Жанр: История
Вместе с Россией 2. Вместе с россией
...редставил коллегу Алексею Соколову, которого он назвал "директором австро-венгерского
бюро" генерал-квартирмейстера. Нокс прекрасно знал структуру российского Генерального
штаба и слышал еще в Лондоне об удачливом русском разведчике, который ведал
Австро-Венгрию и Балканы.
Соколов пожал протянутую руку офицера союзной армии со смешанным чувством
необходимости и неудовольствия. Он знал из докладов жандармских офицеров
генерал-квартирмейстеру, что британский майор сует свой нос повсюду и при этом не
отличается дружелюбием. Вот и сейчас Нокс нашел довольно болезненную для обсуждения в
Зимнем дворце тему.
- Не выйдет ли нынче при залпе несчастья, как в девятьсот пятом году? - обратился
английский офицер к русскому полковнику.
Действительно, на крещенском приеме 1905 года по недосмотру военного начальства в
гвардейской конной артиллерии оказались злоумышленники. Они зарядили одно из орудий
батареи, стоявшей на Стрелке Васильевского острова, не холостым - для салюта - снарядом,
а боевой шрапнелью. Однако прицел был взят неточно, было разбито несколько окон в Зимнем
дворце, убит городовой и ранен солдат.
Во время возникшей паники государь, как говорили, оставался совершенно спокоен,
уповая на милость божию. Вечером он лишь отметил в своем дневнике: "Во время салюта
очередь шрапнели из одного орудия первой батареи Гвардейской Конно-Артиллерийской
бригады попала в Иордань и во дворец. Один полицейский был ранен, осколки были найдены
перед дворцом на площади, и знамя Гвардейского экипажа порвано. После завтрака я принимал
дипломатический корпус и министров в золотой гостиной. В 4 часа дня я возвратился в Царское
Село и гулял".
Охранка так и не смогла раскрыть виновников происшествия, военная жандармерия
наказала всех солдат батареи, а государь император после этого случая много лет не
присутствовал на водосвятии на Неве. Лишь когда среди населения Санкт-Петербурга пошли
толки, что отсутствие царя на Иордани будет причиной тяжких бедствий, а в столице
вспыхнула страшная эпидемия холеры, Николай вновь решил принять участие в водосвятии.
Именно на этот инцидент бестактно намекал майор Нокс.
- Будет только русский порох, сэр, не английская шрапнель, - мгновенно нашелся
Соколов, твердо глядя в нахальные глаза высокомерного британца. Полковник имел в виду
только что подписанный крупный заказ военного министерства на английские снаряды к
русским трехдюймовым пушкам. Но получилось гораздо многозначительнее.
Майор Нокс пожевал губами, готовя достойный ответ находчивому московиту, но где-то
громко Хлопнули открывающимися дверями, послышался стук жезлов церемониймейстеров о
паркет. Обер-церемониймейстер важно проследовал вдоль зала, предваряя высочайший выход.
Нокс, так и не найдя ответа, стал протискиваться сквозь толпу к середине зала, чтобы увидеть
красочное шествие во всех деталях.
Соколов тоже воспользовался случаем, чтобы в первый раз увидеть всю женскую
половину высочайшей семьи за исключением императрицы Александры Федоровны. Царица по
причине своих неврастенических наклонностей избегала публично появляться в свете.
Во главе шествия шла вдовствующая императрица Мария Федоровна, мать государя
императора. Миниатюрная, стройная и из-за этого казавшаяся значительно моложе своих 67
лет, она величественно выступала в белом атласном платье, отделанном серебряной парчой.
Длинный шлейф был оторочен пышным темным соболем. Высокая бриллиантовая диадема
искрилась в солнечном свете, падавшем из окон. Тройное жемчужное ожерелье - дар
императора Александра II - обвивало шею Марии Федоровны. Нити жемчуга спадали на
бриллианты, которыми было вышито платье.
Позади вдовствующей императрицы следовала великая княгиня Мария Павловна -
третья дама империи - вдова дяди царя, великого князя Владимира Александровича. Мария
Павловна была широко известна в высших сферах как одержимая манией величия и желанием
всюду затмевать Александру Федоровну. В своем дворце неподалеку от Зимнего великая
княгиня устраивала роскошные балы. В отсутствие в Петербурге вдовствующей императрицы
Марии Федоровны Мария Павловна вела себя как самодержица всероссийская. Александра за
это платила ей такой же глухою ненавистью, какую вызывала в великой княгине сама.
Соколов обратил внимание, что Мария Павловна была в одеждах того же цвета, что и
Мария Федоровна, - в белом с серебром. Великая княгиня готовила к празднику это платье, не
зная наперед, как будет одета кузина, и теперь очень мучилась, боясь, что свет подумает, будто
она ей подражает.
Далее шли сестры государя великие княгини Ксения и Ольга, великая княгиня Виктория
Федоровна, супруга великого князя Кирилла Владимировича. Они были в платьях василькового
бархата, к которым очень шли сапфиры с бриллиантами, украшавшие их уши, шеи и запястья.
Затем шествовали две великие княгини-сестры, так называемые "черногорки". Это были
дочери короля Черногории Николая, выдавшего своих дочерей Анастасию и Милицу за русских
великих князей. За черногорками следовала урожденная русская великая княжна, а теперь
принцесса греческая Елена Владимировна - в голубом с золотом платье. Рядом с ней - в
светло-розовом бархате - молодая великая княгиня Марина Петровна. За ними по трое шли
статс-дамы в оливковых придворных платьях и молодые фрейлины в бархатных платьях
рубинового цвета.
Соколов, как и де Ля-Гиш, стоявший подле него, обратил внимание на то, что все платья
были освященного традицией "русского" покроя: плотно облегавшие фигуру лифы с большими
вырезами и без рукавов, отделанные жемчугами, широкие юбки с треном, накидки,
отороченные соболями или бобрами, спадавшие с плеч, тюлевые вуали, прикрепленные к
русским кокошникам того же цвета, что и платье.
...Хвост процессии втиснулся в золотые двери в конце галереи, створки закрылись, и
полушепот восхищения в зале сменился полноголосым разговором дипломатического корпуса,
в котором звучали ноты удивления и зависти.
За двойными рамами послышался хор трубачей. Все общество оборотилось к огромным
окнам, за которыми длинная вереница знаменщиков с офицерами-ассистентами несла знамена
гвардейских полков. Затем раздался резкий звук труб. От дворца к Иордани направилась
процессия во главе с государем императором. Духовенство в золотых ризах встретило Николая
II на ступенях к Иордани, войска, свита и гражданские чины обнажили головы.
Государь по красному ковру сошел к проруби, митрополит петербургский сопровождал
его, неся большой золотой крест. Святой отец трижды окунул крест в воду, затем наполнил
освященной водой кропильницу и в сопровождении государя прошел вдоль шеренги знамен,
орошая их каплями святой воды. Торжественно гремели колокола на Петропавловском соборе,
оркестр играл "Коль славен", но вдруг все звуки потонули в мощном пушечном салюте. Свита,
к которой уже вернулся царь, испуганно вобрала головы в плечи, но Иордань на этот раз сошла
благополучно.
Генералы и сановники радостно накрыли свои седые и лысые головы, облегченно
вздыхая, и процессия вернулась во дворец. Гостям в зале пришлось еще раз переместиться от
окон к центру, дабы лицезреть великий момент возвращения государя и великих князей к
вдовствующей императрице и великим княгиням.
Бывалые гости, хорошо знавшие церемониал, столпились у средних дверей, которые все
вдруг широко распахнулись, и церемониймейстер пригласил в зал, где был сервирован завтрак.
Вокруг роскошных пальм были накрыты столы для почетных гостей. Разведенные
скороходами, к ним устремились послы и министры с супругами, прочая публика ринулась к
огромному буфету, занимавшему весь конец зала.
Маленький секретарь китайского посольства опередил громадного офицера-кавалергарда
у самого стола, на котором стояла серебряная ваза с шампанским удельного имения Абрау.
Таких ваз было множество, и возле каждой из них закипала толпа жаждущих. Другие осаждали
хрустальные тарелки с произведениями придворных кондитеров. Считалось, что таких сластей
в городе не найдешь. Офицеры и дипломаты набивали конфетами и шоколадом в пестрых
бумажках полные карманы. Даже гвардейские офицеры не считали зазорным брать с царского
стола эти конфеты и засахаренные фрукты домой.
Омары, лососина, торты и пирожные со взбитыми сливками, заморские фрукты буквально
таяли на глазах.
Полный неловкости от этого великосветского разбоя, Соколов начал завтрак шоколадным
мороженым, потом успел зацепить кусок фазана с маринованными сливами прежде, чем на него
покусился японский дипломат, добавил салата оливье и провесного балыка и отошел в
сторонку - туда, где у серебряных ковшей с оршадом, лимонадом и клюквенным морсом
почти никого не было. Здесь он стал невольным слушателем разговора артиллерийского
подполковника с поручиком Измайловского полка. Украшенный густой черной бородой
подполковник в хмельной запальчивости убеждал поручика выбросить засахаренные фрукты,
которыми тот набил карманы, и не носить их матери.
- Ты столько набрал? - вопрошал подполковник. - А зачем? Ведь это все отнято у
голодного народа. И ты, и я, и государь - наш отец-командир...
- Саша, Саша, - увещевал его поручик, - ты крамольные вещи говоришь, да еще в
гостях у царя!..
- Замолчи, как младший... - пьяно капризничал подполковник. - Ты думаешь, что
если меня вдосталь напоили, то я должен...
Поручик, бледный от волнения и негодования на своего друга, все тянул его подальше от
стола, от толпы, где мог услышать какой-либо верноподданный гвардеец.
Начинался разъезд гостей. Поручику наконец удалось сдвинуть с места и подполковника.
Движимый сочувствием и желанием оградить смелого офицера от лап военной
жандармерии, которая ревностно следила за образом мыслей в армии, Соколов подошел к
подполковнику. Привитая с кадетского корпуса дисциплина сработала в сознании офицера, и
он подтянулся, увидев старшего в чине.
- Алексей Соколов, - просто представился полковник.
- Александр Мезенцев, - так же просто сказал артиллерийский подполковник.
- Виктор Гомелля, - в тон старшим представился гвардии поручик.
- Давайте выпьем за знакомство... - предложил артиллерист и потянулся за бутылкой.
Виктор умоляюще посмотрел на друга.
- Ну, хорошо, Виктор, - почти трезво ответил на его взгляд подполковник, - я себе
почти не налью.
Шампанское вспенилось в узких бокалах, новые знакомые чокнулись. Пригубив, Соколов
отставил свой бокал в сторону, и офицеры последовали его примеру.
- В какой дивизии изволите служить? - поинтересовался Соколов. Ему был симпатичен
артиллерист-вольнодумец, и он не прочь был поближе познакомиться с ним.
Подполковнику тоже понравился добродушный, располагающий к себе офицер Генштаба.
В офицерской среде российской армии в силу сословных перегородок между отдельными
родами войск царил антагонизм. Офицерство гвардии и кавалерии почти полностью
комплектовалось знатным и богатым дворянством. Офицерство пехотных частей представляли
мелкопоместные, обедневшие дворяне из военных и чиновничьих семей, а также разночинцы,
крестьяне и мещане. Между ними господствовала полная отчужденность. Артиллеристы в этих
отношениях находились где-то посредине - они и от гвардии были далеки, и к пехоте
относились несколько свысока.
Служащие по Генеральному штабу офицеры также были особой военной кастой, не
очень-то общавшейся в неслужебное время с остальным офицерством. Поэтому порыв
Соколова, его доброжелательное отношение к армейскому артиллеристу были несколько
необычны и вызвали душевный отклик у Мезенцева и его молодого Друга.
- 28-я бригада, - коротко ответил подполковник, зная, что этого генштабисту
достаточно.
- Командир батареи трехдюймовок?.. - полувопросительно-полуутверждающе
протянул Соколов.
- Так точно, и к тому же "огнепоклонник"... - шутливо ответил Мезенцев, намекая на
две большие партии в русской армии. Одна, называемая "штыколюбами", пользовалась
поддержкой верхов военной власти и рождена была воззрениями такого выдающегося военного
мыслителя, как генерал М.И.Драгомиров. При всех своих достоинствах и истинно суворовском
духе Драгомиров не признавал значения современной техники в армии, воспитывал почти
пренебрежение даже к пулемету и тяжелой артиллерии.
"Огнепоклонники" выступали за максимальное насыщение армии огневыми средствами
- от скорострельных винтовок и пулеметов до разнообразной, особенно тяжелой артиллерии.
Молодые и прогрессивно мыслящие генштабисты, такие, как Соколов, называемые иногда
"младотурками" за страсть к преобразованиям в армии, горячо поддерживали
"огнепоклонников".
- Вот как! - обрадовался Алексей. - Тогда нам есть о чем поговорить!
Полковнику хотелось узнать у артиллериста, как внедряются некоторые новинки,
негласно полученные им через Австрию с заводов Круппа. Особенно его интересовала
бризантная шрапнель, о которой он давно докладывал через генерал-квартирмейстера в Главное
артиллерийское управление.
Поручик-измайловец, свято оберегавший своего нетрезвого друга, решил вмешаться,
презрев субординацию.
- Господин полковник, нас ждут дома к обеду... - умоляюще смотря на Соколова,
неловко соврал он.
Алексей понял и оценил его заботу о товарище.
- Хорошо, друзья, давайте встретимся завтра в восемь с половиной в офицерском
собрании на Кирочной... - предложил он.
- Согласны!.. - торопливо выпалил Виктор, не дожидаясь, пока Мезенцев, настроенный
на разговор, отреагирует иначе.
С симпатией проследив, как заботливо повел своего друга к выходу Гомелля, Соколов
тоже направился к гардеробу.
"Смелый человек этот подполковник, - одобрительно подумал Соколов. - Значит, и
другие офицеры задумываются о необходимости перемен в российской жизни?.. Но если в
армии бродят такие мысли, какая же она опора трону в критический момент?.. Воистину грядет
какой-то взрыв, как правильно считают друзья Анастасии! А вдруг эта Иордань - одна из
последних? Ведь прятался царь раньше от народа... Теперь осмелел... Надолго ли?"
Полковник Соколов был недалек от истины - праздник крещенья 6 января 1914 года стал
на Неве последним.
5. Петербург, январь 1914 года
Улица 7-й роты, где уже около года квартировал Василий, была пролетарская, шумная.
Маленькие ампирные домики, каменные и деревянные, в два и в три этажа - обиталища
старых бар - перемежались пятиэтажными кирпичными громадами, так называемыми
"доходными" домами. Здесь почти ничего не осталось от тех времен, когда в районе казарм
Измайловского полка, по имени которого получил свое название проспект, селились целыми
ротами отставные солдаты.
Совсем рядом пролегал Забалканский проспект. Он являл собой одну из самых
безобразных и угрюмых улиц российской столицы. Проспект был не Санкт-Петербургом, а
настоящим Питером, который денно и нощно грохотал от ломовиков, чернел унылыми
заборами и пустырями. Осенью и весной Забалканский проспект разливался морем грязи, а
летом поднимал тучи пыли и мух от многочисленных извозчичьих дворов и трактиров.
В холодном воздухе даже сюда, на тихую, заваленную сугробами 7-ю роту,
распространялся шум проспекта. Толстые дворники уже расчистили тротуары и теперь
возвышались в своих тулупах недвижными фигурами у ворот, соперничая белизной фартуков
со свежевыпавшим снежком. Настя знала от друзей, что почти все петербургские дворники
были осведомителями полиции, и шла мимо них с подчеркнуто независимым видом.
Василий жил в подвале большого каменного дома, очень удобном для конспирации. Из
двора можно было усадьбами пройти к Измайловскому проспекту или выйти на 6-ю роту. Через
дыру в заборе было легко проскользнуть в узкий Тарасов переулок, а от него - через 1-ю роту
и проходной двор собственного дома Тарасова добраться до Фонтанки, где летом работал
яличный перевоз, а зимой была проложена тропка к Институту путей сообщения и
Юсуповскому саду. Одним словом, опытный человек, выйдя от Василия, мог немедленно
исчезнуть с глаз вольного или невольного наблюдателя.
Анастасия уже два раза получала здесь нелегальную партийную литературу и потому
хорошо знала все дороги вокруг дома. Она шла к нему кратчайшим путем, осторожно
наблюдая, не ведет ли за собой "хвост", не затаился ли где-нибудь господин из "наружки" в
типичном гороховом пальто.
Девушка нырнула под арку ворот и через черный ход спустилась в подвал. Дверь
пронзительно заскрипела. Вместе с клубами морозного пара Настя очутилась в сводчатом
коридоре, освещенном тусклой сальной свечой в железном фонаре. Влажное тепло, тяжелый
запах кислых щей, мокрых валенок и непросушенных тряпок охватили девушку. Она подошла к
знакомой двери и постучала. Василий, одетый в синюю косоворотку и полосатые брюки,
умытый и причесанный, ждал гостью.
Настя облегченно вздохнула - в комнате не было этого страшного запаха. Она сбросила
беличью шубку, развязала шаль и присела к столу.
Василий перед ее приходом завтракал. На гладко выструганном деревянном столе лежал
кусок ситного хлеба, стояли блюдечко с мелко наколотым сахаром, пузатый фарфоровый
чайник и стакан чая в мельхиоровом подстаканнике.
- Хотите чаю, Анастасия Петровна? Хорошо с мороза! - предложил Василий.
- Спасибо, да! - ответила Настя. Она избегала называть Василия по имени, поскольку
он по новому паспорту числился теперь Антоном, и девушка боялась оговориться.
Василий налил гостье чаю, поставил стакан на стеклянное блюдечко и спросил:
- Вам внакладку или вприкуску?
- Спасибо, вприкуску! - опять односложно ответила Настя.
Горячий чай с синеватым твердым сахаром был действительно очень хорош с мороза. В
комнате Василия было чисто и просто: железная кровать, аккуратно застланная синим
покрывалом, дешевый двустворчатый шкаф, который служил хранилищем платья и нехитрых
съестных припасов, два венских стула, на которых сидели хозяин и гостья, да пара деревянных
лавок, так же хорошо обструганных, как и стол, составляли все убранство этого жилища.
Неяркий зимний свет струился из узенького оконца, расположенного высоко под потолком.
От Василия веяло спокойствием и уверенностью. Он предложил Насте хлеба, но девушка
отказалась. Хозяин не затевал беседу, а отламывал кусок за куском ситного, запивая его чаем
без сахара. Черноволосый и голубоглазый Василий отрастил пышные усы, которые были
почему-то чуть светлее его шевелюры. Он улыбался Насте, и девушке сделалось очень
спокойно от этой добродушной улыбки человека, который сознает свою большую физическую
и духовную силу. Она вдруг почувствовала желание выложить ему все сомнения насчет своего
замужества.
- А можно мне с вами посоветоваться? - начала она робко.
- Выкладывайте, Настасья, что у вас за беспокойство! - подбодрил ее Василий.
Девушка решила начать издалека.
- Вы помните полковника Соколова, который ходил на "четверги" к Шумаковым? -
осторожно спросила Анастасия.
- Ну конечно! С чего это я должен забывать его, ведь такие офицеры, как он, не каждый
день попадаются! - удивился Василий.
- А как вы к нему относитесь? - продолжала спрашивать Анастасия. Она никак не
могла найти нужные и точные слова и от этого все время краснела.
- Очень хорошо отношусь! - подтвердил Василий. - А в чем, собственно, дело? У тебя
появились какие-нибудь подозрения относительно его? Он что, связан с охранкой? Или что?
- Что вы! Что вы! - испугалась Настя. - Он просто сделал мне предложение!..
- Какое предложение? Сотрудничать с полицией? - продолжал недоумевать Василий.
- Да нет же! Как вы могли такое подумать о нем! Совсем не с полицией, а выйти за него
замуж! - выпалила она.
- Ах вот в чем дело! - развеселился Василий. - Извините, Настенька! - смущенно
улыбнулся он. - Я совсем не подумал об этом, но желаю вам счастья!
- А я все мучаюсь, выходить мне замуж за него или нет! - простодушно призналась
Анастасия и опять густо покраснела. - Ведь он полковник, представитель той самой машины
насилия, которая подавляет революцию... Что будут говорить все наши товарищи?..
- Ну а как к человеку у вас какое отношение к Алексею Алексеевичу? - хитро
прищурился Василий. - Сами-то вы его любите или нет?
- Очень люблю! - смущенно прошептала Настя.
- Так за чем же дело стало? - изумился Василий. - Сыграйте свадьбу да живите себе
дружно!..
- А революция?! Не предам ли я ее таким образом? - изливала свои сомнения
девушка. - Ведь это значит погрузиться в мир семьи... А потом... Солдаты 9 января стреляли
в народ по приказам офицеров! Он тоже офицер!.. А вдруг ему придется выполнять приказ и
идти против народа?.. Василий, что мне делать?! - вырвалось у Насти.
Мастеровой слегка опешил от потока сбивчивых слов и молчал, собираясь с мыслями.
Настя тоже замолчала, ее руки бессильно легли поверх стола.
- Во-первых, он не производит впечатление грубого и тупого служаки, бессловесного
слуги царя... - принялся размышлять вслух Василий. - Я бы сказал, что Соколов очень умен
и какой-то открытый, доброжелательный человек... Он веселый и незлой, вызывает
симпатию...
- Да, он очень добрый! Он справедливый и очень жалеет народ! Я знаю, я видела!.. -
горячо вступилась Настя.
- Ну что ж, Настенька! Придет такое время, когда все умные и честные люди будут на
нашей стороне! И очень скоро! В армии тоже есть порядочные люди, революция 1905 года
хорошо показала нам, что мы должны завоевывать симпатии солдат, привлекать к борьбе с
самодержавием офицеров.
- Я ему показала один раз рабочие казармы, как живут там люди!.. - призналась
Настя. - Так Алексей был просто потрясен. Он совсем не знал этой стороны Петербурга. Он
возмущается и тем, что некоторые офицеры раздают зуботычины своим солдатам, не заботятся
о них, воруют из солдатских рационов... Он мне рассказывал... Он справедливый человек!.. -
горячо защищала Анастасия Соколова.
- Ну и хорошо! - басил Василий. - Вы ему как-нибудь брошюру нелегальную дайте
почитать... Как он на нее отреагирует?
- Обязательно! - воодушевилась Настя. - Но все разно я хочу быть его женой!
- Не волнуйтесь, Настенька! - успокоил ее Василий. - Товарищи правильно все
поймут, если вы выйдете замуж за Соколова! Мы желаем вам счастья!..
- Ой, как я засиделась! - вспомнила о цели своего прихода девушка. - Вы уже
приготовили то, что обещали?
- Да, да! - откликнулся Василий. Он сразу сделался серьезен и, поднявшись со стула,
встал на лавку у окна. Из глубокой ниши за подоконником вынул обычную корзинку, с какой
кухарки отправляются на рынок за провизией. Корзинка была заполнена доверху. Сверху, на
чистой тряпице, прикрывавшей содержимое, лежали мороженые антоновские яблоки. Все было
банально и не вызывало никаких подозрений.
- Как я люблю мороженую антоновку! - не удержалась Настя. - Можно, попробую?
- На здоровье! - улыбнулся ее непосредственности Василий. - А будете передавать -
сверху картофель положите, чтобы технологам, которые заберут у вас эту корзинку, было
хорошее жарево!..
Анастасия аккуратно повязала вокруг шеи тонкую шаль, оберегая от простуды свое горло
будущей певицы. Василий помог ей надеть шубку, и девушка, несмотря на свою хрупкость,
легко подняла тяжелую корзинку.
- Студент, который придет к вам за ней в воскресенье на "мясопустой неделе", ровно в
полдень, скажет пароль: "Не даете ли вы уроки игры на скрипке?" Вы должны ответить ему:
"Нет, я могу только учить пению". После этого на всякий случай выгляните на лестницу и в
окно, посмотрите, нет ли полиции. Если все спокойно, то отдавайте корзинку. Это потому, -
пояснил Василий, - что в технологическом институте было несколько провалов и комитет
опасается, что там действует провокатор. Если Костя-технолог окажется агентом охранки и
приведет с собой полицию, то вы отдайте ему из корзинки десяток книжек, которые лежат
сверху, отдельно - это вполне безобидные издания речей думских ораторов-меньшевиков...
Если нагрянет вслед наряд полиции, который может караулить около дома, чтобы поймать на
противоправительственном деянии, то они могут сразу не разобраться, приведут с
"нелегальщиной" в участок, а там вынуждены будут отпустить... - пояснил он тактику
действий.
Желаю успеха! - ласково пробасил на прощание Василий и пошел провожать гостью до
выхода из подвала. Он выглянул во двор, убедился, что там не маячат никакие фигуры, и
пропустил девушку. Под сапожками Насти заскрипел снег, она завернула за угол и гордо пошла
мимо дворника, почтительно уступившего милой барышне дорогу.
6. Петербург, январь 1914 года
Настя давно хотела послушать Надежду Плевицкую, самую модную певицу Москвы и
Петербурга. Говорили, что сам царь часто приглашает "курскую соловушку", как прозывали
Плевицкую, на вечера в Царское Село, Публика валом валила на концерты знаменитости,
которые, впрочем, были нечасты в столице. Анастасия хотела услышать Плевицкую совсем не
из-за всеобщего ажиотажа, а оттого, что сама училась пению, любила народные песни и
репертуар прославленной певицы был ей близок.
Алексей знал об этом желании Насти, следил за афишами и, как только появилось
объявление, что "концерт единственной в своем жанре, известной исполнительницы русских
бытовых песен Н.В.Плевицкой из Москвы имеет быть в зале Тенишевского училища в
четверг... января, с ценою местам от 80 копеек", заказал два билета в креслах поближе к сцене.
В восемь часов вечера, за час до начала концерта, Соколов на легких санках
петербургского "ваньки" был уже на углу Большого проспекта и 18-й линии, неподалеку от
дома Анастасии. Настя не заставила себя ждать, Алексей заботливо укрыл ее медвежьей
полстью, и сани тронулись, вздымая снежную пыль. В зимнем сумраке промелькнули Большой
проспект, Дворцовый мост, Исаакий, Невский, Инженерная улица... Извозчичьи санки, кареты,
авто - все стремилось к ярко освещенному громадному зданию Тенишевского училища.
Алексей и Настя прибыли за четверть часа до начала. Зал, поднимавшийся крутым
амфитеатром, был переполнен, везде стояли дополнительные стулья, молодежь сидела и стояла
в проходах. Соколов с трудом нашел свои кресла во втором ряду партера.
Цены местам в этом зале назначались антрепризой, и она в этот вечер постаралась -
брала втридорога. Кресло в п
...Закладка в соц.сетях
