Жанр: История
Русь и орда 5. Возвращение
...- Побудь с нами еще, царевич,- сказал князь.- Куда тебе спешить? Ну, поедешь на
Неручь днем позже, какая в том беда?
- В том беды и впрямь не будет, но вот стар я стал, это беда! Не токмо на
бранном поЛе, но и за веселым столом не тягаться уж мне с молодыми. За привет и
за ласку тебе, Иван Мстиславич, спасибо, а тебе, княгинюшка, за отменное
угощение. Чаю, еще не однажды свидимся.
ГЛАВА III
На следующий день, едва рассвело, Карач-мурза, взяв с собою своего старшего
нукера Нуха, который верно служил ему уже много лет, выехал из города и
направился в Кашаевку.
С той поры, как довелось ему побывать там в молодости, он ничего не слыхал о
семье Софоновых, но память о ней хранил крепко. Стариков он не рассчитывал
застать в живых, ведь им ныне было бы мало не по сто лет, но кто-либо из сыновей
еще мог жить, да и Ирина тоже... Желание узнать о судьбе сестры и заставило его
предпринять эту поездку.
"Ее- то в Кашаевке нету,-думал он, приближаясь к усадьбе.- При такой красоте,
вестимо, давно вышла замуж снова и живет где-либо своей семьей, коли еще жива.
Но тут о ней беспременно что-нибудь знают".
Усадьба стояла на месте, и в ней даже мало что изменилось, только дом совсем
почернел, да липы возле него так разрослись, что тенью своею закрывали почти
полдвора.
- Кто у вас тут хозяин? - въехав во двор, спросил Карач-мурза у стоявшего подле
крыльца паренька.
- Как кто? Вестимо, родитель мой Павел Михайлович.
- А тебя самого как звать?
- Меня-то? Мишкой кличут.
- Так вот, Мишка, доведи-ка отцу, что гость приехал, а имя свое сам ему скажу.
Минуты три спустя на крыльцо вышел богатырского сложения мужчина лет под
шестьдесят, с сильной проседью в бороде.
- Не узнаешь меня, Павел Михайлович? - спросил Карач-мурза, слезая с коня.
- Будто не признаю,- вглядываясь, ответил хозяин.- Да и не было у меня, кажись,
знакомцев татар.
- А боярина Снежина ты помнишь, с которым на сохатого когда-то ходил?
- Мать честная! Да неужто это ты, Иван Васильевич^! - вскричал Софонов, сбегая с
крыльца и сжимая Карач-мурзу в объятиях.
Час спустя они сидели в трапезной за столом в кругу семьи Павла Михайловича, и
Карач-мурза уже успел поведать о том, почему он очутился в этих краях.
- • Ну вот и ладно,-промолвил Софонов,- будем, значит, почти соседями. Я тот
край добро знаю. Ты бери землю по Неручи, там будет получше: место ровное, не
столько болот и оврагов, да и смерды кое-какие есть, а на Рыбнице пусто. Да коли
будет надобна тебе какая помога, только скажи! Ведь мы знаем, какой ты боярин
Снежин,- покойница мать нам открыла твою тайну, взявши с нас клятву, что из
семьи нашей сказанное ею не выйдет. Клятву свою мы блюдем, однако теперь зачем
тебе таиться? Князь наш ноне ничто, он Витовта боится, как черт креста, и коли
ты с Витовтом хорош, так он еще и тебя бояться будет. А ежели тут одному-другому
сказать, что ты сын князя покойного, всеми любимого Василея Пантелеевича, каждый
почтет за великую радость тебе в чем ни есть пособить!
- Спасибо на добром слове, Павел Михайлович, но помощь мне едва ли снадобится: я
приведу с собой много людей из Орды. Что же до истинного имени моего,- особо
таить его и вправду нет надобности, но все же по первому времени, доколе тут не
обживусь, лучше бы его не знали. Так мне и князь Витовт советовал.
- За нас будь спокоен, Иван Васильевич, отсюда оно не выйдет. Ну, а семья твоя и
люди когда подъедут?
- А вот, как получу надел, сразу же и пошлю к ним гонца, чтобы выезжали,- к
осени будут здесь. Но ты мне теперь о своих расскажи. Родители твои давно ли
преставились?
- Матушка померла тому уже годов двадцать, а отец всего семь лет назад, доживши
до девяноста шести. Брат мой, Григорий, скончал свои дни много раньше,- убило
его в лесу молоньей. Сестра Елена,- ты ее не знал, это старшая из нас всех,-
тоже давно ушла. И ныне остались в живых только я да Ирина.
- А она где? - спросил Карач-мурза.- И кто ее муж?
- Нет, замуж она больше не вышла. Жила здесь дома, но еще до смерти матери
приняла постриг и ныне в Ельце, игуменьей тамошнего Богородицкого монастыря. Ты
к ней съезди, то будет для нее большая радость, она тебя часто вспоминала.
- Беспременно съезжу,- не сразу ответил Карач-мурза,- вот только поуправлюсь с
делами. Ну, про Алтухова, Семена Никитича тебя не спрашиваю, вестимо, его давно
уже нет. А не слыхал ли ты чего про сына боярского Клинкова, что служил у
Брянского князя, а смолоду был дружинником моего отца и звался тогда Лаврушкой?
- Как же, знавал я его. Он, уже будучи воеводой, убит на Куликовом поле, в битве
с Мамаем. Пал со славою, спасая самого великого князя Дмитрея Ивановича, и по
его воле погребен в Москве, вкупе с другими набольшими воеводами.
- Хорошая смерть,- промолвил Карач-мурза.- Да, много уже ушло из жизни достойных
людей, да блаженствуют они вечно в садах Алла... Божьих. Ну, а ты как живешь и
доволен ли своей судьбой?
- Как тебе сказать? Семья у меня дружная, живем ладно, в достатке, а в душе
покоя нет, как прежде бывало,- все будто ждешь, что тебя кто-то сзади кистенем
по башке ударит. Правят нами чужаки-иноверцы и правят, вестимо, так, чтобы
своим, католикам, было получше, а нам похуже. Жили мы раньше по старине, и свое
право каждый знал твердо, а ныне того нет, и николи не знаешь, что для тебя
завтра придумают. Вот, к примеру, шлет король Владислав в наши земли указ: все
старые грамоты на владение вотчинами с такого вот дня полной силы уже не имеют
и, коли хочешь укрепить свое право навечно, должен получить новую грамоту, с
печатью и с подписом самого короля. И дале сказано: король эти грамоты будет
давать лишь тем, кто перейдет в католическую веру, а кто не схочет, тому грамота
остается прежняя. Тебя с места не гонят, но вотчина уже, будто, не совсем твоя,-
коли не угодишь, могут и отнять. Да и продать ее без дозволения короля, либо его
наместников, ты не можешь, а если такое дозволение тебе дадут, с продажи большая
доля идет в королевскую казну. И другой указ: коли ты православный, дочку свою,
либо сродственницу не можешь выдать замуж без согласия властей, а католику
можно. Ну где же такое видано? Того и жди, теперь объявят, что если ты
православный, должен на коне ездить задом наперед, либо просить дозволения
попариться и бане! Я еще пожду малость и, коли так дальше пойдет, всех четверых
сынов отправлю в Москву, на службу к великому князю Василею Дмитриевичу, туда
уже многие отсель поуезжали. А вотчина по смерти моей пусть идет королю под
хвост!
- Да, изменились тут времена,- промолвил Карач-мурза.- Едучи в Карачев, повсюду
я видел, что народ беднее живет, нежели в первый мой приезд.
- А как ему еще жить? Ведь людей налогами да поборами вовсе задавили. Раньше
вольный смерд платил князю подать, а тягловый работал на хозяина три дня в
неделю, и это все. А ныне чего только ему не выдумали! Он должен, кроме подати,
платить налог от дыма, от плуга, либо от сохи, от прясла [7], от скирда, от
помола и от покоса, от убоя скотины и еще невесть от чего, а кто на барщине -
работает пять дней в неделю на помещика. Ну как же народу не бедовать? И потому
бегут смерды кто куда горазд: одни к Москве, а другие на низ, в дикие земли. Э,
да что о том говорить! Видно, прогневили мы Бога, и послал Он нам все это в
науку, чтобы наперед за свою старину и друг за друга стояли покрепче. Мудрые
люди давно знали, что так будет, и остерегали народ. Едва умер князь Ольгерд
Гедиминович,- Ягайло был еще православным и о женитьбе на польской королеве даже
не помышлял,- а наш здешний колдун Ипат уже сказал: скоро править тут будут
ляхи, а русский народ пойдет из беды в беду. Так оно и вышло.
- Неужто Ипат дожил до короля Ягайла?
- Али ты знавал его, Иван Васильевич?
- Однажды довелось встретиться.
- Ну, кто хоть раз с ним дело имел, не позабудет. Вещий был старик! Уж не знаю,
святым ли он был, либо сам черт в нем сидел. Вот тебе случай с нашей Ириной:
эдак год спустя после того, как ты у нас побывал, пошла она как-то в лес по
ягоды и повстревался ей старичок древний с лукошком, собирал он травы и коренья.
Николи она его прежде не видела, однако поздоровалась, либо спросила что,- уже
не помню. Словом, сели они на траву отдохнуть и разговорились. Между прочим,
зашла у них речь о Боге и о вере, он ей и говорит: "Что ты в этом понимать
можешь? Только то, чему тебя попы учили, а много ли они сами знают? Я их хаять
не хочу - есть среди них достойные и святой жизни люди, только к Богу они идут
круговой дорогой, блуждая в потемках книжных писаний, я же, хотя в церкви
смолоду не бывал, шел к Нему прямым путем и потому всех попов опередил". Ну
Ирина, как ты знаешь, за словом в карман не лазила, и тотчас ему в ответ:
"Писания те писаны святыми пророками и апостолами, а ты говоришь "потемки", и
себя выхваляешь зря. А что до попов и чернецов наших, то ведомо всем - было
среди них немало чудотворцев и провидцев великих, коим за чистую веру их и за
прямой путь Господь открывал и прошедшее и грядущее". А он, Ипат, значит, ей на
это такое: "В том, что книги те писаны святыми людьми, знавшими Истину, я с
тобой спорить не буду. Да ведь писания их всяк толкует по-своему, вот и
получились потемки, средь которых прямой путь отыскать мудрено, потому и нет
среди нас единой веры. Отцу же небесному всякий мил, кто идет к нему с чистым
сердцем и дар провиденья Он дает тем, кто достоин. Сподобился того и я, а коли
тому не веришь, давай испытаем... Вот, к примеру, поп, хотя бы духовник твой, что
он о душе твоей знает? - Только то, что ты ему сама откроешь. А я тебя сегодня
впервые вижу и ни о чем не спрашиваю, а послушай, что тебе сейчас скажу"... И
выложил ей самый тайный случай из ее жизни, о котором ни одна душа знать не
могла, да при этом еще все ее думки сокровенные, как четки, перебрал! О чем
доподлинно речь его была, Ирина нам не сказала, но домой прибежала вся белая и с
неделю ходила сама не своя, видно, в самую точку колдун попал.
- Ужели жив он еще?
- Нет, помер. Прожил он, как люди считали, мало не сто тридцать лет и смерть
принял годов тому с пятнадцать. И знаешь, как умер-то? Видно, еще задолго
выкопал себе в лесу яму, круглую и тесную, как колодезь, и когда почуял, что
подходит конец живота его, залез в ту яму стоймя и сам себе загорнул землей, что
округ была навалена, только одну голову оставил торчать снаружи. Так, много дней
спустя, люди его и нашли. Голова была уже вовсе сухая, но вот диво: ни одна
ворона ее, видать, не клюнула!
Беседа за столом продолжалась еще долго, и лишь на заходе солнца, с трудом
преодолев натиск радушных хозяев, которые уговаривали его остаться у них
погостить, Карач-мурза возвратился в город, а наутро со своими слугами и с
провожатым князя Ивана Мстиславича выехал на реку Неручь.
Проехав несколько десятков верст по трудным, давно не езженным дорогам, а
местами - по глухим лесным тропам, либо вовсе по бездорожью, маленький отряд
Карач мурзы заночевал в лесу у костра и, продолжив путь на следующий день, к
полудню был уже на месте.
Оказалось, что истоки Рыбницы и Неручи лежат почти рядом, в каких-нибудь шестисеми
верстах друг от друга, на невысокой возвышенности, откуда Неручь течет в
Зушу, а Рыбница в Оку.
Вверху по Неручи расстилались широкие черноземные поля, покрытые пышной травой и
местами пересеченные оврагами. Изредка тут попадались небольшие болота, дубравы
и перелески: ниже по течению эти перелески становились обширнее и встречались
все чаще, а верстах в двадцати от истоков сливались уже в сплошной лес, который
еще дальше переходил в густой хвойный бор, где несметной ратью высились могучие,
прямые сосны, годные на постройки. В Неручь справа и слева впадало много ручьев
и мелких речек; все тут покоилось в первобытной тишине и было безлюдно - за
целый день путникам встретились лишь три глухие деревушки, в пять-шесть дворов
каждая.
Место Карач-мурзе понравилось, и он решил не искать иного. Снова заночевали в
лесу и выбрали удобную для поселения поляну, где до постройки домов надлежало
поставить войлочные шатры, которые везли они с собой и пока оставили в Карачеве.
Через два дня Карач-мурза возвратился в бывшую столицу предков и получил от
князя Ивана Мстиславича опись рубежей своего нового владения. Она была
немногословна:
"От места источного реки Неручи, что течет в Зушу, по левому берегу тоя реки на
семь поприщь [8]вширь, а по длине поприщь на тридцать вниз по той Неручи, до
речки безымянной, что в Неручь течет с восхода, а на другом ее берегу три
высоких камня".
На следующий день Карач-мурза отправил гонца с этой описью в Вильну, к Витовту,
а другого к Юсуфу, в его улус. Сыну он писал, что литовский государь принял его
милостиво и дал много земли в княжестве их предков, и далее наказывал отправить
к нему ханум Хатедже и Абисана не медля, а с ними тех татар, числом до пятисот
семейств, которые согласятся принять христианскую веру и за то обрести спокойную
и сытую жизнь. Просил также пригнать к нему с тысячу коней и несколько тысяч
овец, указав путь окраинами Рязанской земли.
Тот же гонец повез письмо Джелал ад-Дину, с извещением о том, что великий князь
Витовт предлагает ему и Кериму-Берди приют и помощь, соглашаясь принять их
вместе со всем войском, которое они смогут с собою привести.
Покончив с этими делами, Карач-мурза со своими людьми, взяв с собою шатры и
закупив все необходимое на первое время, выехал в свое новое поместье.
"Пусть не печалят тебя те, которые устремляются к отходу от истинной веры ведь
они ничем не могут повредить Аллаху, а себя накажут".
Коран
Место для будущей усадьбы и для поселка Карач-мурза выбрал верстах в двадцати от
истоков Неручи, в начале лесистой части своих владений. Тут была широкая поляна,
которую лес охватывал подковой с трех сторон; с четвертой открывался вид на
реку, протекавшую в полуверсте отсюда, и на раскинувшиеся за нею поля.
Здесь поставили три привезенные с собой шатра и, едва это было сделано, Карачмурза
послал своих людей в замеченные поблизости деревни, с приказанием всем
взрослым мужчинам явиться к нему утром, в ближайшее воскресенье.
Их пришло тридцать семь человек. Столпившись на поляне, они хмуро и удивленно
глядели на появившегося из шатра седобородого татарина. Но удивление их еще
возросло, когда этот татарин обратился к ним на чистом русском языке и сказал:
- Земля, на которой вы живете, теперь принадлежит мне. Те из вас, которые
захотят остаться на старом месте, будут работать на меня два дня в неделю. Я
думаю, для вас это будет лучше, чем платить все те налоги, которые вы сейчас
платите, потому что тот, кто у меня останется, будет от всех налогов освобожден.
Если среди вас есть несогласные с этим, они могут уйти - кругом много свободных
земель. Избы уходящих и все, чего они не смогут взять с собой, я куплю для тех,
кто придет на их место. Подумайте и потолкуйте между собою, а через полчаса
скажете мне ваш ответ.- С этими словами Карач-мурза повернулся и вошел в свой
шатер.
Не прошло и двадцати минут, как Нух доложил, что крестьяне просят его выйти к
ним.
- Все бы согласны остаться, господин,- промолвил стоявший впереди других пожилой
мужик.- Вестимо, эдак как ты сказал, нам будет получше. Только вишь ты, какое
дело... Уж не знаю как и обсказать-то его, чтобы не прогневить твою милость.
- Говори и ничего не бойся. Я обижаться не стану.
- Ну ладно, коли так, не обессудь... Не поймем мы, кто ты будешь таков и откель
взялся? Видим, господин важный, но будто, татарин, может, и веры басурманской. А
досе нам татары были первые вороги. И боятся люди, что ты не позволишь им
молиться по-нашему, а то и погонишь опосля в Орду.
- По роду я не татарин,- улыбнувшись, ответил Карач-мурза,- только лишь прожил
долго в Орде. После вы узнаете, кто я, и, думаю, не станете жалеть, что у меня
остались. Землю эту мне дал великий князь Витовт Кейстутьевич. Здесь поселятся
многие татары, но все они примут христианскую веру и будут вам не только добрыми
соседями, но и защитой от других татар. А Богу все будем молиться одинаково, как
вы и доселе молились. В этом же году поставлю тут христианскую церковь, которую
сами вы будете строить в счет барщины, либо по вольному найму. И поп у нас будет
свой. Что еще хотите вы знать?
- Да, быдто, более ничего,- ответил старший крестьянин.- Коли так, дело ясное.
Останемся все у твоей милости, а там поглядим, уйти николи не поздно. Как
величать-то тебя велишь?
- Зовите Иваном Васильевичем.
- Ну, исполать тебе, батюшка Иван Васильевич, на новосельи!
- Спасибо. Коли буду вами доволен, помогу всякому, у кого явится в том нужда.
Другим смердам, кои вблизи живут, при случае говорите: кто захочет перейти ко
мне, того приму, дам земли и пособлю, чем надо, а ряд [9]с ними будет такой же,
как с вами: два дня барщины на неделе.
- Скажем, батюшка, всем. А что велишь нам-то делать?
- Начинайте рубить и очищать в лесу сосны для построек и свозить бревна на эту
поляну. Кто сейчас может работать больше двух дней в неделю, тому на будущее
зачту, либо уплачу деньгами, как кто захочет. А после строить начнем. Есть среди
вас добрые плотники?
- Как не быть! С топором да с деревом всякий из нас, почитай, с малолетства
породнился.
- Ладно. Завтра пусть старосты придут ко мне, я укажу, где валить.деревья. А
пока с Богом!
Стояло лето, до жатвы оставалось больше месяца. В эту пору крестьяне были почти
свободны от своих хозяйственных работ, и потому заготовка бревен пошла споро.
Неделю спустя, убедившись в том, что дело наладилось и идет самотеком, Карачмурза,
взяв с собою Нуха, отправился в Елец, до которого от его поместья было
около сотни верст.
Дорога почти все время шла полями и была легка, а потому, выехав на рассвете,
путники к заходу солнца уже въезжали в город.
Елецкое княжество в ту пору было уделом Рязанского и находилось уже за пределами
Польско-Литовского государства, что сразу было заметно по большему
благосостоянию сел и деревень, встречавшихся по пути. Несколько десятков лет
тому назад, когда на великом княжении в Карачеве сидел отец Карач-мурзы, Василий
Пантелеевич, Елец принадлежал ему. Но в связи с дальнейшими событиями и
возвышением Козельских князей, этот город перешел в удел к внуку князя Тита
Мстиславича - Федору Ивановичу, известному своим участием в Куликовской битве.
Ему наследовал его старший сын Иван, убитый при захвате Ельца Тимуром, а ныне
княжил тут второй его сын, Василий Федорович.
За истекшие десять лет город уже вполне оправился от страшного разгрома,
которому подверг его Железный Хромец, и был много больше нынешнего Карачева.
Стоял он на левом, возвышенном берегу реки Сосны и был обнесен новыми
бревенчатыми стенами со многими глухими и проездными башнями. На другом берегу
реки тоже виднелось немало построек, там размещались ремесленные слободы.
Богородицкий женский монастырь находился в самом городе, на краю спускавшейся к
реке кручи, и тоже был обнесен высокой бревенчатой стеной. Пока Карач-мурза его
отыскал, уже стемнело, а потому он счел более удобным переночевать на постоялом
дворе и только утром возвратился сюда.
Встреча с Ириной произошла совсем не так, как рисовало воображение Карач-мурзы.
Он был уверен, что она его не узнает и нарочно не сказал своего имени
послушнице, которая пошла докладывать игуменье о посетителе. Одежда на нем была
на этот раз русская.
Но Ирина узнала его сразу и встретила без всякого удивления, словно давно ждала.
Впрочем, радости своей она не старалась скрыть и с первых же слов сумела придать
этому свиданию и всему дальнейшему разговору простой, родственный характер,
исключавший всякую натянутость. Может быть, она, годами ожидая этой встречи,
давно была к ней готова и сотни раз продумала, как себя повести, а может быть,
это пришло к ней внезапно, но все как-то сразу стало на свое место, словно после
долгой разлуки встретились брат и сестра, с детства близкие друг другу и
связанные тесными семейными узами.
Ирине уже минуло шестьдесят пять, волосы ее были белы, но держалась она прямо и
бодро, глаза были ясны, а в лице еще угадывалась красота молодости. Карач-мурэа
был на два года моложе, но то же самое можно было сказать и о нем. В молодых
годах они мало походили друг на друга, но теперь, когда время одинаково
поработало над ними, в их чертах появилось много сходства и, видя их вместе,
никто бы не усомнился в том, что это брат и сестра. Вскоре они с чувством
обоюдной радости это заметили и сами.
Беседа их затянулась на много часов, ибо каждому нужно было рассказать о себе
все за минувшие долгие годы Впрочем, Ирина больше слушала, а говорил Карач-мурза
- его жизнь была стократ богаче событиями. Солнце уже клонилось к закату, когда
он поднялся, собираясь уходить Но Ирина его задержала:
- Погоди. О самом важном у нас еще не говорено: веры-то ты и доселева
басурманской. Заметила я, что в келию мою вошедши, не помолился ты на святые
образа, да и Аллаха в беседе нашей не раз помянул. Так не гоже. Коли воротился
ты навечно в землю отцов своих, надобно тебе и веру истинную принять.
- Я хочу это сделать и к тому давно был готов,- ответил Карач-мурза.- Но вот,
князь Витовт, когда был я у него в Вильне, мне совет дал креститься у поповкатоликов.
Они тоже Христа чтут Богом, и в чем тут разница я, по-правде, не
знаю...
- В чем разница! - горячо перебила Ирина.- Коли говорить о вере и об обрядах, то
разницы особой будто
и нет, но не в этом суть. Русь испокон веков держится на своем православии, а
католики - наши извечные враги. Почему так,- не знаю. Может, потому, что вера
наша тихая и благостная, мы ее силою никому не навязываем, а католику жизнь не
мила, доколе он всех не заставил по-своему верить и молиться. И во имя Христа,
который заповедывал нам любовь и кротость, льют они реки крови. Нешто не знаешь,
что было не столь давно в Прусской земле и на Жмуди?
- Так ведь то немцы.
- А немцы не католики? Ляхи, правда, такого не делают, но не сам ли ты сказывал
ныне, как обижают они православных людей в Литовских землях? Неужто хочешь стать
им пособником?
- Я и в мыслях того не имел. Думал - одинаковые христиане и те, и эти, только
лишь имамы у них разные...
- Имамы? А это кто же еще такие?
- Прости, сестра. Имамы - это у мусульман. Я хотел сказать - главные попы,
митрополиты, что ли. Ну и вот, поелику князь Витовт сказал, что инако король
Владислав не вернет мне Карачевский стол...
- Ну вот видишь! - снова перебила Ирина.- О том я тебе и толкую: всегда у них
понуждение, не то, так иное. Либо купить человека в свою веру хотят. Ты, может,
не слыхал о том, что сей король Владислав-Ягайло, со своей молодой женой,
королевой Ядвигой, невдолге после венца объезжали литовские земли, а за ними
ехали польские попы, и шел обоз с одеждой. И по деревням и селам бирючи кричали:
кто перейдет в католическую веру, тому дадут новые порты и рубаху! Это, вестимо,
смердам, а тем, кто повыше - отрез сукна давали, кафтан, либо шубу [10]. Ну а
ты еще повыше - тебя княжением норовят купить. Но по мне лучше чистую совесть и
веру отцов сохранить, нежели называться князем и, сидя в том развалившемся
Карачеве, быть прикащиком чужого короля! И заметь: даже Хотет вере своей
изменить не схотел. Ужели ты хуже его?
- Может быть, и хуже, потому что я своей мусульманской вере изменяю,- улыбнулся
Карач-мурза.- Но не будем больше говорить об этом: я все понял и приму
православную веру.
- На том да благословит тебя Христос! А когда окрестишься?
- Не знаю, сестра. Вот, когда поеду в Карачев...
- А чем тебе Елец плох?
- Елец?
- Ну да. Тут мы тебя, не мешкая и окрестим.
- А разве можно так, сразу?
- Коли еще на день тут останешься, можно. Вестимо, надо бы тебя к тому получше
наставить, да верю, что для такого случая Господь мой спех простит, ибо боюсь:
уедешь ты и опять тебя кто-либо учнет с толку сбивать.
- Нет, сестра, больше меня никто не собьет. Однако и впрямь откладывать дело нет
нужды, да и любо мне будет, что не кто иной, а ты сама меня в веру отцов
введешь.
- Ну, введу-то не я, а крестной матерью твоей буду, это для меня великая
радость. И отца достойного найдем. Хочешь князя нашего, Василея Федоровича? -
спросила Ирина, немного подумав.- Он человек добрый и уже в летах.
- Не надо князя,- сказал Карач-мурза.- Пусть лучше будет совсем не знатный
человек, старик какой-нибудь.
- И правда, так лучше,- понимающе взглянув на него, промолвила Ирина,-• будто
сам народ русский станет твоим восприемником. Есть у нас такой старый дед, за
бортями [11]монастырскими смотрит, тут же и живет под стеной обители. Сейчас
пошлю за ним и за отцом Герасимом, что у нас требы справляет. Крестик
крестильный тоже тебе найду.
- Не надо, сестра,- сказал Карач-мурза. С этими словами он расстегнул ворот
кафтана и, сняв с шеи золотую цепочку, на которой висели две кожаные ладанки,
начал распарывать одну из них. В ней оказался зашитым золотой крестик.
- Узнаешь? - спросил он, протягивая его Ирине.
- Мой крестик! - воскликнула она.- Неужто всю жизнь на себе носил?
- С того самого дня, как получил.
- А почто его в кожу зашил?
- Как бы я, мусульманин, носил его открыто?
- И то правда. А в другой ладанке что?
- Молитва из Корана.
- Сжечь ее теперь надобно.
- Думаю, нехорошо это будет,-• помолчав, промолвил Карач-мурза.- В ней нет
ничего худого, это святые слова, с которыми и христианин мог бы обратиться к
Богу. Лучше я ее закопаю где-нибудь в лесу.
- Ну что ж, закопай,- согласилась Ирина.- А вот погляди на это,- добавила она,
доставая из ларца, стоявшего под божницей, золотой перстень с голубым
бриллиантом.- Тоже с той самой поры с ним не расставалась. Носить его на пальце
мне, по иночеству моему, ныне не подобает, так я его в божнице храню.
Вскоре пришел отец Герасим и после короткого совещания с игуменьей попросил
Карач-мурзу последовать с ним в церковный притвор для наставления в основах
православной веры.
Они уже переступили порог кельи,
...Закладка в соц.сетях
