Жанр: История
Вместе с Россией 2. Вместе с россией
...ик
согласился разыграть историю, будто Соколов оглушил его, когда пастор пришел исповедовать
заключенного в ночь перед казнью, переоделся в костюм капеллана и был таков!
- Так это уже второй побег Алексея? - уточнил Мезенцев.
- Именно так, - подтвердил подполковник. - А сколько ценных сведений он переслал
нам, пока находился в Чехии и Австрии! Первые сообщения о подготовке германцами
Горлицкого наступления поступили именно от него и чешских друзей...
Выпили за Соколова и его удачу. Потом - за чешских и словацких борцов.
- Славянские части австрийской армии редко-редко оказывают слабое сопротивление...
- высказал свои фронтовые наблюдения Сухопаров. - Большими массами они сдаются в
плен, иногда вместе с офицерами. Многие чехи и словаки идут в плен для того, чтобы с
оружием в руках воевать против Габсбургской монархии...
- Что-то я не знаю о чехословацких полках... - проворчал артиллерист.
- Только недавно Ставка и Генеральный штаб пришли к согласию относительно
формирования Чешской дружины - войска, о котором так мечтали и киевские чешские
старожилы, и чехи, перешедшие к нам во время войны... Месяц назад был разрешен набор
добровольцев из лагерей военнопленных, но при дворе на чехов смотрят как на непослушных и
мятежных подданных австрийского императора, а чешской национальной армии отнюдь не
симпатизируют, - поведал подполковник сложную ситуацию, в которую попали чешские
военнопленные в России.
- А чему вообще сочувствует этот двор?! - вырвалось у Мезенцева. - Наверное,
одному Распутину и его немецким прихвостням! У нас солдаты открыто стали говорить после
того, как император возложил на себя орден Георгия 4-й степени: "Царь - с Егорием, а царица
- с Григорием!.."
- По моим наблюдениям, слухи о Распутине весьма преувеличены! - возразил
Сухопаров. - Кто-то нарочно разлагает тыл, компрометируя верховную власть... Слухи,
слухи, слухи - даже в речах думских ораторов и на страницах газет... Говорят о шпионстве
царицы, Распутина... Не знаю, я не вхож в придворные сферы, но вижу по сводкам
интендантства, что в России появилось теперь и обмундирование, есть и продовольствие, но
дезорганизуются - словно по какому-то приказу свыше - и железнодорожные сообщения, и
продовольственное снабжение Петрограда, других центров промышленности. Везде царит
недовольство, неразбериха...
- У нас, в действующей армии, мнение вполне определенное: государь не в состоянии
навести порядок не только в России, но и в своей собственной семье! - с вызовом посмотрел
Мезенцев на петроградца. Из слов Сухопарова артиллеристу показалось, что гость оправдывает
царя и царицу. - "Земля наша богата, порядка в ней лишь нет!" - это еще в летописях
сказано.
- Воистину так! - отозвался Сергей Викторович и ответил ему цитатой из
стихотворения Алексея Константиновича Толстого, которое было в тот год на многих устах:
- Оставим лучше троны, к министрам перейдем. Но что я слышу? стоны, и крики, и
содом!..
Оба невесело рассмеялись, вспоминая острые строки, написанные Алексеем
Константиновичем Толстым в шестидесятых годах прошлого века, но ставшие особенно
злободневными в России тысяча девятьсот шестнадцатого года. "Коньяку" больше не хотелось,
налили крепкого чая.
- Как сейчас в Петрограде? - снова поставил свой вопрос Мезенцев.
- Прошлой зимой было очень худо, - обстоятельно, прихлебывая с удовольствием чай,
начал Сухопаров. - Жестокие морозы, недостаток и отчаянная дороговизна продуктов и дров
отразились на настроении гражданского населения. Теперь на всех торговых улицах у лавок
вьются длинные змеевидные "хвосты" очередей. Обыватели так и выражаются - идти в
сахарный, мучной, масляной "хвост"... Еще новое слово появилось - "виселики"... Это
пассажиры трамваев, которые не смогли взобраться внутрь вагона и висят, словно брелоки на
часах, на ступеньках...
- Почти "висельники"! - фыркнул Мезенцев.
- Даже на военных заводах частые стачки, - продолжал подполковник. - Полиция
ничего не может поделать с забастовщиками, и запасные полки, расквартированные в
Петрограде, состоят почти сплошь из тех же самых рабочих, мобилизованных в армию из-за
политической неблагонадежности...
- Да-а... - протянул задумчиво Мезенцев, - с маршевыми ротами к нам приходят и
агитаторы... Да и своих большевиков у нас тоже хватает... - вспомнил он Василия. -
Впрочем, наши собственные большевики - ничего не могу сказать - образцовые и храбрые
солдаты, грамотные, развитые... У меня в дивизионе есть один такой - он уже до старшего
фейерверкера дослужился, два Георгиевских креста получил... Ну, а следить за его образом
мыслей - дело не мое, а полевой жандармерии... Кстати, он достаточно умен и осторожен,
чтобы не давать жандармам улик... А как же все-таки Распутин? - помолчав, снова вернулся
артиллерист к наболевшему вопросу. - Говорят, он похвалялся, что спит с великими
княжнами...
- Дался вам этот богомольный аферист! - брезгливо скривил рот Сухопаров. - Гораздо
страшнее, что в Ставке не умеют и не хотят воевать всерьез, что министры один бездарнее
другого, что верховная власть теряет весь свой авторитет, а государь не занимается ни делами
армии, ни гражданскими... Все это заставляет задать вопрос - куда мы идем?
- А действительно - куда? - Мезенцев налил полный стакан "коньяка", выпил залпом
и продолжал, не переводя дух: - К мятежу? Или к дворцовому перевороту, о котором
поговаривают в офицерской среде и даже в гвардии? А может быть, и к революции, как оно
было после русско-японской войны?
Куда мы идем? - снова вопросил он. Его глаза налились кровью. - Снова стрелять в
народ, как это было в девятьсот пятом? Усмирять восставших? Но теперь армия не та... Я это
хорошо вижу, чувствую, наконец... А если наши "серые герои" пойдут не против восставших
рабочих, а вместе с ними?! Что будет? Что будет!.. - схватился он за голову и заскрежетал
зубами.
Сухопаров так и не понял, хмель ли овладел полковником, или он так остро воспринимал
толчки народного гнева, которые глухо прокатывались по всей огромной империи. В
забастовках лета четырнадцатого года в Петербурге опытный генштабист и сам чувствовал
приближение грозных революционных событий. Но начало войны, вспышка
шовинистическо-патриотических чувств городских обывателей словно отодвинули в сторону
народное недовольство. Теперь оно снова кипело и бурлило везде - в армии, в столицах, в
рабочем классе, крестьянстве и в средних сословиях.
Подполковник Генерального штаба, один из руководителей военной разведки, Сухопаров
знал многое из того, о чем фронтовой артиллерист не мог и догадываться. Так, в совершенном
секрете контрразведка, с которой по роду работы был связан генштабист, готовила
периодически сведения для высшего руководства империи о настроениях в армии.
Обстоятельно, с российской чиновной дотошностью, фельджандармы раскладывали по графам
табели о рангах, начиная с нижних чинов военного ведомства, как именовались солдаты,
настроения, почерпнутые из переписки, разговоров, допросов...
Уже давно в таких сводках сообщалось, что среди нижних чинов "нарастает желание
скорее кончить войну". Сухопаров видел, что пропасть между офицерами и солдатами,
существовавшая и в мирное время, теперь все более расширяется. Солдаты хотели мира, а
офицеры - продолжения войны до полной победы над германцами. Но из сводок явствовало,
что и у офицерского корпуса отношение к правительству "самое отрицательное", господа
офицеры в высших сферах видят только "измену и предательство". Прочная опора
самодержавного режима - обер-офицеры (от прапорщика до капитана), штаб-офицеры
(подполковники и полковники) и даже генералитет дошли до того, что "высказывают мысли, за
которые не так давно карали каждого, как преступника".
Сухопаров, так же как и многие мыслящие люди, ощущал глубокий кризис
самодержавного режима, видел его проявления. Однако армия еще жила по присяге, хотя в ее
недрах нарастало напряжение, чреватое взрывом. Спокойствие солдат на Юго-Западном фронте
было обманчивым.
Великие события надвигались на Россию. Но сейчас, в июне шестнадцатого года, их
лавина только зарождалась. Отдельные камешки вылетали то здесь, то там. Главная же масса
еще не двинулась в свой грозный путь. Начало стремительного бега времени было еще впереди,
но уже не за горами...
83. Петроград, июнь 1916 года
Соколов проснулся рано утром и не мог больше заснуть. До Петрограда оставалось еще
часа три пути. Келломяки, Куоккала, Оллила и, наконец, первое русское название станции -
Белоостров. В вагон вошли таможенники - начиналась коренная территория Российской
империи. Здесь чиновник в форме был воплощением государственной власти, а любой
исправник и жандарм - высшим начальством.
У господ пассажиров - Соколова и его спутника - не оказалось ни игральных карт, ни
спичек бенгальских, ни оружия духового, действующего без пороха, ни тростей, палок, чубуков
с кинжалами, шпагами и другим скрытым оружием. Все это было запрещено к ввозу в
империю. Таможенный офицер отдал честь попутчикам и мирно удалился.
Левашово, Парголово, Шувалово, Озерки, - а сердце бьется все громче, громче.
Удельная, Ланская - сердце готово совсем выпрыгнуть из груди...
Из Гельсингфорса Алексей дал Насте телеграмму и теперь загадал - если жена встретит
на перроне, то будет все хорошо.
Финляндский вокзал! Задолго до него Алексей опустил стекло в купе и высунулся, рискуя
получить в глаз крошку угля или пепла от паровоза. Вот и перрон...
Внутреннее напряжение Соколова передалось глазам, и они сразу сфокусировали из всей
большой толпы одну стройную, знакомую, родную фигурку в праздничном платье, с пестрым
зонтиком. Все ближе, ближе!..
Вагон еще не успел остановиться, а Алексей спрыгнул с площадки как мальчишка. Настя
стояла прямо против него... По ее счастливому лицу из сияющих глаз текли слезы.
- Алеша! Алеша! - прерывисто шептали ее губы. Алексей обнял ее и крепко прижал к
себе. Она прильнула к нему. Это было страшно неприлично, особенно у вагона первого класса,
но они поцеловались!.. - Какой ты стал... совсем серебряный!.. - прошептала Настя.
- Здравствуй, племянник! - раздался рядом еще один знакомый женский голос, и
Соколов только теперь увидел рядом с Настей такую милую и такую хорошую Марию
Алексеевну. Он поцеловал тетушке руку.
"Эх! Надо было в Гельсингфорсе озаботиться цветами и для нее!" - с сожалением
отметил свою оплошность Алексей. Носильщик вынес тем временем его вещи, Соколов открыл
сверток с цветами. Бутоны за ночь полураспустились и сейчас были необыкновенно красивы.
Алексей преподнес цветы жене и извиняюще повернулся к тетушке.
- Все понимаю, милый! - шепнула ему Мария Алексеевна. - Не переживай! Смотри,
какая у нас красавица Настя!
Алексей держал руку Насти в своих и никак не мог отвести глаз от любимой. Она была
самой красивой, единственной и неповторимой женщиной мира.
Алексей словно онемел, не мог вымолвить ни слова. Из этого состояния его внезапно
вывело легкое покашливание над самым ухом. Соколов резко повернул голову и чуть не ударил
полковника Скалона. Встретив взгляд Алексея, долговязый Скалон, затянутый в парадный
мундир, взял костлявую руку под козырек. Очевидно, в самую радостную минуту встречи
супругов он деликатно держался в стороне, а теперь счел момент подходящим, чтобы проявить
свое присутствие.
- Прошу вас, господин полковник, принять самые сердечные поздравления от корпуса
Генерального штаба офицеров с благополучным возвращением! - высокопарно, чуть гнусавя,
произнес он.
Алексей, поотвыкнув от строгих российских уставных предписаний, по-дружески просто
обнял коллегу.
- Мы восхищались вами, Алеша! - В углу глаз внешне чопорного полковника блеснула
слеза. - Генерал Беляев, наш новый командир, приказал вас расцеловать и от его имени...
Сослуживцы снова обнялись.
- А теперь я вас оставлю... - продолжал проявлять такт Скалон и поклонился
Анастасии. - Авто начальника Генштаба в вашем распоряжении... Генерал Беляев просил
передать, что был бы рад видеть вас еще сегодня, если, разумеется, Анастасия Петровна
соблаговолит отпустить вас из своего плена... - снова поклонился, словно кузнечик, длинный
и тощий Скалон.
В просторном "роллс-ройсе" Беляева Алексей поместился спиной к движению, напротив
Насти, и не отрываясь, с восторгом смотрел ей в глаза. Оба не могли говорить.
Соколов не видел ничего и никого вокруг. Только Настя, ее глаза, ее лицо, ее улыбка
влекли его, как магнит. Шофер промчал по Литейному, потом свернул на Кирочную, с нее - на
Знаменскую. Вот и дом, где Алексею довелось прожить всего несколько дней, но который так
часто вставал в его думах в тюремной камере. Он казался таким высоким, таким красивым.
Теперь, с высоты страданий Алексея, дом на Знаменской поблек и посерел. Может быть, в этом
была виновата война, во время которой старые ценности обветшали? А может быть, это просто
от небреженья домовладельца?
Поднялись в квартиру. Дверь открыла незнакомая молодая женщина, с быстрыми
смышлеными глазами, худенькая и почтительная.
- Это Агаша, наша новая кухарка... - представила ее тетушка.
На пороге своего дома волнение Алексея улеглось, и он почувствовал, что очень устал за
эти два года. Единственное, что придавало ему силы, - это любовь к Насте, желание стать для
нее защитой от всех жизненных бурь. Правда, он с удовольствием примечал, что его молодая
жена - вовсе не беспомощное и робкое существо. В ней чувствовался волевой и крепкий
характер.
Вошли в гостиную. Здесь теперь стояла старая тетушкина мебель, к которой он привык
еще с детства. Настя положила розы на лакированное крыло рояля, и Алексей восхитился этим
благородным натюрмортом. Все, что ни делала Настя, каждое ее движение очаровывало
Алексея. Ему хотелось ходить за ней по пятам и любоваться всем, что она делает.
Тетушка оставила их в гостиной, а сама пошла хлопотать с парадным завтраком. И снова
Алексей и Настя потянулись друг к другу. Он молча целовал ее глаза, нос, щеки, шею. Гладил
ее мягкие, душистые волосы...
- Как я тебя люблю... родной! - шептала ему Настя. Он впитывал каждый звук ее
голоса. Когда она погладила его по щеке, его будто ударило электрическим током.
- Пойдем завтракать! - потянула Настя мужа в столовую. - Потом наговоримся...
Тактичная тетушка не донимала Алексея расспросами за столом. Он начал что-то
рассказывать о пережитом, о своей благодарности чешским друзьям, которые, рискуя жизнью,
дважды организовывали ему побег. О том, как нелепый случай - встреча в вагоне с
германским офицером - чуть не стоил ему жизни. Пригорюнившись, его слушала, стоя у
двери, и Агаша, пришедшая сменить тарелки.
Настя узнавала и не узнавала в этом человеке своего Алексея. Он изменился не только
внешне.
Муж был еще в штатском платье, к которому привык за месяцы своего пребывания за
рубежом. Он и в штатском был подтянутым и ладным, словно в военном мундире. Но черты его
лица обострились, на лбу пролегли две морщины. Линии рта стали твердые, и только изредка
прежняя белозубая обаятельная улыбка Алексея словно освещала лицо изнутри.
"Сколько надо было пережить, чтобы так измениться!" - подумала Настя.
Мария Алексеевна, отзавтракав и налюбовавшись Алешенькой, тактично удалилась,
заявив, что ее ждет старая знакомая.
- Настенька, любовь моя! - вымолвил Алексей негромко, и в душе Насти задрожали все
струны. - Я столько передумал разных дум, столько размышлял над нашей жизнью и задавал
вопросов о ее смысле, что пришел к очень важным выводам...
Алексей делился с женой своими переживаниями, мыслями о человеческом величии и
низости, о чести и бесчестье, о служении Родине и службе царю. Настя хорошо его понимала.
Она оказалась не только милой подругой в жизни, но и большим и умным другом.
"Какое это великое счастье, иметь всегда рядом такого человека, как Настенька!" -
думал Алексей, чувствуя, что жена разделяет каждую его мысль, каждое движение души. Насте
можно было доверить самое сокровенное, еще неустоявшееся и только нарождающееся в душе,
оказывалось, что в тот же миг те же мысли и те же слова готовы были сорваться и с ее уст...
Им казалось, что они и на минуту не могут расстаться, но Алексею нужно было сегодня
же явиться в Генеральный штаб и представиться начальнику генералу Беляеву. Он рассчитывал
испросить хотя бы недельный отпуск.
Полковнику повезло. Начальство приняло во внимание всю его одиссею и расщедрилось
на целых три недели. Соколовы уехали в Крым, в Гурзуф.
84. Могилев, июль 1916 года
После утреннего кофе, велев сообщить генералу Алексееву, что доклад на сегодня
отменяется, Николай отправился в загородную поездку. Два мощных кабриолета "рено", в
первом из которых расположились царь и один из самых приближенных к нему людей -
дворцовый комендант Воейков, а во втором глотали пыль солдаты-конвойцы во главе с
офицером, устремились по дороге на Шклов. Живописный и неширокий Днепр вьется здесь
среди пологих холмов - отрогов Смоленской и Оршанской возвышенностей. Радовали глаз
светлые сосновые леса, их не успели свести предприимчивые перекупщики.
Сегодня царю предстоял важный разговор с человеком, специально вызванным в Ставку
- председателем съезда металлургистов, товарищем председателя Государственной думы
Александром Протопоповым.
У Николая голова шла кругом. Штюрмер, которого он считал сильной личностью и
потому назначил в январе премьером, пока не мог справиться с думской оппозицией. Совсем
недавно, в начале июля, царь, наконец, решился. Когда Сазонов, этот заводила смуты внутри
Совета министров, взял краткосрочный отпуск и поехал отдохнуть в Финляндию, Николай
уволил его от должности и назначил исполнять ее того же Штюрмера. Не беда, что новый
министр, принимая иностранных послов, сажал с собой рядом товарища министра Нератова, и
тот вел всю беседу, а Штюрмер лишь произносил "Мгм!" и "Надо полагать!..".
Гораздо большую опасность государь видел в поведении союзных послов и правительств.
Первыми, как водится, о смещении своего милого дружка Сазонова пронюхали Палеолог и
Бьюкенен. И что возмутительно - прослышав от Нератова об отставке Сазонова,
бесцеремонный сухарь Бьюкенен снова осмелился влезть во внутренние дела русской
империи!..
"Это совершенно невероятно! - возмущался мысленно Николай, - который раз он
позволяет себе учить меня, вмешиваться в мои распоряжения!.. Однажды он посмел предлагать
мне отдать нашу половину Сахалина японцам за японский корпус и так и не понял, что
совершил грубую бестактность... Теперь он осмеливается присылать мне секретную
телеграмму..."
На лице главковерха, мчащегося в автомобиле по мягкой грунтовой дороге со скоростью
пятьдесят верст в час, не отражалось ничего, кроме удовольствия от езды. Но разум его кипел,
он даже вспомнил слова телеграммы Бьюкенена ему, самодержцу всея Руси:
"До меня дошли упорные слухи, что ваше величество возымели намерение освободить
господина Сазонова от обязанностей министра иностранных дел вашего величества. Так как
мне невозможно просить аудиенции, я решаюсь на это личное обращение к вашему величеству
и прошу, прежде чем вы примете окончательное решение, взвесить серьезные последствия,
которые может иметь отставка г. Сазонова на важные дипломатические переговоры, которые
ведутся сейчас, и на еще более важные переговоры, которые не замедлят возникнуть по мере
продолжения войны".
"Каков нахал! - думал царь. - Указывать мне, кого следует держать в министрах!..
Угрожать провалом дипломатических переговоров сейчас и потом!.. Это переходит всяческие
границы! Самое возмутительное, что это, оказывается, не личная позиция, позиция
зарвавшегося британского посла, а мнение и его правительства!.. Ведь Бенкендорф из Лондона
сообщает, что отставка Сазонова сразу же подернула дымкой доверие британского
правительства к русскому, что в Лондоне считают этот законный акт русского царя событием
такого "глубокого значения", что им "потрясен весь мир"!..
"Зашевелились крысы в норе... - размышлял Николай. - Когда я назначил Штюрмера
председателем Совета министров, они тотчас поняли, что мы сделали знак Вильгельму о нашей
готовности к разумным переговорам. Теперь эта история с Сазоновым - долго не удавалось
избавиться от него, но теперь дело должно пойти на лад... Вот и Воейков доложил, что
Протопопов имел в Стокгольме какие-то беседы с немцами... Надо посмотреть на него -
может быть, он один из тех, на кого можно опереться?"
- Кто этот господин Протопопов, кого мы будем сегодня принимать? - спросил
Николай дворцового коменданта.
- Достойнейший человек! - мгновенно отозвался Воейков, словно ждал именно этого
вопроса. - Он - офицер конногвардейского полка, получил в наследство расстроенное
имение отца и поэтому немного "земец"... Посему - понимает помещиков и крестьян...
Получил большое промышленное дело и стал металлургистом... Значит - понимает и господ
промышленников. Через металлопроизводство связан с Круппом и Стиннесом...
На дороге показалось большое село. В солнечных лучах над ним высоко золотился крест
на маковке церкви.
- К собору! - приказал Николай шоферу.
Церковь была открыта, но службы не велось - все прихожане были на работах в поле.
Увидев два авто, через церковный двор рысцой бежал старый священник. Он сослепу не узнал в
военном, одетом в походную форму Ахтырского полка, государя императора, но сообразил, что
прибыло лицо очень высокое.
- Владимир Александрович! - обратился царь к Воейкову. - У вас есть с собой
какая-либо сумма? Я хочу дать на храм!..
- Что вы, ваше величество! - отказался скупой до крайности дворцовый комендант. -
Я с собой наличные не имею...
Поручик - начальник конвоя осмелился протянуть свой бумажник.
- Ваше величество! Отдайте все!..
Царь милостиво кивнул ему, взял деньги из портмоне и протянул попу.
- Святой отец, примите мой вклад...
Настоятель стоял ни жив ни мертв. "Ваше величество!" - так вот кто пожаловал в
деревенскую церковь... Машинально он взял ассигнации.
- Пойдемте, господа! - пригласил Николай всех в церковь. - Отслужим молебен о
благополучии в начинаниях...
Кивнул Воейкову:
- Запишите, сколько я должен поручику!..
...Обратно Николай ехал умиротворенный общением с богом. Его мысли плавно текли, он
думал, что, может быть, этому Протопопову дать сначала министерство торговли и
промышленности, учитывая его опыт металлургиста и связи с иностранными
промышленниками... А может... Ах, как нужна сильная рука в министерстве внутренних дел!..
Не поставить ли туда Протопопова?.. И Аликс что-то в этом роде писала... Во всяком случае
этот господин ей понравился... Бог даст, может, и замирение с Вильгельмом еще выйдет!
Только одна злая мысль мелькнула у Николая: "Надо перестать цензуре одергивать тех
журналистов, коим не нравится коварство Альбиона!" Он тут же сообщил ее Воейкову для
принятия дальнейших мер...
85. Могилев, июль 1916 года
В семь часов двадцать минут приглашенные к высочайшему обеду офицеры и статские
господа собрались в апартаментах бывшего губернаторского дома. Скороход спрашивал
фамилии тех, кого не знал в лицо, и сверял со своим списком. Тут же, у дверей, стояли
навытяжку двое солдат Сводного пехотного полка, охранявшего государя императора.
В зале уже находились гофмаршал, генерал-майор свиты князь Долгоруков, свиты
генерал-майор граф Татищев, начальник конвоя Граббе и адмирал Нилов. Постепенно
подходили иностранные военные представители - первым однорукий генерал По, о котором
полковник Андерс из Ставки сострил, что и тут союзники подсунули России некондиционный
товар. Подошел полковник Нокс, военные агенты Бельгии и Японии. Протопопов поднялся по
лестнице немного ранее, чем в вестибюле появились великие князья Сергей Михайлович -
генеральный инспектор артиллерии и Георгий Михайлович, только недавно вернувшийся из
поездки в Японию, где был обласкан японским императором.
Затем вышел Воейков, маленький и напыщенный, сделал общий поклон и любезно
подошел поздороваться с Протопоповым. Всех это заинтриговало, поскольку Воейков никогда
не делал того, что было невыгодно.
Вслед за дворцовым комендантом появился его тесть, благородная развалина, но
напомаженная и завитая - министр двора граф Фредерикс. Он тоже, слегка согнувшись, сделал
общий поклон и встал у дверей царского кабинета. Собрались и другие приглашенные.
Ровно в половине восьмого вышел царь. Он обошел офицеров, выстроившихся у стены,
задавая никчемные вопросы и пожимая руки, демонстрируя поразительную память на ничего не
значащие мелочи, вплоть до того, когда и где на маневрах он видел штаб-офицера,
представлявшегося ему теперь. Это поражало объекты его внимания и внушало
верноподданнический трепет - на что и было рассчитано.
Невысокого роста полковник с рыжей бородой и усами, в суконной рубашке защитного
цвета с погонами Ахтырского полка, в брюках с напуском на сапоги, подпоясанный нешироким
кожаным ремнем, шел по залу. На рубахе - белый с золотом крест св. Георгия 4-й степени.
Холодные голубые глаза ненадолго останавливались на собеседнике и ускользали в сторону...
Поворотом головы подав знак великим князьям и всем остальным, царь идет в столовую,
двери в которую открываются перед ним как по волшебству изнутри. Сначала - маленький
стол с закусками у окна. Окно по летнему времени раскрыто, синеют днепровские дали, аромат
сада вливается в комнату.
Лакей наполняет водкой небольшие серебряные чарочки, золоченные изнутри. Никакого
фарфора или стекла. Лакеи, тоже в защитной солдатской форме, действуют бесшумно и
слаженно.
Гофмаршал, пока не покончили с закусками, обходит всех гостей с карточкой и указывает,
кому куда сесть Протопопов с изумлением видит, что по одну сторону царя посажен японский
военный агент, только что вернувшийся из Токио, а по другую сторону - он сам.
Все усаживаются за стол, государь весь обед очень весело говорит с японским генералом,
лишь изредка обращается к Протопопову. Тому это пока на руку - ведь надо прийти в себя,
продумать, зачем ему оказано столько милости - "навер
...Закладка в соц.сетях
