дня он, в сопровождении
нескольких рыцарей, выехал из ворот замка и приблизился к черте польского
лагеря, где ожидал его Владислав со сзитой. Сойдя с коня, король в ответ едва
кивнул головой.
- Я готов тебя выслушать, рыцарь,- промолвил он,- ибо надеюсь, что сила
польского меча подействовала на тебя и твоих собратьев благотворно и что ты
пришел с разумными предложениями.
- Светлейший и христианнейший король! - сказал фон Плауэн.- Сокрушительной силы
твоего меча после злосчастного для нас Грюнвальдского сражения отрицать никто не
может. Не буду я отрицать и того, что мы, Тевтонские рыцари, во многом виноваты
перед тобою и заслужили полученное возмездие. Но я знаю, что ты добрый
христианин и католик и потому думаю, что покарав нас достаточно сурово, ты
смиришь свой справедливый гнев и не будешь стремиться к полному уничтожению
нашего славного Ордена, заслуги которого перед христианством и святой
католической церковью неисчислимы.
- Так было пока вы приобщали к святой церкви язычников,- перебил Владислав.- Но
не теперь, когда вы нападаете на христианские земли.
- Твои слова справедливы, светлейший король. И потому теперь, когда мы своею
рукой наказаны за свои ошибки, я, как принявший в эти трагические дни верховную
власть над Орденом, предлагаю возвратить тебе Померанию, Кульмскую и Добжинскую
земли и все другие области, когда-либо принадлежавшие Польской короне, а также
Жмудскую и иные земли, принадлежавшие подвластной тебе Литве. И с тем я уповаю,
что ты великодушно оставишь нам Пруссию, которую мы к пользе всего христианского
мира отвоевали у варваров ценою больших жертв и многолетних кровавых войн.
Еще месяц назад такой итог войны Владиславу и не грезился,- он бы согласился на
возвращение одной Добжинской земли. Но сейчас он был опьянен успехами, почти вся
Пруссия находилась в его руках, и он надменно ответил:
- Ты предлагаешь мне то, что и без того мое и что я уже отобрал у вас силою
своего оружия. А что до Пруссии, то если вы отвоевали ее у варваров, то я теперь
отвоевал ее у вас и думаю, что христианский мир на этом ничего не потеряет.
- Позволю себе заметить, светлейший король, что о завоевании Пруссии еще рано
говорить,- оно не завершено, а военное счастье переменчиво. Мы хотим мира, но
мира на справедливых условиях и если, отвергнув их, ты нас вынудишь продолжать
войну, у нас еще есть для этого силы.
- Горсточка людей, укрывшихся в этом замке, который мы возьмем не сегоднязавтра!
- усмехнулся Владислав.- Впрочем, твои предложения мы обсудим на большом
королевском совете, и ты будешь извещен о нашем решении.
На большом совете, который собрался на следующий день, наиболее благоразумные
военачальники, и в их числе Витовт, настаивали на том, что следует принять
условия фон Плауэна, ибо отказ принудит его защищаться до последней крайности и
искать помощи в других странах, что может совершенно изменить течение войны. Но
большинство польских вельмож о том не хотело и слышать. "Жадность получить
больше, чем предлагали, вела поляков по неверному пути,- пишет Ян Длугош,- и
они, вознесясь заносчивостью победителей, не взвесили того, что череда событий
переменчива и что никогда счастье не благоволит только одной стороне".
Фон Плауэну гордо заявили, что все прусские города, замки и области, которые
поляки взяли или еще возьмут, останутся за ними навсегда, добавив, что если он
немедленно сдаст Мариенбург, то "король не откажет Ордену в подобающем
возмещении". Короче говоря, поляки требовали безоговорочной сдачи на милость
победителей. Выслушав королевского посланника, фон Плауэн ответил, что если так,
то он, защищая существование Ордена, будет бороться до конца.
К этому времени на всей территории Орденского государства только девять городов
оставались в руках тевтонов, причем три из них уже были осаждены поляками. Все
остальные Владислав роздал в управление своим вельможам и рыцарям, в них стояли
польские гарнизоны, страна была разграблена и опустошена, всюду в ней
хозяйничали победители.
Положение казалось безнадежным, но благодаря энергичным действиям фон Плауэна,
вскоре оно изменилось. Пользуясь беспечностью осаждающих, он сумел под покровом
ночи отправить из Мариенбурга несколько гонцов, которые повезли в соседние
страны его воззвания и крупные суммы денег на вербовку войска. Не прошло и
месяца, как в Пруссию отовсюду стали стекаться добровольцы и отряды наемников.
Занятые поляками города и замки один за другим начали переходить в их руки.
"После долгих переговоров, на Торуньском острове был заключен и подписан
пагубный и позорный для поляков мир с пруссаками, на условиях для Польского
королевства несправедливых и невыгодных. Великолепная и достопамятная
Грюнвальдская победа сошла на нет и обратилась почти что в насмешку"
Ян Длугош.
Осада Мариенбурга затягивалась и с каждым днем принимала все более
неблагоприятный для осаждающих оборот. Уже через неделю после неудачно
окончившихся переговоров рыцари сделали новую успешную вылазку и, перебив много
поляков, захватили у них несколько пушек, а часть остальных переломали.
Взбешенные этим поляки ответили яростным приступом, но он был отбит с большим
для них уроном.
Вскоре стало известно, что в Пруссию вошел со значительными силами магистр
Ливонского Ордена Герман фон Витгенштейн. Владислав выслал против него крупный
отряд под начальством князя Витовта, но магистр вступил в переговоры и предложил
свои услуги в качестве посредника для сговора и заключения мира. Он долго
беседовал с Витовтом наедине и поклялся, что ему во всяком случае будет
возвращена Жмудь. Витовт, который именно ради этого вступил в войну и теперь,
видя что король действует неумело и безрассудно, не надеялся на большее, этим
вполне удовлетворился и потерял к продолжению кампании всякий интерес.
После этого, отправив своих рыцарей на подкрепление тевтонских гарнизонов в
Пруссии, сам Витгенштейн вместе с Витовтом приехал в королевский лагерь.
Владислав, с которого события уже согнали спесь, в душе обрадовался появлению
посредника и пропустил его в осажденный Мариенбург, сказав, что он согласен на
условия, предложенные фон Плауэном. Но последний, окрыленный своими успехами и
новостями, которые сообщил ему Витгенштейн, теперь об этом не хотел и слышать.
Возвратившись на следующий день из замка, ливонский магистр сообщил о том
королю, выразив сожаление, что его посредничество не увенчалось успехом. С ним
вместе явился старенький монах, который просил разрешения покинуть крепость и
отправиться в ближайший монастырь, так как по немощи ему трудно переносить
тяготы осады. Владислав приказал пропустить его, но после выяснилось, что этот
монах вынес на себе огромную сумму денег для уплаты наемникам фон Плауэна.
Потекли новые дни осады, которая велась теперь вяло. В польском лагере нарастали
недовольство и уныние, чему способствовало и новое бедствие: после нескольких
штурмов под стенами крепости остались тысячи мертвых тел, которых не могла
убрать ни одна, ни другая сторона. Стояла августовская жара, трупы разлагались,
отравляя окрестности невыносимым зловонием, вдобавок на них развились мириады
мух, которые наводнили лагерь осаждающих. Начались болезни и дезертирство,
принимавшее все более широкие размеры.
Король Владислав, поняв, что дело принимает совсем скверный оборот, снова начал
дни и ночи проводить в молитвах. И настал момент, когда ему показалось, что
молитвы эти услышаны.
Однажды чешский рыцарь Ясько Сокол, служивший в польском войске, прогуливаясь
недалеко от крепостных стен, увидел что прямо перед ним вонзилась в землю стрела
с подвязанной к ней запиской. В этой записке чешские наемники, служившие у фон
Плауэна, просили его довести до сведения короля, что за сорок тысяч флоринов они
предлагают отворить полякам ворота замка в одну из ближайших ночей, когда
вступят на стражу. В случае согласия, Сокола просили на этом же месте поставить
синий флажок, после чего один из чехов явится ночью сюда для того, чтобы лично
договориться обо всем.
Ясько Сокол доложил об этом королю, который тотчас собрал старших
военачальников, дабы обсудить полученное предложение. На этом совете мнения
разошлись. Рыцари Зиндрам, Завиша Черный и некоторые другие находили такой образ
действий несовместимым с честью польского оружия. Но Владислав все же
уполномочил Сокола продолжать переговоры с чехами, согласившись на их условия.
Между тем татары Джелал ад-Дина, по-прежнему находившиеся в войске Витовта,
изнывали от безделья и тоже роптали. В то время как польские отряды разъезжали
по всей Пруссии, захватывая города и богатую добычу, их держали под стенами
Мариенбурга, как им не без основания казалось, именно для того, чтобы этой
добычи лишить.
Джелал ад-Дин давно бы уже увел отсюда свои тумены, если бы не нуждался в помощи
Витовта для захвата ордынского престола. Волей-неволей надо было терпеть. Но
обидевшись на поляков, он в их лагере почти не появлялся и время коротал
преимущественно с Арсением, которого приблизил к себе как родича и доблестного
воина.
В частых разговорах о текущих событиях, связанных с осадой, у них постепенно
зародилась и созрела смелая мысль: попытаться взять Мариенбург своими силами. У
Джелал ад-Дина было около тридцати тысяч воинов,- вполне достаточно для
выполнения их плана, который сводился к внезапному ночному штурму. Татары стояли
под восточной стеной крепости, на участке самом спокойном, откуда осажденные
менее всего могли ожидать нападения, ибо до сих пор все приступы велись на них с
юго-западной стороны. Заготовив штурмовые лестницы, шесты и крючья, можно было
рассчитывать в темную ночь незаметно взобраться на стену и быстро перебить
стражу, которая едва ли окажется многочисленной, а пока к ней подоспеет помощь,
наверху будут уже сотни татар.
Когда пришли к этому, Арсений вызвался лично произвести предварительную разведку
и вплотную осмотреть стену и ров.
В первую же темную ночь, взяв с собой Гафиза, он благополучно приблизился к
самой крепости и спустился на дно рва Оно оказалось ровным, лишь кое-где
поросшим небольшими кустами, но тут внизу было особенно темно и потому, подойдя
к стене, Арсений ощупью двинулся вдоль нее, стараясь обнаружить какие-либо
трещины или выступы, которые могли бы облегчить подъем.
Вскоре рука его коснулась чего-то мягкого, и он увидел веревочную лестницу,
свисавшую с верхушки стены. Это его чрезвычайно удивило и обрадовало. Повинуясь
первому побуждению, он уже взялся за нее, чтобы лезть наверх, но сразу
сообразил, что сейчас этого нельзя делать: конечно, лестница висит здесь не
потому, что ее забыли,- кто-то будет по ней спускаться или уже спустился, и она
ждет его возвращения. Арсений не сомневался, что это лазутчик, хотевший что-то
высмотреть в их лагере. Прежде всего
следовало схватить его, а потому он и Гафиз, прикрывшись вырванными поблизости
кустиками затаились у стены и стали ждать.
Не прошло и получаса, как какая-то темная фигура со стороны лагеря спустилась в
ров и, подойдя к стене, начала шарить по ней руками, отыскивая лестницу. Но едва
она поравнялась с Арсением, последний, стремительно вскочив, схватил ее за горло
и повалил на землю. Пленник почти не сопротивлялся. Вытащив кинжал, Арсений
отрезал ему полу кафтана и засунул в рот, а затем передал Гафизу с приказанием
не спускать с него глаз и зарезать при малейшей попытке двинуться.
Покончив с этим, Арсений подошел к лестнице и стал осторожно подниматься наверх
План дальнейших действий он уже обдумал. Лазутчика, без сомнения, спускали
тайно, соблюдая все предосторожности и тишину,- значит, на стене поблизости,
наверное, нет никого, кроме одного-двух человек, которые ждут его возвращения и
не подозревают, что вместо него поднимается другой. В темноте они не сразу
поймут свою ошибку, и этим Арсений рассчитывал воспользоваться
Когда ему оставалось уже немного до гребня стены, сверху послышался тихий голос,
сказавший несколько слов на незнакомом языке. Арсений успокоительным тоном
буркнул что-то нечленораздельное и продолжал подъем. Несколько секунд спустя,
стараясь не показывать своего лица, он уже ступил на стену и метнул быстрый
взгляд по сторонам.
Кроме одного человека, стоявшего перед ним, поблизости никого не было видно.
Человек этот, подавшись вперед, снова прошептал что-то на чужом языке, который,
однако, не был немецким. Вместо ответа Арсений схватил его левой рукой за горло,
а правой, выхватив кинжал, нанес ему два удара в грудь.
Сунув труп под стоявшую в двух шагах пушку, он теперь огляделся лучше Справа от
него, шагах в тридцати виднелась массивная башня, из бойниц которой выбивался
слабый свет; другая такая же башня стояла чуть дальше слева На всем пространстве
между ними не было видно ни души,- очевидно, оно обслуживалось одним часовым,
которого он убил, а вся остальная стража находилась в башнях Поняв, что если
кто-нибудь выйдет, его примут за часового, Арсений, не таясь зашагал по стене,
стараясь примечать все, что могло оказаться полезным при штурме.
Тут стояло семь пушек, возле каждой из них бочонок с порохом и груда каменных
ядер; кроме того, было два больших котла со смолой и несколько куч камней. Но
крючьев и шестов для отпихиванья штурмовых лестниц нигде не было
...Закладка в соц.сетях
