Жанр: История
Вместе с Россией 2. Вместе с россией
...ти-то дела - контакты с неприятелем во время войны - следовало
держать за семью печатями и доверять только самый близким и преданным людям...
Да, лучше всего он чувствовал себя здесь - в Царском Селе. Александровский дворец -
воистину бастион его души. И совсем не потому, что внутри царской половины стоит 17
постов, а еще 40 рассыпано по парку. Не потому, что все здесь продумано для вящей
безопасности монарха и его семьи: электрическое освещение люстр дублировано канделябрами
со свечами; даже люстры зажигаются с третьего этажа, а настольные лампы - из полуподвала,
чтобы никакой злоумышленник не мог одновременно выключить весь свет в любой зале и в
темноте сотворить свое мерзкое дело...
Царское достаточно далеко от шумливого и иногда грозного Петербурга, от которого
всегда накатываются только житейские и государственные бури. Здесь очень уютно: в
укромной спаленке на стенах благолепное собрание восьми сотен икон с мерцающими живыми
огоньками в красных и зеленых лампадах. Ничей посторонний и резкий голос не донесется
здесь до его ушей. Николай пробовал было поставить к себе в кабинет новомодный телефон. Но
когда бестолковая телефонная барышня соединила его с каким-то крамольником, который
брякнул, что все Романовы дураки, и хваленая охранка не смогла разыскать оскорбителя -
царь приказал убрать мерзкий аппарат.
Правда, Аликс сохранила в своих апартаментах - и в палисандровой, и в сиреневой
гостиных - по аппарату, а специально для разговоров с ним, когда он в Ставке, велела
установить прямой провод. Но он, Николай, никогда не позволит более врываться в его жизнь
какому-то бесплотному голосу, который нельзя судить и повесить...
Мысль Николая скользила по поверхности явлений жизни, будучи уверена во всегдашнем
благоволении провидения к помазаннику божьему. И в том, что неограниченное самодержавие
есть абсолютное благо для его подданных... Ни совесть, ни доброта, ни любовь к людям не
отягощали характера Николая Александровича Романова.
Российского самодержца совсем не волновало, что на огромном фронте от Балтийского
моря до Карпат мерзли без сапог и шинелей солдаты, ввергнутые его волей в грязную жижу
окопов. От его сознания, как мячик от брони отскакивали цифры напрасных потерь, факты о
нехватке винтовок, патронов и снарядов, доклады о нераспорядительности военных и
гражданских чинов...
Он частенько возвращался в эти дни к письму Маши Васильчиковой. Что-то очень сильно
привлекало его к высказанным ею предложениям о мире с Германией. Сепаратном.
За несколько дней до пасхи начальник канцелярия министерства двора Мосолов,
явившись на доклад, выложил из папки с бумагами... новое письмо Маши, на этот раз
адресованное прямо ему, царю!
- Как оно попало к вам? - изумился Николай, вертя в руках конверт с русской маркой и
штемпелями царскосельской почты.
- Ваше величество, оно было неизвестно кем опущено вчера вечером в почтовый ящик
на станции... - развел руками генерал.
С заметным интересом и без гнева, как отметил про себя Мосолов, царь принялся читать
письмо Васильчиковой.
"Не знаю, дошло ли до вашего величества письмо, которое осмелилась вам написать (10
марта нового стиля). С тех пор многое случилось - Пржемысль пал, наши храбрые воины
отчаянно воюют в Карпатах - и вот опять ко мне приехали трое (два немца и один австриец),
прося повторить написанное мною в первом письме и, может быть, не дошедшем до вашего
величества, - читал царь и припомнил, что Сухомлинов, которому он дискретно поведал о
первом письме, обещал выяснить имена тех, кто приходил к Маше, но пока ничего не
доложил, - а именно - что в Германии и Австрии желают мира с Россией, и вы, государь,
возымевший святую мысль о международном мире и по желанию которого был созван в Гааге
мирный конгресс, вы, властитель величайшей страны в мире, вы один - тот, который, как
победитель, можете первый произнести слово "мир", - и реки крови иссякнут, и страшное
теперешнее горе превратится в радость".
Дальше шли строки, еще больше заинтересовавшие Николая.
"Меня просят довести до сведения вашего величества, что из секретнейшего источника
известно, что Англия намерена себе оставить Константинополь и создать на Дарданеллах
новый Гибралтар и что теперь ведутся тайные переговоры Англии с Японией, чтобы дать
последней Маньчжурию..."
Будто уколотый в сердце, Николай отдернул руку с письмом в сторону. Сообщение Маши
попало на самое его больное место - проливы и Маньчжурия, которую он уже давно в мечтах
видел вассальным государством.
- Александр Александрович! - приказал он неожиданно Мосолову. - На сегодня с
бумагами хватит... Я оставлю пока... это письмо... Можете быть свободны...
Начальника канцелярии такой оборот дела нисколько не озадачил. "Государь, видимо,
хочет обсудить письмо с ее величеством..." - решил царедворец и молча стал собирать бумаги
в портфель. Он угадал - едва за генералом закрылась дверь кабинета, Николай, изменив
своему обыкновению двигаться и говорить не спеша, почти выбежал в коридор. На глазах
дежурных - двух бородатых казаков лейб-атаманского полка, царь заставил себя пойти
несколько медленнее - он не хотел, чтобы охрана и слуги думали, будто что-то случилось.
Взволнованный, он вошел в сиреневую гостиную. Аликс, сидя с ногами, укрытыми
шотландским пледом, на атласном диване подле громадной корзины с белыми гвоздиками,
что-то вышивала. Когда Ники вошел, Александра Федоровна быстро сняла очки - она не
хотела, чтобы муж видел ее в очках, хотя в письмах к нему и писала кокетливо "твое старое
Солнышко".
Николай тяжело опустился в кресло рядом с диваном.
- Какие-нибудь неприятности на фронте? - участливо спросила Александра.
- Нет! Маша прислала еще одно письмо, на этот раз адресуясь прямо ко мне... -
настороженно, дожидаясь реакции Аликс, вымолвил Николай, Александра Федоровна сразу
поняла, о какой Маше и каком письме идет речь. Она решительно отложила в сторону пяльцы.
- Что же тебя так взволновало, дорогой? - уставилась царица своими
белесо-голубоватыми глазами на мужа.
- Она опять пишет, что к ней явились трое эмиссаров от германских и австрийских
кругов с просьбой посредничать в переговорах о сепаратном мире...
- Ники, но ведь это весьма разумно! - прервала его Александра Федоровна. - Многие
из близких нам людей точно так же считают!
Царь подал ей письмо, интерес к которому у царицы был столь велик, что она водрузила
очки на нос и стала внимательно вчитываться в каждую строчку. Дойдя до слов о намерениях
англичан, известных из секретнейшего источника, императрица не удержалась от
многозначительного "о!", сказанного нараспев.
Последнюю строчку письма царица произнесла вслух:
"Если ваше величество желали бы прислать доверенное лицо в одно из нейтральных
государств, чтобы убедиться, здесь устроят, что меня из плена освободят, и я могла бы
представить этих трех лиц вашему доверенному лицу".
- И как ты думаешь поступить? - подняла Аликс глаза на Николая. - Не правда ли,
германцы протягивают тебе руку для мира?! Примешь ли ты ее?
Николай задумался. Он машинально теребил правый ус, потом погладил по тому месту
головы, куда когда-то была нанесена рана японской саблей.
- Дорогая, у меня начинает бродить мысль о мире, но... - царь снова погладил правый
ус, - думаю, что еще рано начинать быстрые шаги к нему...
- Но, Ники! - мгновенно возразила царица. - Если мы не выйдем с почетом из войны,
то ты и Россия будете опозорены и возможна революция, которую возглавит эта мерзкая Дума
и все болтуны, которые за ней стоят... Но я боюсь, что в случае победы Англия не даст России
воспользоваться плодами того мира, в котором она будет, как всегда, всеми руководить... Если
же ты заключишь мир сейчас и получишь проливы, часть Галиции, контрибуцию или еще
что-нибудь финансовое - это будет твоя победа! Англия и Франция, пока они заняты войной,
не смогут отобрать плоды этой победы. Дума будет вынуждена заткнуть глотки своим
мужицким ораторам, которые без конца подрывают власть...
Николай внимательно слушал рассуждения императрицы, и некоторое подобие интереса
горело в его обычно безучастных глазах.
- В Европе нас тоже поймут правильно... - убеждала царица. - Вспомни, что писал
тебе король Швеции Густав всего месяц тому назад... Его тоже волнуют ужасы этой страшной
войны, и мысли заняты изысканием средств, могущих положить ей конец... В любой момент,
когда ты захочешь и найдешь это удобным, дядя Густав готов всемерно служить в этом деле...
- Аликс, это невозможно так сразу!.. - решил высказаться Николай. - Если мы не
подготовим прежде почву, меня клевреты Англии заколют кинжалом, как закололи моего
пращура Павла Первого!.. Его ужасная судьба всегда встает перед моими глазами, когда я
думаю о единоборстве с Альбионом...
Я не питаю никакого зла к Вильгельму и Францу-Иосифу... - продолжал свои
неожиданные откровения Николай. - Больше того, я с удовольствием принимал датского
государственного советника Андерсена... Ты помнишь, я рассказывал тебе, что Андерсен по
поручению своего короля Христиана сначала побывал с тайной миссией в Берлине и был
принят Вильгельмом и канцлером Бетманн-Гольвегом. Оба говорили ему, что лучшая дорога к
миру пролегает через мое сердце...
- Вот видишь, дорогой! Вильгельм тоже хочет мира с нами! Он без конца пускает
пробные шары... - горячилась государыня, и некрасивые красные пятна появились у нее на
лице и шее.
- Но не может же русский царь так сразу пойти на сепаратный мир... - возмутился
Николай.
- Ники, никто и не собирается так сразу заключить сепаратный мир... - успокоила его
Аликс. - Датский и шведский короли предлагают посредничество, Вильгельм его ищет, мы
можем подготовить условия, например, разогнать назойливую Думу, убрать Сазонова, для
которого нет ничего выше интересов Франции и Англии...
Николай молча размышлял над словами супруги. Государыня продолжала натиск. Она
даже изменила позу и из спокойной, величественной и ленивой львицы, разлегшейся на диване,
превратилась в разгневанную обличительницу с фанатичным блеском в глазах.
- Первый, кто будет всячески мешать твоему триумфу, - главнокомандующий Николай
и его черногорские галки! Они вступят в какой угодно заговор с этой взбесившейся
"общественностью", родившей ублюдочный Земгор!.. Надо убрать Николая из Ставки вместе с
его лизоблюдом Янушкевичем, пока дядюшка не потребовал себе корону Галиции, а может
быть, и шапку Мономаха...
- Что ты, Аликс! - пробовал слабо возражать царь. - У Николаши и в мыслях этого
нет!..
- Как нет?! - вскинулась Александра Федоровна. - Вся Ставка, весь Петербург, вся
Россия только и говорят, только и пишут, только и восхищаются его победами, не твоими!.. Во
всей прифронтовой полосе - а она дошла почти до Петербурга и Москвы - хозяин не ты и не
твои министры, а великий князь!.. А разве ты не знаешь, что в своих приказах по армии он стал
писать таким стилем, на который имеет право один российский император?!
- Аликс, мы уклонились от существа дела! - деловито остановил императрицу
Николай. - Я не возражаю против поисков дороги к миру... Пусть даже сепаратному... Но
умоляю тебя ни словом не обмолвиться о нашем намерении! Об этом нельзя даже писать мне в
письмах в Ставку, они могут быть перлюстрированы...
- Как?! - возмутилась императрица. - Ты допускаешь, что мои письма к тебе читают
чьи-то хамские глаза? Это... кощунство!.. это... богопротивно!.. - задохнулась она в гневе.
- Я не могу ничего с этим поделать! - вздохнул царь. - В военное время цензура на
фронте может открывать любые конверты...
- Ники! Ты должен это запретить! - потребовала царица.
- Но я не могу, цензура подчинена Николаше... - пытался оправдаться царь. Его
робость только подлила масла в огонь.
- Вот видишь, насколько я права! - резко заявила Александра Федоровна. - Этот
лошадник и пьяница, оказывается, читает наши письма! - Она заломила руки, на ее глазах
показались слезы.
- Аликс, я этого не говорил! - перебил Николай. - Оставим эту тему и будем впредь в
переписке осторожны! Вполне достаточно, что мы с тобой знаем о предмете, который
необходимо довести до желаемого конца... На всякий случай, Аликс, - продолжал он
спокойнее, - о письмах Маши я скажу Сухомлинову или, может быть, Мосолову, чтобы они
подыскали подходящего человека, которого мы направим через Стокгольм и с помощью короля
Густава - в Берлин: там он пощупает почву, на которой следует делать шаги к миру... Ты
можешь осторожно написать о нашем стремлении к миру твоему брату Эрни, который,
безусловно, сообщит об этом Вильгельму... Будь только осторожна в высшей степени,
придумай повод - хотя бы вопрос о гуманном отношении к нашим пленным в Германии...
51. Петроград, февраль 1915 года
Весь четверг Манус нервно готовился к обеду у Кшесинской. Чего только он не
предпринимал, чтобы добиться приглашения в ее дом - посылал корзины орхидей после
бенефиса, безделушки от прославленного ювелира Фаберже - на рождество... И все
безрезультатно. Наконец, когда его секретарь разыскал у антиквара парные статуэтки Камарго,
старинный Севр, принадлежавшие Наполеону III, Игнатий Порфирьевич преподнес их после
очередного спектакля Матильде Феликсовне. В ответ на следующее утро он получил
надушенный сиреневый конвертик с выпуклыми инициалами "М.К." в углу, а внутри - о
радость! - приглашение на обед в ближайшую пятницу.
Манус знал, что Кшесинская принимает многих по пятницам от 3.30 до 6, но самые
близкие и нужные останутся на обед - в 8. Игнатий Порфирьевич очень хотел попасть в число
нужных, оставляемых на обед. Он совершенно не надеялся стать в этом доме своим. Ему было
важно завязать связи с великим князем Сергеем Михайловичем, начальником Главного
артиллерийского управления и шефом артиллерии, дабы, пользуясь его поддержкой, устраивать
выгодные дела по поставкам на армию. Сорокашестилетний дядя царя оставался тогда
признанным любовником и покровителем Кшесинской. Он жил месяцами в ее доме, имея на
втором этаже трехкомнатный апартамент. Первый этаж собственного дворца, в котором
великий князь до войны устраивал приемы, - он уступил санитарному ведомству принца
Ольденбургского. Там теперь трудились великосветские дамы, готовя бинты для армии.
Чтобы как-нибудь проникнуть в дом Кшесинской, Манус сначала стал пациентом ее
личного доктора и переплатил ему массу денег, хотя не нуждался ни в каком лечении. Он
кое-что сумел-таки узнать у разговорчивого эскулапа, который совсем не хотел терять щедрого
пациента.
Доктор рассказал Манусу, что с помощью лучших профессоров Матильда выработала для
себя строгий режим, целью коего было сохранить как можно дольше здоровье, молодую
упругость мускулов, свежесть кожи. Доктор приходил к подъезду особняка на
Каменноостровском проспекте всегда ровно в восемь утра, зная наперед, что его пациентка, что
бы ни было накануне, встанет получасом ранее.
К приходу доктора она уже приняла ванну, взвесилась, ей сделали массаж. Матильда не
любит тратить время попусту. Она даже на прическу отводит всего пять минут в день, но делает
ее камеристка, которая была лучшей парикмахершей на Рю де ла Пе в Париже.
- Разумеется, - говорил Манусу доктор, - если у мадам появилось хоть четверть фунта
лишнего веса, я немедленно отправляю ее прогуляться на вилле эдак часика два, не менее...
Затем доктор невзначай сообщил сумму гонорара, который он ежемесячно находит на
столике маркетри в будуаре мадам... Манусу стало неудобно платить ему за услуги меньше,
чем какая-то там куртизанка, как мысленно называл он Матильду прежде, не будучи знаком с
ее твердым характером. Теперь же, понятно, он более реально представлял себе силу воли
прима-балерины, сделавшей такую блестящую карьеру не только на сцене, но и в
императорской семье. Манус понял, что имеет дело с незаурядной, яркой и сильной личностью,
скрытой в маленькой стройной женщине с большими темными глазами и чуть припухлым
чувственным ртом.
Именно потому, что Кшесинская была деловита и сильна характером, Манус очень боялся
скомпрометировать себя какой-нибудь мелочью и получить отказ от дома. Была бы задета не
столько его гордость, сколько коммерческие интересы и потеряны все произведенные уже
вложения в доктора, подарки, цветы...
В шесть с половиной часов Игнатий Порфирьевич вышел из своего дома на Таврической к
авто, имея в виду заехать к себе в контору Сибирского торгового банка на Невский, чтобы взять
из сейфа деньги на послеобеденную карточную игру у Кшесинской. Для начала он решил
проиграть ей и великому князю сотню тысяч - и теперь нуждался в наличности.
Манус все думал об умной, постигшей тайну успеха, хитрой маленькой Матильде,
которая всегда улыбается, по словам доктора, даже слугам. "Всегда улыбка! - это ее девиз. -
И всегда говорить только хорошее о людях... В том числе - о соперницах и врагах".
Великие князья у Матильды словно у себя дома - непринужденны и милы, обожают ее,
целуют ручки, а она им категорически приказывает, капризничает, и все ее фантазии неуклонно
исполняются...
"М-да! - думал Манус. - Ссориться с ней опасно, особенно как вспомнишь, что ссора с
Матильдой стоила карьеры двум министрам..."
Между тем авто Мануса, выехав с Университетской набережной, попало в затор из
трамваев, извозчиков, таксомоторов у Ростральной колонны. Сквозь вечерний сумрак в тусклом
свете фонарей Манус увидел фундаментальное здание Биржи. Столь родное и близкое ему по
духу, оно настроило мысли банкира на привычный лад, который, однако, незаметно возвысился
до патетики в предвкушении вечера с великими князьями.
"Вот одно из семи чудес современного мира - биржа! - размышлял Игнатий
Порфирьевич. - Она ежедневно творит миллионы и миллионеров. В любой стране мира из ста
миллионеров девяносто девять сделали свое состояние на бирже и акциях, котирующихся на
ней. Разве не чудо, что она как по волшебству выкачивает деньги из карманов тех, кто работает,
кто создает действительные ценности! Под магнетическим наркозом она отнимает
заработанное тяжким трудом и превращает пот и кровь, слезы и муки в золото и акции.
Мужик вырастил и собрал с трудом урожай, а вся прибыль от его труда оказалась в
Петрограде, в акциях железных дорог, экспортных хлебных фирм, элеваторов... Рабочий
сварил сталь для рельса, по которому повезут хлеб, а сам голоден. Прибыль от его труда
увеличила цену акций новороссийского общества "Юзовка" в Донбассе или общества "Русский
Провиданс"... Даже где-то в джунглях негр под палящим солнцем срубает сахарный тростник,
а на нью-йоркской бирже поднимаются акции сахарных заводов, пароходных обществ...
У биржи своя логика. Для нее чем хуже, тем лучше. Вот опять пришли нерадостные вести
с войны, - биржа упорно идет вверх. Будут вести еще печальнее - это будет означать, что
война затягивается. Значит, франк, фунт, рубль, марка еще больше обесценится, а биржа будет
крепче. Появится много новых миллионеров, чьи деньги выросли из воздуха, а фундаментом
были кровь, горе, разлука и смерть..."
Мануса даже передернуло от собственных мыслей.
Размышляя, Манус не заметил, как оказался у ворот двухэтажного особняка с кокетливой
башенкой. Он позвонил в тяжелую дубовую дверь, окованную железом и просвечивающую
зеркальным стеклом.
Манус сбросил тяжелую шубу на бобрах в невидимые руки умелого лакея и поднялся на
несколько ступенек по беломраморной лестнице с толстым ковром. Вместо перил здесь были
четыре львиные пасти, держащие шелковый канат... Более дюжины гостей уютно и
непринужденно расположились в белой мраморной зале на диванах и в креслах вокруг
Матильды и великого князя Сергея. Кшесинская поднялась, приветствуя нового гостя.
В ее доме не докладывают о входящих. Француз-камердинер, он же мажордом, и второй
лакей знают в лицо весь петербургский свет и осведомлены, кто именно приглашен сегодня на
обед. Невидимый гостям буфетчик знает, кто какую марку вина предпочитает. Бутылка стоит
уже наготове, помимо припасенных для обеда полагающихся к каждому блюду вин.
- Вот, наконец, и вы, милый Игнатий Порфирьевич! - делает Матильда несколько
шагов навстречу.
Целуя ее душистую руку по неопытности несколько дольше, чем принято в обществе,
Манус глазами следит за великим князем. Он неловко выпускает руку Матильды, когда видит
Сергея Михайловича, направляющегося к ним.
- Серж, я думала, что монсеньор Манус уже не придет сегодня к нам, - шутливо
представляет великому князю Игнатия Порфирьевича Кшесинская.
- Что вы! Что вы! Разве можно к вам не приехать!.. - оправдывается Манус. - Вы
несравненная волшебница, Матильда Феликсовна!..
Пожимая князю руку, Манус снова делает это чуть дольше, чем следует, кланяется чуть
ниже, чем принято, и искательно заглядывает в глаза, что уж совсем выдает его плебейское
происхождение. Улыбка Матильды остается чуть дольше на устах, дабы ободрить и поддержать
гостя. Рядом с хозяйкой все места уже заняты, одно свободно подле великого князя, и Манус не
очень ловко плюхается на него. По-видимому, это место и было предназначено ему.
Манус сначала не знает, что сказать князю Сергею Михайловичу. Все-таки великий князь,
дядя самого царя, а как мил и любезен! Подумать только! Он держится совсем как
обыкновенный человек, но на самом деле он выше закона! Если, например, он убил бы
кого-нибудь, то ни один суд империи не принял бы дела к производству...
Разговор перед обедом весьма оживлен. Манус постепенно втягивается в него,
высказываясь на свою любимую тему - о банковском деле. К его удивлению, разные
биржевые анекдоты, которые он рассказывает великому князю, заинтересовывают все
общество, в том числе и дам. Вот сила биржи - и здесь собрались люди, которые знают цену
деньгам, хотят и умеют их наживать.
Приезжает высокий блондин, похожий на англичанина - великий князь Андрей
Владимирович. Он здесь тоже как дома. Он любезно здоровается со всеми и уходит к себе
наверх переодеться к обеду.
Чуть запоздав, входит известный в биржевых кругах и, следовательно, Манусу
представитель в России французской оружейной фирмы Шнайдера, толстенький, с красным
апоплексическим лицом, словно насосавшийся крови комар, Рагузо-Сущевский. Манус всегда
завидовал этому польскому пану, который благодаря умелой дружбе с Кшесинской и великим
князем Сергеем Михайловичем озолотил за счет российского артиллерийского ведомства не
только Шнайдера, но и себя. Судя по тому, как бросилась прекрасная Матильда навстречу
этому раскормленному и самоуверенному господину, не забывал он и ее.
Рагузу сопровождает дама, по-видимому, как думает Игнатий Порфирьевич, его жена, вся
увешанная бриллиантами, искрящимися в электрическом свете сильных ламп. Манус с трудом
узнал в этой светской женщине худенькую балерину, которой он несколько раз любовался из
партера Мариинки. Она напомнила Манусу еще об одном источнике, питавшем его зависть к
Рагузе, - поляк был счастливым обладателем кресла в первом ряду партера Мариинского
театра, в первом его абонементе - балетном. Места в первом ряду, как ложи бенуара и
бельэтажа в этом абонементе, переходили по наследству и только по мужской линии.
Действовал даже неписаный закон, по которому можно было перекупить кресло во втором или
в третьем абонементе, но никогда - в первом, ни за какие тысячи рублей.
Если бы нашелся невежда, кто продал бы свое место в первом ряду партера, это был бы
скандал на всю столицу! И только сам директор императорских театров мог распределить
кресло, случайно освободившееся в связи с прекращением дворянского или высокочиновного
рода в мужском колене. При этом он, как правило, запрашивал мнение о претенденте у
своеобразного "дуайена первого ряда" - дряхлого старика-сановника, дольше всех
протиравшего бархат своего кресла.
Игнатий Порфирьевич знал, что, несмотря на все свои миллионы, ему никогда не видать
собственного кресла в первом ряду первого абонемента, а Рагуза его имел.
Гостей пригласили к столу.
Впереди, почти не касаясь руки великого князя Сергея, словно парила в воздухе
Матильда. Воздушное тюлевое платье ее жемчужно-голубого цвета дополняют сапфировые
серьги и брошь, за которые, как гласила молва, его величество государь император заплатил в
свое время Фаберже сто девяносто тысяч.
Во второй паре - жеманная и капризная Мэри, супруга Рагузо-Сущевского, рядом с
великим князем Андреем.
По русскому барскому обычаю долго отдают дань закускам, накрытым в маленькой
столовой, отделенной широкой дверью с витражом от зала, где накрыт и украшен цветами
главный стол.
...В большом и грохочущем мире идет война. Миллионы грязных, завшивевших солдат
подпирают в этот час спиной холодную глину окопов, младшие офицеры считают убитых и
выбывших по ранению за минувший день. Где-то воет вьюга, заметая свежие трупы, или
хлещет дождь, превращая траншеи в сточные канавы, не оставляя сухого места в землянках.
А здесь, в уютных стенах элегантного особняка, в тепле и аромате парижских духов,
красивые породистые женщины и румяные, налитые сытостью мужчины, стоя вокруг
обильного стола и поднимая в серебряных чарочках запрещенный во время войны - но не для
них - алкоголь, перебрасываются любезными фразами, обращают к дамам витиеватые и пока
приличные комплименты.
После закусок доходит очередь и до обеда. Учитывая военное время, блюд подается
совсем немного.
Уха из стерляди на шампанском и к ней пирожки - рассыпчатые, с вязигою, слоеные с
фаршем из налимьей печенки и с икрой. Фазан со свежими грецкими орехами и пюре из
каштанов (любимое князя Сергея), артишоки и сладкий соус "кумберлэн" (любимый князя
Андрея). На десерт - весьма изысканный "примэр" для сего времени года - свежая земляника
из оранжерей, присутствующего дяди царя...
Тостов за обедом не произносят - пьют каждый сколько хочет и что хочет, но соблюдают
все-таки очередность, предлагаемую метром: к ухе херес, мадеру и портвейн белый, к фазану -
вино вайнштейн или малагу, к артишокам - токайское или шато д'икем. Погреба Матильды
полны самыми изысканными марками вин, да и погреба ве
...Закладка в соц.сетях
