Жанр: История
Русь и орда 5. Возвращение
...решено, чтобы король не подвергал себя опасностям битвы, держась в обозе
или в уединенном и надежном месте, не известном не только врагам, но даже и
своим, огражденный от случайностей свитой, отборной охраной войска и отрядом
телохранителей из шестидесяти рыцарей-копьеносцев. Были также в разных местах
поставлены быстрые кони, сменяя которых, король мог бы спастись в случае победы
врага".
И далее Длугош, по-видимому, без всякой иронии, добавляет:
"Это был бесспорно наилучший король, побеждавший врагов своих не столь мечом,
сколько кротостью и справедливостью, сражаясь больше молитвами и богослужениями,
чем оружием".
В полную противоположность этой всеобъемлющей предусмотрительности "наилучшего
из королей", великий князь Витовт, по словам того же Длугоша, "предоставив
охрану своей судьбы и жизни одному только Богу", без всяких телохранителей и
свиты объезжал передовые линии бойцов, как своих, так и польских, отдавая
распоряжения и ободряя людей, а когда началась битва, находился в самых опасных
местах.
ГЛАВА ХХIII
"В этом сражении русские витчзи Смоленской земли, стоя под тремя собственными
знаменами, упорно сражались с величайшей храбростью, как подобало мужам и
рыцарям. Только они одни не обратились в бегство и тем заслужили великую славу".
Ян Длугош.
Убедившись в том, что все полки готовы к бою, князь Витовт, окруженный небольшой
группой приближенных, занял место за первой линией своих войск, с нетерпением
ожидая сигнала к началу битвы, который должен был подать король Владислав.
Рыцарь Зиндрам стоял под большим королевским знаменем в первой линии, во главе
прославленной Краковской хоругви, в которую входил весь цвет польского
рыцарства. Бормоча сквозь зубы проклятия, он тоже ожидал
сигнала, но его не было, и где находится король - никто толком не знал.
Наконец, Зиндрам услышал далеко справа лязг оружия и воинственные крики,
которые, сливаясь и ширясь с каждым мгновением, покатились по полю могучей
прибойной волной. Он понял: это князь Витовт, не ожидая больше, бросил в битву
свои хоругви. Пождав еще немного, Зиндрам сделал знак стоявшему сзади трубачу.
Воздух прорезали резкие звуки боевого сигнала, его подхватили трубы в других
хоругвях, и польское войско с пением священного гимна двинуло вперед.
Приближающегося противника крестоносцы встретили залпом всех своих бомбард.
Страшный и еще мало привычный гром сотни орудий заставил похолодеть многие
сердца, но воины быстро ободрились и снова пошли вперед, увидев, что
неприятельские ядра почти не причинили им вреда,- большинство из них не долетело
до цели.
Сквозь пелену едкого порохового дыма теперь почти ничего не было видно, и потому
второй залп тевтонских пушек оказался столь же неудачным. Далее на поле все
перемешалось, и артиллерия больше не могла стрелять до самого конца боя.
Впрочем, рыцари уже поняли, что бомбарды приносят им больше вреда, чем пользы,
после двух залпов, сквозь стену дыма, поднявшуюся на их стороне поля, они
перестали видеть противника. Это позволило передовым хоругвям Витовта почти без
потерь приблизиться вплотную и, перерубив часть пушкарей и пеших лучников,
остальных обратить в бегство. Одновременно татарская конница обрушилась на левый
фланг маршала Валленрода, стараясь оттеснить его от Танненберга и отсюда зайти
ему в тыл.
По линии всего левого крыла тевтонов завязалась упорная битва, что вполне
отвечало намерениям великого магистра, так как он и сам хотел в начале сражения
разгромить и рассеять войско Витовта, чтобы потом все силы бросить на поляков,
которых он считал более серьезным противником.
Сомкнутым строем, выставив вперед длинные, до восьми аршин, копья, одетые в
железо рыцари Валленрода двинулись на русско-литовские полки. Тут лишь немногие
были в кольчугах, и вооружение их значительно уступало тевтонскому, но все же
никто не дрогнул и не ослушался, когда князь Витовт приказал идти на встречный
удар.
По словам летописца, всадники сшиблись с такой силой, что треск ломающихся
копий, грохот ударов о доспехи
и лязг мечей были слышны за много верст. Яростная сеча продолжалась около часа.
Несколько раз крестоносцы отбрасывали литовские полки, но те, хотя и вынуждены
были постепенно подаваться назад, снова бросались на врага, всякий раз
разбиваясь о его нерушимый строй. Для легко вооруженных воинов закованные в
доспехи рыцари были почти неуязвимы,- чтобы свалить одного из них, приходилось
платить десятком жизней.
И они платили, устилая своими телами поле, но железный вал неуклонно двигался
вперед, и, наконец, литовское войско не выдержало натиска и побежало. Тщетно
князь Витовт, надрываясь криком и раздавая удары мечом плашмя, старался
остановить бегущих,- теперь его никто не слушал.
Охваченные паникой люди, по пятам преследуемые рыцарями Валленрода,
беспорядочной толпой устремились в лес и, только углубившись в него версты на
три, получили возможность перевести дух и опомниться, ибо стоявший здесь
литовский резерв задержал преследователей. Последние, не ожидая встретиться тут
со свежей частью противника, двигались разобщенно, широко рассыпавшись по лесу,
и это сразу лишило их всех преимуществ: на одиночных, неповоротливых в чаще
рыцарей из-за кустов и деревьев кидалось по нескольку человек сразу, стаскивая с
седел или подрубая ноги их лошадям. Передовая хоругвь тевтонов была истреблена
почти полностью, остальные вынуждены были прекратить преследование и
возвратиться на поле. Впрочем, крестоносцы считали свою первую задачу полностью
выполненной: литовские хоругви были выведены из боя и рассеяны.
Однако не все войско князя Витовта бежало с поля: три Смоленских полка остались
на месте и продолжали упорно обороняться от трех лучших хоругвей Ордена, не
подаваясь ни шагу назад. Валленрод бросил на них еще три хоругви, и вскоре
первый Смоленский полк полег почти полностью. Но два другие, руководимые
доблестным князем Юрием Лугвениевичем, тесно сомкнув ряды, продолжали биться и
выстояли до конца, обратившись в неподвижную ось сражения, вокруг которой оно
развивалось и перемещалось. Несокрушимое мужество смоленцев сыграло в этой
великой битве важнейшую роль, ибо оно дало возможность Витовту собрать и снова
ввести в бой свои полки, а полякам,- надежно защищая их фланг,- помогло
выдержать тот двойной удар, который на них обрушили тевтоны, справившись с
литовцами.
Великий комтур Куне фон Лихтенштейн с самого начала крепко теснил польские
полки. Главный удар он направил на Краковскую хоругвь, так как развевавшееся над
нею большое королевское знамя - белый коронованный орел на красном поле -
заставило его подумать, что и сам король находится здесь.
На эту хоругвь и на две смежные, в которых тоже насчитывалось много
прославленных рыцарей, вначале легла вся тяжесть боя. Кроме них, в первой линии
находились еще три польские хоругви, моравская и чешская, стоявшая крайней
слева.
Закипела битва. Поляки сражались с отменным мужеством, и среди них крестоносцы
встретили немало достойных противников, не уступавших им ни в мастерстве боя, ни
в вооружении. Тут еще раз покрыл себя славой знаменитый польский рыцарь Завита
Черный,- ни один из схватившихся с ним тевтонов не остался в седле; от него не
отставали в доблести рыцари Повала из Тачева, Якса из Тарговиска, Ян Варшовский,
Александр Горайский, Домарт из Кобылян, Павел Злодзий и многие другие, в этот
день обессмертившие свои имена.
Более получаса шла уже яростная схватка, и поле покрылось телами павших. Копья
давно были переломаны или отброшены, ибо действовать ими мешала страшная теснота
боя, в густых облаках пыли, поднятой копытами лошадей, секлись мечами и саблями.
Лязг оружия, воинственные крики сражающихся, ржание коней и вопли раненых
сливались в разноголосый, но грозный хор, распаляя отважных и леденя сердца
слабых духом. Но последних туг почти не было; поляки стояли крепко и еще не
отступили ни на шаг.
Только чешская хоругвь-, которую неприятель теснил не столь уж сильно, внезапно
покинула свое место и, обнажив фланг польской линии, направилась к ближайшему
лесу. Подканцлер Тромба, еще перед началом боя убедившийся в ненадежности чехов,
снова нагнал их и стал жестоко корить, после чего некоторые возвратились назад и
встали под польские хоругви, а все остальные, во главе со своим начальником Яном
Сарновским, ушли в тыл, унося с собою и знамя [54].
Как раз в это время Лихтенштейн бросил в битву вторую линию своих полков, и
успех начал склоняться на его сторону. Новая железная волна обрушилась на
Краковскую хоругвь, ряды которой уже сильно поредели, и докатились до
королевского знамени. Меткий удар копья сразил знаменосца - хорунжего Мартина
Врацимовского, и алое полотнище с белым орлом упало на землю. К нему сразу
кинулось несколько крестоносцев, но со всех сторон сюда спешили и польские
рыцари, которые после яростной схватки овладели знаменем и снова подняли его над
сражающимися.
В дело, между тем, вступили вторая и третья линии польских хоругвей и им удалось
не только восстановить положение, но и потеснить тевтонов, которые, видя, что
неприятель охватывает их фланг, начали загибать его и подаваться назад. Но в это
время возвратились из леса полки маршала Валленрода, преследовавшие литовцев, и
с ходу ринулись на польское войско и на смоленцев, стоявших у него на фланге.
Смоленцы стойко выдержали и этот удар, но поляки дрогнули и стали отходить.
Положение спасли польские резервы, которые король Владислав, издали следивший за
ходом битвы, вовремя двинул на подмогу. Часть их обошла правый фланг
Лихтенштейна и стала заходить ему в тыл, другая ударила сбоку на полки
Валленрода, стараясь отсечь их и окружить. Ободренное польское войско снова
запело победный гимн и устремилось вперед. Тевтоны сдавали, их боевая линия
разорвалась, ибо теперь им приходилось отражать противника, наседающего с трех
сторон.
Но у великого магистра еще оставался мощный резерв - шестнадцать хоругвей,
которые он теперь бросил в бой. Три хоругви ударили внезапно на польский отряд,
вклинившийся между полками Лихтенштейна и Валленрода, а тринадцать других были
посланы в глубокий обход, чтобы со стороны Тенненберга зайти в тыл
неприятельскому войску, большая часть которого при удаче этого маневра оказалась
бы в мешке. Но в успехе великий магистр не сомневался: помешать этому движению
могли бы только полки Витовта, а они были разбиты и рассеяны по лесу.
Между тем, король Владислав, послав в бой резервы и видя, что польское войско
явно одолевает, сам тоже
продвинулся вперед и с небольшой частью своих приближенных и телохранителей
стоял на открытом месте, недалеко от сражающихся, наблюдая за происходящим.
На поле теперь все перемешалось. Отдельные отряды и группы поляков и
крестоносцев, стремясь обойти противника или, наоборот, избежать охвата, скакали
во всех направлениях. Вскоре один из таких тевтонских отрядов показался сбоку.
Он был еще далеко, но быстро приближался к тому месту, где стоял король. Заметив
это, Владислав вздрогнул, лицо его покрылось зеленоватой бледностью. Полагая,
что тевтоны его узнали и хотят захватить, он крикнул своему пажу, Збигневу из
Олесницы:
- Скачи к войску и веди сюда ближайшую хоругвь! Скажи, что король в смертельной
опасности и что его жизнь теперь зависит только от быстроты их коней!
Збигнев сломя голову бросился исполнять это приказание.
Ближайшей хоругвью оказалась Дворцовая [55]. Стоя в сражении рядом с
Краковской, она все время вела особенно упорный бой, а сейчас перестраивалась,
чтобы встретить удар одного из скакавших сюда полков Валленрода. В командование
ею, вместо павшего Енджия Цолека, только что вступил рыцарь Миколай Келбаса.
Выслушав Збигнева, он, не скрывая раздражения, сказал:
- Это безумие! Мы не можем сейчас уйти отсюда. Разве ты сам не видишь, что тут
делается?
- Вижу,- ответил Збигнев.- Но ты получил приказ. Жизнь его светлости короля
дороже...
- Провались ты в ад вместе со всеми светлостями, проклятый щенок! - закричал
Келбаса, выхватывая саблю.- Ты хочешь, чтобы мы покинули свое место и погубили
сражение, пропустив неприятеля в тыл?! Вот тогда королю действительно крышка, а
сейчас ему там сзади ничто не угрожает. Убирайся прочь, пока я тебе не обрубил
уши!
Збигнев, сознавая в душе, что рыцарь прав, хотел привести какую-либо другую
хоругвь, но в это время по всей линии возобновилась яростная сеча и, поняв, что
этого не удастся сделать, он возвратился к королю и доложил о своей неудаче.
Тевтонский отряд был уже близко, но он несколько изменил направление и стало
очевидным, что он имеет какое-то иное задание, которое спешит выполнить, не
отвлекаясь ничем. Все же приближенные Владислава быстро спрятали находившееся
при нем малое королевское знамя и заслонили собою короля, чтобы он не был
случайно узнан.
Сам Владислав, видя, что опасность миновала, стал проявлять несвойственную ему
воинственность: он потребовал, чтобы ему дали копье и сделал вид, что рвется в
битзу. Копье ему дали, но коня крепко схватили под уздцы и удержали на месте.
Отряд крестоносцев, вызвавший весь этот переполох, проскакал мимо, не обращая
внимания на кучку мирно стоявших в стороне всадников. Но немного отставший от
других германский рыцарь Диппольд Кикериц фон Дибер, поглядев туда, узнал
польского короля.
Это был бесстрашный человек - достойный сын своего воинственного племени - и
потому, не раздумывая долго, он повернул коня и, наставив копье, один бросился
на свиту, окружавшую Владислава. Растерявшиеся придворные и телохранители
шарахнулись в стороны, и король оказался прямо перед рыцарем, который в
развевающемся белом плаще с черным крестом, несся на него. Дрожащей рукою король
поднял копье, не чая остаться в живых. Но в это мгновение юный Збигнев,-
безоружный и за минуту до того спешившийся,- схватил валявшийся под ногами
обломок копья и, взмахнув им, как дубинкой, сбоку нанес фон Диберу страшный удар
по голове, сбив с него шлем и свалив с коня.
Владислав, подъехав ближе, ткнул копьем в лицо лежавшего на земле и силившегося
подняться рьшаря, а подскочившие телохранители, добив его, тут же поделили
доспехи и оружие [56].
Все присутствующие восторженно славили подвиг Збигнева, а король, сняв с себя
рыцарскую перевязь, хотел возложить ее на своего спасителя. Но юноша отклонил
эту честь, сказав, что сан рыцаря его не прельщает, ибо он давно решил посвятить
себя духовной карьере. Владислав одобрил его намерение и обещал ему в этом
содействие [57]
Много часов уже продолжалась битва. В полдень на землю пролился короткий дождь,
сменившийся влажной жарой, сильно парило, и рыцари Лихтенштейна и Валленрода, с
утра находившиеся в бою, изнемогали в своих железных доспехах. Теперь они
сражались вяло, медленно отходя к Грюнвальду под напором воодушевленных успехом
польских полков, которые охватили их полукругом, тесня с трех сторон.
Около шести часов вечера со стороны Танненберга в клубах пыли показалась быстро
приближающаяся масса всадников. Это были тринадцать хоругвей Ордена, удачно
завершившие обход. Но о том, что у великого магистра еще сохранился столь
сильный резерв, поляки не подозревали и потому, увидев у себя за флангом эту
конницу, они приняли ее за возвращающиеся в бой полки Витовта и вместо того,
чтобы приготовиться к отпору, разразились радостными криками.
Однако это недоразумение, едва не ставшее роковым, очень скоро выяснилось:
свежие силы тевтонов лавиной обрушились сбоку и сзади на польское войско,
одновременно отсекая его от леса и отрезая путь отхода.
Обстановка на поле битвы сразу изменилась: польские хоругви, только что победно
теснившие маршала Валленрода и готовые завершить его окружение, теперь сами были
почти окружены. Не чая ниоткуда помощи, ибо резервов больше не оставалось, они,
наскоро перестраиваясь и напрягая последние силы, вынуждены были отбиваться от
наседавшего со всех сторон врага.
Но в этот момент на опушке леса, правее Танненберга, показались новые массы
конницы, быстро приближавшейся к месту действий. В рядах крестоносцев произошло
смятение. Сразу ослабив натиск на поляков, они быстро начали перестраивать свои
ряды. Но было уже поздно.
"Литва идет, Литва! Да здравствует князь Витовт!" - прокатились по всему
польскому войску радостные крики.
Действительно, это были полки князя Витовта, которые в эту решающую минуту
возвратились в бой и ударили сзади на резервные хоругви великого магистра.
Одновременно тумены Джелал ад-Дина, мимо деревни Танненберг, во весь опор
устремились в тыл тевтонскому войску, завершая его окружение.
Начался последний этап великой битвы, вскоре закончившийся полным разгромом
крестоносцев.
"Месяця июля в 15 день бысть побоище королю Ягаилу Олгердовичу нареченному
Володислав и князю великому Литовьскому Витовту Кейстутьевичу с немцы и с прусы
в их земли в Пруской. И убиша местера, и моршолда, и кунтуры и побита всю силу
немечкую".
Новгородская летопись.
Утром этого дня, в самом начале битвы, когда татарская конница Витовта бросилась
на фланговые хоругви маршала Валленрода, сотня Арсения шла в головном тумене и
одной из первых сшиблась с тевтонами.
Приближаясь, ордынцы с обычным для них мастерством использовали условия
местности и появились перед противником совершенно неожиданно, чему
способствовал и пороховой дым, стелившийся над полем. Внезапность и
стремительность этой атаки в первый миг ошеломили рыцарей: местами они подались
немного назад и в их стройной линии образовались вмятины.
Самую глубокую из них произвел Арсений со своими людьми. Когда его сотня,
проскочив сквозь дымовую пелену, очутилась перед строем крестоносцев, первое,
что бросилось ему в глаза, было белое знамя с красным орлом, развевавшееся в
каких-нибудь тридцати шагах впереди. Оглянувшись и увидев, что за ним вплотную
следует Гафиз и еще несколько нукеров, а чуть поотстав, скачут и остальные,
Арсений наставил копье и ринулся прямо к этому знамени.
Путь к нему преграждала шеренга одетых в тяжелые доспехи рыцарей, один из
которых, быстро опустив забрало шлема, двинулся навстречу Арсению. Но последний
в своей легкой кольчуге оказался проворней противника и в одно мгновение выбил
его из седла. Тевтон тяжелой железной глыбой грохнулся под ноги стоявшим сзади,
заставив их осадить, а конь его еще увеличил сумятицу: испуганный дикими воплями
налетавших татар, потеряв всадника, он кинулся в сторону и, расстроив ряды,
помешал действиям соседних рыцарей.
Это позволило Арсению и его нукерам потеснить тевтонов и пробиться почти к
самому знамени. Возле него сразу же возникли такие толчея и давка, что пришлось
отбросить копья и пустить в ход мечи и сабли. Тут Арсению удалось свалить еще
одного рыцаря, но увлеченный своим успехом,
он не заметил того, что по всей остальной линии боя атака легкой татарской
конницы разбилась о железные ряды крестоносцев, которые теперь сами двинулись
вперед. Еще немного, и горсточке зарвавшихся удальцов был бы отрезан путь
отступления. Но на их счастье сюда вовремя подскакал Юсуф-бей.
- Эй, сотник! - крикнул он.- Воистину Аллах отнял у тебя разум! Надо смотреть не
только вперед, но и по сторонам. Назад, если не хочешь подарить свою глупую
голову врагу!
Сразу отрезвев, Арсений повиновался приказу. Татары, потери которых были
невелики, отскакав с полверсты, остановились. Рыцари их не преследовали, ибо
полки Витовта еще упорно сражались, приковывая их к себе. Это позволило Джелал
ад-Дину привести свои тумены в порядок и снова бросить их на врага. Но и эта
атака была легко отбита крестоносцами, которые теперь, сломив сопротивление
Витовта, всей массой устремились вперед, в преследование, рубя или захватывая в
плен отстающих, а остальных рассеивая по лесу.
Отправляясь на эту войну, Арсений не задумывался о том, чем она вызвана, и будет
ли он воевать за правое или неправое дело. Тевтоны ни его земле, ни его
благополучию ничем не угрожали, он не испытывал к ним никакой ненависти, так же
как не питал никакой любви к полякам и литвинам. Взаимные счеты этих чуждых для
него народов были ему безразличны, и почему вспыхнула между ними война, его не
интересовало. Но он с радостью пошел на эту войну, потому что она нужна была ему
самому, чтобы стяжать свою долю воинской славы.
"Человек по-настоящему умирает только тогда, когда о нем забывают потомки",- эту
фразу Арсений в детстве услышал от одного старого араба, и она глубоко запала
ему в душу. И потому он особенно тяжело переживал в это утро горечь поражения:
ведь до знамени ему оставалось каких-нибудь три шага, если бы он захватил его,
об этом подвиге с гордостью рассказывал бы его сын своему сыну, ~ а тот своему...
И вот, вместо этого позорное бегство, о котором пусть лучше никогда не узнают
потомки.
Однако к вечеру полки и тумены были собраны, приведены в порядок и снова брошены
в битву. И теперь Арсений, сотня которого шла головной в тысяче Юсуф-бея,
заскакав в тыл врага, неожиданно снова увидел перед собой то самое знамя, белое
с красным, воинственно взъерошенным орлом.
Но сейчас его уже не прикрывала ощеренная копьями железная стена, тут шла
неразбериха и сумятица: спереди крестоносцев теснили поляки, сбоку смоленцы,
сзади с леденящими сердце криками налетели теперь татары. Тевтоны, ряды которых
давно поредели и расстроились, метались по полю, одни в надежде прорваться и
уйти, другие, небольшими группами и в одиночку, кидались на врага и упорно
бились, пока не находили свою смерть, третьи бросали на землю мечи и сдавались.
Но таких пока было не много, так как тут, на левом крыле, никто еще не знал, что
от правого уже нельзя ждать никакой помощи, ибо великий комтур Куно фон
Лихтенштейн пал, а от его окруженных со всех сторон хоругвей почти ничего не
осталось. Сам же великий "магистр и маршал фон Валленрод находились здесь и,
сражаясь в первых рядах, подавали другим пример доблести и мужества.
Знамя, к которому устремился Арсений, принадлежало, как он после узнал,
прославленной Бранденбургской хоругви. Его держал одетый в вороненые доспехи
всадник, опирая конец древка в особую скобу, приделанную к левому стремени. Пока
рыцари его хоругви отбивались от поляков, он находился позади их, в
относительной безопасности, но когда сзади неожиданно появились татары, оказался
прямо перед ними, без всякого прикрытия. Выхватив меч, ибо правая его рука была
свободна, он сколько мог подался назад, громко призывая к себе на помощь.
На его крики обернулось несколько ближайших рыцарей. Увидев, что происходит, они
тотчас пришпорили коней и успели прикрыть собой знаменосца, прежде чем подскакал
к нему Арсений, за которым, рассыпаясь веером и дико вопя, неслась его сотня. Но
тевтоны давно переломали свои копья и теперь были вооружены только мечами, тогда
как в руках у Арсения было тяжелое копье.
С ходу, не сдерживая коня, он ринулся на рыцаря, стоявшего прямо перед знаменем.
Последний поднял меч, чтобы отбить копье, но не успел. Удар Арсения был так
силен и стремителен, что древко его копья переломилось пополам, а тевтон, как
перышко, вылетел из седла. В ту же секунду его соседа сорвал с коня аркан, ловко
пущенный Гафизом, на каждого из остальных набросилось сразу по несколько татар,
а Арсений, выхватив саблю, кинулся на знаменосца.
Движения последнего сильно стесняло знамя, которое он поддерживал левой рукой,
тем более что Арсений это сразу учел и вел нападение именно с левой стороны. Он
не
рубил впустую по доспехам, а зорко высматривал уязвимые места противника и
наносил удары наверняка, а потому бой был недолог: получив две или три раны,
рыцарь бросил свой меч и сдался.
Выхватив у него знамя, Арсений велел своим людям взять пленного, а также поднять
и увести рыцаря, выбитого им из седла, так как он был жив и силился встать. Но и
знамя ему пришлось сейчас же передать Гафизу, ибо в этот миг он заметил, что на
него несется с поднятым мечом крестоносец в богатых доспехах, сверкающих
серебром и позолотой. Это был сам бранденбургский комтур Марквард фон Зальцбах,
который издали увидел, что знамя его хоругви в опасности, и спешил на выручку.
Спасти знамя он не поспел, ибо Гафиз уже скакал с ним в тыл, но решил хоть
отомстить за него и со всей яростью набросился теперь на Арсения. Последний
сразу почувствовал, что это серьезный противник. Его длинный и тяжелый меч
казался вездесущим, и Арсений еле успевал отбивать сыпавшиеся на него удары. Его
сабля была намного короче, достать ею до противника он почти не мог и, поняв,
что только хладнокровие и выдержка могут принести ему победу, ограничивался пока
обороной, ожидая какой-нибудь оплошки комтура, чтобы ею воспользоваться.
Долго ждать ему не пришлось: за спиной Маркварда, оттуда, где остатки его
хоругви еще сражались с поляками, вдруг послышались тревожные, полные отчаяния
крики. Это были всего лишь три слова, которые, передаваясь из уст в уста по
рядам рыцарей, скоро стали отчетливо слышны и тут: "Grossmeister ist tot"
[58]Значения этих слов Арсений не понял, но он сразу заметил, что они произвели
ошеломляющее действие на его противника, который негромко повторил их и на
мгновение опустил свой меч.
В ту же секунду стремительно послав коня вперед, Арсений сшибся с командиром
вплотную и, выпустив саблю и повод, охватил его обеими руками. Марквард тоже
бросил свой меч, ставший теперь бесполезным, они сцепились в железном объятии и
каждый напрягал все силы, чтобы свалить другого с седла, в то время как их кони,
тесно прижатые друг к другу, храпя и вертясь, топтались на месте.
Арсений был явно сильнее,- вскоре комтур начал сдавать и клониться на бок.
Арсений нажал еще, но, падая, Марквард не выпускал его из рук, и на землю упали
оба.
Но тут уже все преимущества оказались на стороне Арсения: поверженный рыцарь в
своих тяжелых доспехах был неповоротлив, как колода, и почти беспомощен. В одну
минуту Арсений подмял его под себя и, передав своим нукерам, сам поднял саблю и
снова вскочил на коня.
И вовремя:
...Закладка в соц.сетях
