Жанр: История
Вместе с Россией 1. Негромкий выстрел
...ьяна, и ее наконец вроде бы
послушались.
- Возможны ли теперь войны? - задал первый вопрос молчавший доселе симпатичный
круглоголовый, коротко остриженный, но с пшеничными усами студент в простой куртке
поверх черной сатиновой рубахи. Снова поднялся крик, через который пробился визгливый
голос белоподкладочника:
- Обсудим сперва мою постановку вопроса: армия для войны или война вызывает
формирование армии?
- Чушь! - резко сказал студент в потертой тужурке.
- Товарищ! Но ведь я в прошлый раз ясно доказал, что если не будет армии, то общество
изживет милитаризм, народ весь будет лишен зловещих инстинктов войны, а сражения просто
не состоятся! Разве вы отсутствовали на моем реферате? - надрывался белоподкладочник.
- Я присутствовал, но не разделяю вашей нелепой позиции, - огрызнулся студент в
тужурке, которого звали Саша. - Свою абракадабру вы можете нести только Павлу Никитичу!
При этих словах чистенько одетый господин встрепенулся и снова вступил в спор:
- Я не разделяю целиком позиций анархистов, поскольку я эсер и считаю, что
крестьянство должно вооружаться, чтобы противопоставить себя армии. Только революция
крестьян, только крестьянские восстания оздоровят атмосферу России...
- У, куда вас понесло от главной темы! - возмутился гимназист.
- Господа, начинается ерунда, - пискнула было высокая и стройная брюнетка. - Сами
пригласили порядочного человека, а сами себя слушаете...
- А я говорю, что существование армии нарушает равенство в обществе! - капризно
продолжал белоподкладочник.
Хозяйка дома, тайная советница, вдруг махнула на молодежь рукой и ушла от самовара.
Ее ухода никто, кроме Соколова, не заметил. Полковник хотел было подняться с места, чтобы
проститься с ней, но решил, что подобные церемонии здесь не приняты, и остался на своем
стуле.
30. Петербург, январь 1913 года
Ужин в доме Мануса начинался довольно рано для Петербурга - около восьми вечера -
и был весьма скромен для столь богатого и открытого дома, какой держал купец-хлебосол. На
большом столе, сервированном дорогим серебром модных форм югенд-стиля с инициалами
хозяина, расположились копченый сиг, окорок ветчины, холодная телятина, лососина под
соусом провансаль, кулебяки и пирожки к бульону, фрукты, сыры и земляника из Ниццы.
Посреди стола лежала искусно сплетенная гирлянда из гвоздик и зелени. Хрусталь люстр
отражался в белоснежном фарфоре кувертов, играл в гранях хрустальных карафов, на каждом
из которых болтался серебряный "ошейник", сообщавший, коньяк ли, водка, херес или
портвейн, мадера или бургундское наполняли этот сосуд. В доме Игнатия Мануса вино в
бутылках, кроме, разумеется, шампанского, никогда не подавали...
Гости дружно сбирались, ибо после ужина предстояла партия в винт, модную
"коммерческую" игру, приносившую отдохновение и азарт в серые будни финансовых тузов.
Еще больше гостей привлекала в этот дом возможность обсудить "в своем кругу"
актуальные вопросы политики, разузнать придворные новости и обменяться впечатлениями, а
иногда набросать план совместных действий в той или иной крупной финансовой афере.
В числе первых приехал камергер "высочайшего двора", директор Петроградского
Международного банка Вышнеградский. Он был одним из активнейших и напористых воротил
своего времени - председатель правления Общества коломенского машиностроительного
завода, крупный акционер машиностроительного предприятия Гартмана, Кузнецких
каменноугольных копей, тульских меднопрокатных и патронных заводов, организатор
синдиката банков - именно он осуществлял "личную унию" банковских сфер с
правительством и двором. Вышнеградский пользовался особым доверием императрицы
Александры Федоровны из-за своих тесных деловых связей с германским капиталом и часто
выполнял ее деликатные поручения, переводя золотые царские рубли многочисленной
зарубежной родне бывшей принцессы Гессенской.
Не замедлил явиться и знаменитый Митенька - Дмитрий Леонович Рубинштейн,
тридцатисемилетний кандидат юридических наук, директор правления Общества
петро-марьинских и варвароплесского объединения каменноугольных копей, страхового
общества "Волга", Русско-Французского банка, член правлений других подобных "русских"
банков, где французские, германские, британские капиталы соединяли свою энергию для
захвата русской промышленности, для выжимания пота и крови из российских трудящихся,
превращения их в наемных рабов страшного братства барышников, капиталистов,
гешефтмахеров.
Заскочил "на огонек" старший лейтенант гвардейского флотского экипажа Васька
Кузьминский, жуир и бреттер, известный в обществе, впрочем, более всего тем, что его
двадцативосьмилетняя жена Надежда была фанатичной поклонницей Распутина. Пришел и
журналист, барон Унгерн-Штернберг, большой приятель австрийского военного агента майора
Спанокки и давний знакомец Альтшиллера.
Пришли в этот вечер к Игнатию Перфильевичу товарищ министра Веревкин, Тимашев,
оказавший в бытность свою министром торговли и промышленности немало важных услуг
хозяину дома и получивший за это от него в полное владение не одну тысячу
привилегированных акций банков и товариществ, где заправлял Манус. Позже всех, но почти
одновременно с Энкелем прикатил на моторе, арендованном для него за счет Русского
транспортного и страхового общества, председателем коего был опять-таки Игнатий
Перфильевич, шталмейстер двора его императорского величества, свиты генерал Бурдуков.
Поджидая опаздывавших, общество собралось в зале между парадной гостиной и
столовой вокруг стола, уставленного различными водками, настойками, наливками. На том же
столе были накрыты грибочки, маринады, соленья и разные экзотические закуски заморского
происхождения вроде английских консервов. Игнатий Перфильевич, понимавший толк в
купеческих удовольствиях, при появлении первого гостя покинул вместе с Альтшиллером
кабинет и радушествовал в закусочной зале.
Энкель, а за ним и Бурдуков внесли новый ажиотаж вокруг стола, все наперебой
принялись рекомендовать им свои излюбленные напитки и закуски, которых уже довольно
изрядно напробовались. Затем, предводительствуемые Манусом, гости проследовали чинно в
столовую, где уселись на свои традиционные места. Не успели расположиться, как вошла
хозяйка дома. Пришлось опять вставать и раскланиваться с супругой Игнатия Перфильевича.
Разговор за столом вертелся вокруг последних светских новостей. Всех очень занимала
случившаяся недавно, в октябре прошлого года, романтическая история великого князя
Михаила Александровича, брата царя. История закончилась тем, что Михаил вступил в
морганатический брак со своей возлюбленной, Наталией Сергеевной Шереметевской. Весь
Петербург злословил по поводу великого князя, избранница которого носила по первому мужу
фамилию Мамонтова, по второму - Вульферт, то бишь Волкова, а породнившись с
российским императорским домом, получила фамилию Брасова. Каламбуры и эпиграммы на
сей предмет сыпались как из рога изобилия, но все было достаточно пристойно - имен его
величества или членов его семьи не называли, гнев царя признавали обоснованным и
сочувствовали самодержцу, родня которого совсем не умела себя вести...
Утолив голод и страсть к злословию, гости стали с вожделением поглядывать в
растворенные двери библиотеки, в глубине которой были уже расставлены ломберные столы с
нераспечатанными колодами карт. Хозяйка уловила их помыслы и поднялась от стола. Все
дружно встали и выстроились в очередь поцеловать ей ручку, чтобы после этого степенно
удалиться в библиотеку. Как обычно, составилось два винта - один роббер затеяли всерьез
Вышнеградский в паре с Рубинштейном против Кузьминского и Тимашева, за другой
ломберный столик уселись Альтшиллер с Унгерн-Штернбергом против Бурдукова и Веревкина.
Митенька тотчас же снял свой сюртук, а Васька - вицмундир; вскоре на столе выросла
груда золота и пестрых ассигнаций. Засучив по локоть батистовую рубашку на своих волосатых
руках, Митенька нервно рвал и тасовал колоды. Вышнеградский в наглухо застегнутом
сюртуке, напевая под нос шансонетку, играл как будто бы небрежно, но глаза его смотрели
остро, внимательно, выдавали азарт, охвативший камергера. Тимашев в расстегнутой визитке,
из-под которой выглядывал белый пикейный жилет, жадно смотрел на стол и изредка брал себе
карту. Они играли сложнейший винт с прикупкой, пересыпкой и гвоздем. Никакая сила не
могла отвлечь их теперь от карточного стола.
За вторым столом не играли, а баловались. Энкель решил было примкнуть к играющим,
но хозяин дома знаком поманил его к себе в кабинет.
Игнатий Перфильевич уютно расположился на своем любимом кожаном диване, а Оскару
Карловичу указал место подле себя, в глубоком кресле. Звонком он вызвал лакея и заказал ему
кофе, сигары и ликер. Спустя минуту лакей водрузил на столик перед ними серебряный поднос,
на котором в дополнение к просимому стояла сельтерская вода и большие хрустальные
стаканы. Игнатий Перфильевич предложил гостю кофе и бенедиктин, себе налил на донышко
стакана немного ликера, бросил ломтик лимона и залил все это сельтерской водой.
Прихлебывая любимый напиток, купец щурился от удовольствия и не начинал разговора,
поглядывая на Энкеля через щелочки глаз. Он дожидался, пока гость не отпил кофе, не
пригубил ликера, а затем начал неторопливую беседу.
- Я полагаю, любезнейший Оскар Карлович, что не очень огорчил вас, лишив
возможности загнуть карту и "подвинтить" игру... Тем более я должен отдать вам ваш
процент, который намного перекроет даже самые роскошные тринадцать взяток... - лениво
вымолвил Игнатий Перфильевич и так же лениво поднялся к стоящему рядом сейфу. Повернув
одну из металлических шишечек, украшавших этот громоздкий, но не без изящества сделанный
стальной шкаф, окрашенный в тон дерева, которым были обиты стены кабинета, Манус вставил
в открывшуюся под ней скважину небольшой ключ, повернул его, и со звоном, словно
музыкальная шкатулка, отворилась массивная литая дверца.
- Люблю эту музыку, - произнес купец и достал из сейфа заранее приготовленный
пакет синей, с вензелями министерства финансов, плотной бумаги.
Алчными глазами наблюдал всю эту операцию полковник Энкель. Он давно понял, что
речь в этом кабинете пойдет о его гонораре за сведения, которые ему удалось собрать
относительно кредита в 63 миллиона рублей, истребованного Сухомлиновым в нынешнем году
на новое вооружение армии.
- Вы очень помогли своими советами, - деликатно сказал Манус, с поклоном передавая
полковнику пакет. - Особенно ценно было узнать, что наше Военное министерство собирается
дать большой заказ на вооружение близкому к австрийскому правительству заводу Шкода.
Ведь при получении такого государственного заказа акции любого предприятия взлетают
вверх. В данном случае я заработал миллион чистой прибыли на операциях с акциями Шкоды.
Здесь ваши пятнадцать процентов - сто пятьдесят тысяч... - Сердце Энкеля при сих словах
учащенно забилось, и перед его глазами стены кабинета поплыли словно в тумане, -
...акциями Варшавско-Венской железной дороги. По вашим же сведениям, эту дорогу
предназначено вскоре выкупать в казну, учитывая ее стратегическое значение, так что вы
сможете получить за эти акции намного больше, чем они стоят сегодня...
Энкель едва нашел в себе силы подняться с кресла и пожать руку купца, отвалившего ему
столь щедрые куртажные.
Игнатий Перфильевич сразу увидел, что он может по горячим следам требовать новых
услуг. В его проворном уме созрела тотчас комбинация вопросов, которые могли помочь ему
выведать имя того русского агента, который предает Срединные империи в Вене.
- Дражайший Оскар Карлович, - елейно начал Манус, усаживаясь на свой диван и
уставив на Энкеля немигающие желтые глаза, - то, что вы сейчас получили, - капля в том
море денег, которые можно заработать, если знать кого-либо из венского Генерального штаба,
кто мог бы сообщать нам различные актуальные сведения. Например, когда и какие заказы
намерено выдать австрийское правительство тем же заводам Шкода или какие железные дороги
оно намерено строить в австрийской Польше? Мы могли бы через подставных лиц брать
подряды на поставки фуража или сукна на армию Австро-Венгрии... Неужели у вас нет такого
человека в Вене?
Только что полученный барыш настолько затуманил сознание Энкеля, что
профессиональный разведчик не уловил подвоха в вопросах Мануса. А тот продолжал
разливаться соловьем, суля золотые горы за сведения, которые можно было бы получать через
австрийский Генеральный штаб. Купец видел, что полковник вот-вот готов сдаться и высказать
какие-то предложения. Он усилил свой нажим.
- Дорогой Оскар Карлович! Но если у вас никого нет на ключевых позициях в Вене,
тогда, может быть, вы составите мне посредничество с российским военным агентом в
австро-венгерской столице, полковником Занкевичем - ведь он, кажется, у вас в подчинении...
Может быть, он захочет заработать за здорово живешь пару сотен тысяч или полмиллиона?
- Игнатий Перфильевич! Ну какие могут быть разговоры о моем нежелании
сотрудничать с вами, - смущенно начал Энкель. - Дело совсем не в том, что мое отделение
не располагает агентурой в Вене. Проблема выглядит значительно сложнее. Все негласные
агенты находятся на связи у офицеров в австро-венгерском делопроизводстве, - начал
объяснять структуру разведки полковник, - а мы с Монкевицем - начальники отделения -
знаем их только по кличкам, дабы не нарушать правила конспирации и даже случайно не
провалить ценного агента. Порядок сей гарантирует, что, если к бумагам нашего отделения
получит доступ некто посторонний, все равно он ничего не сможет выяснить об агентуре...
Мне совсем не жалко ради отношений с вами затруднить наших самых ценных агентов
добавочными заданиями, но только сообщения от них идут подчас довольно долго, так что вся
коммерческая их ценность может пропасть... - оправдывался полковник.
- Не бойтесь, мой друг, - принялся успокаивать его купец, - я не буду задавать много
вопросов. Иной раз один-единственный вопросик, но умело поставленный, может принести
миллионы. Подумайте пока над тем, кого можете использовать для такой деликатной работы, а
я попытаюсь сформулировать некоторые возникшие проблемы...
- За один-единственный вопросик - миллионы? - переспросил тупо Энкель.
- Слушайте-ка, - Манус принял такой вид, словно ему в голову пришла гениальная
мысль. - А что, если мы с вами сами, минуя вашего офицера, которого незачем посвящать в
суть дела, пройдем по всей почтовой линии, вплоть до получателя корреспонденции на той
стороне цепочки - в Вене - и установим с ним собственные связи? А?!
- Не выйдет ничего, - упал духом Энкель, - даже если мы начнем отсюда, из
Петербурга, то сможем только узнать, когда генерал-квартирмейстером будут получены деньги
по статье "на известное его величеству употребление", что означает скорый перевод особых
сумм агенту...
- Ну хорошо, а дальше как следуют эти суммы? - продолжал выведывать свое
Манус. - Давайте посмотрим на каком-нибудь примере. Может быть, мы сможем на
определенном этапе подключиться к этой цепочке? Может быть, я через свой банк переведу
деньги в Вену?
- Что вы?! Господь с вами! Мы сразу провалим агента. Это делается гораздо хитрее. Мы
выписываем деньги офицеру из делопроизводства, он передает их специальному курьеру,
задача которого - провезти всю сумму через границу куда-нибудь в Германию, а уже оттуда в
обычном конверте с немецкой маркой и штемпелями этот пакет следует в Вену, на условленное
почтовое отделение "до востребования"... Как видите, мы нигде не сможем подключиться к
этой цепочке...
- И часто вы таким способом посылаете деньги? Неужели ничего до сих пор не
пропало? - искусственно удивился Манус.
- Представьте себе, ничего не потерялось, хотя суммы, посылаемые таким способом,
доходили до двух-трех десятков тысяч! Но это обычное явление: многие фирмы так же
посылают деньги в конвертах, - разглагольствовал Энкель. - Одному из наших самых
ценных агентов в Вене мы уже много лет посылаем гонорар именно таким образом, и всегда он
получает его буквально через несколько дней.
Манус понял, что в этот раз большего он не сможет узнать от словоохотливого офицера, и
решил перевести разговор на другую тему, дабы не навести Энкеля на ненужные размышления.
- Милейший Оскар Карлович! - обратился он вновь к полковнику, не забыв отхлебнуть
напитка. - Подумайте все-таки в свободное от ваших многотрудных занятий время над этой
проблемой, а я, со своей стороны, набросаю вам несколько вопросов, ответы на которые могли
бы принести нам с вами дополнительный капиталец...
Энкель, настроение которого несколько поблекло от того, что он не смог угодить до конца
Игнатию Перфильевичу, обещал в кратчайшие дни изыскать возможность передать вопросник
Мануса в Вену, агентуре Генерального штаба, замаскировав его под реестр для стратегического
отчета военного агента.
Манус сделал вид, что дело это его больше не интересует, и принялся раскуривать сигару,
обдумывая свой предстоящий разговор с Альтшиллером. В кабинете воцарилось молчание,
прерываемое лишь нервными вскриками в соседней комнате, пробивающимися даже через
массивные двустворчатые двери:
- Ставлю двадцать!
- Идет в пятидесяти!
- Мажете, Дмитрий Леонович?!
Раскурив от свечи свою сигару, Манус откинулся на подушки дивана и стал мысленно
составлять свое резюме от разговора с Энкелем.
"Первое. Я узнал у этого рыжего чухонца, - так Манус называл про себя Энкеля, - что в
Вене есть действительно несколько крупных агентов русской разведки, в том числе и среди
офицеров австро-венгерского Генерального штаба.
Второе. Здесь, в Петербурге, узнать их имена невозможно, поскольку даже помощник
начальника отделения зарубежной агентуры и военных агентов не знает имена негласных
сотрудников, а руководит ими, употребляя псевдонимы или клички...
Третье. Он, однако, проболтался и подсказал путь, идя которым можно нащупать их
важного агента в Вене...
Ну, это уже что-то!" - самодовольно подумал Манус, прикидывая, какие привилегии ему
можно вытребовать с германского кайзера за оказанную услугу.
Энкель, прихлебывая кофе, наблюдал, как все добрее становилось лицо купца, и
радовался, что судьба столкнула его с этим хитрым и изворотливым финансистом, благодаря
которому он нажил недурственное состояньице, сумел приобрести поместье под
Гельсингфорсом и отложить даже часть денег в стокгольмский банк - на черный день.
Финляндский помещик на русской службе, он не считал свое положение стабильным и
прилагал все силы к тому, чтобы ценой любой подлости и интриг приумножить свой капитал. В
этом он до чрезвычайности походил на Игнатия Перфильевича, которому были нелепы и чужды
какие-то там "высшие чувства" вроде патриотизма, моральной чистоты и святости долга перед
отечеством. Как профессиональный разведчик, Оскар Карлович к концу разговора вполне ясно
представил себе, что вопросы свои Манус ставил неспроста, что ему надо было выведать что-то
о работе русской разведки в Вене, а вот зачем это ему было нужно, Энкель еще не мог понять.
Но на всякий случай он решил прикинуться простачком, рассудив, что всегда в будущем
сможет продать выгоднее свои знания купцу, а на сегодня ему будет довольно и того, что он
ему уже сказал. Поэтому чело полковника тоже разгладилось от морщин озабоченности,
которые было затемнили его, и он улыбнулся патрону широкой и добродушной улыбкой.
- Теперь, дражайший Оскар Карлович, - поднялся Манус с дивана, - можно и
перекинуться картой! Не изволите ли сыграть?
- Очень даже изволю! - игриво сделал ферт рукой Энкель и присоединился к
играющим.
31. Петербург, январь 1913 года
Наконец Татьяне снова удалось всех перекричать.
- Товарищи, товарищи! Дайте же мне задать вопрос! - Она говорила, сидя рядом с
самоваром, и ее щеки пылали то ли от жара "чайной машины", то ли от природного
здоровья. - Господин полковник, Алексей Алексеевич! Для чего служит армия?
Стол затих в предвкушении ответа.
- Защита престола и родины есть обязанность солдата и армии! - отчеканил Соколов
слова из устава.
Удесятеренный гвалт поднялся вокруг.
- Позвольте, - оживился визави Соколова, молчавший до сих пор и похожий завитыми
кудрями на приказчика в галантерейной лавке. - От кого защита? На нас никто не собирается
нападать. Немцы - среди них много пролетариев и там сильна социал-демократия.
Социал-демократические депутаты в рейхстаге будут голосовать против войны...
- Если их об этом спросит Вильгельм Второй, - обозлился вдруг Соколов. - Кстати,
всего лишь два года назад, в 1911-м германский рейхстаг дружно проголосовал за военные
кредиты!
- Помилуйте! Но ведь Карл Либкнехт и Клара Цеткин голосовали против... И мы,
меньшевики, будем в Думе тоже поднимать наш голос против вооружения!
- Немец может все-таки напасть! - предположил юный гимназист, тот самый, который
решил идти в юнкерское училище и презреть зубрежку по-латыни текстов Марка Туллия
Цицерона и Овидия Назона.
- Устами младенца глаголет истина! - обрушился на гимназиста
студент-белоподкладочник.
- Надо отобрать все оружие у армии и передать его свободному народу! - внес
предложение студент-анархист.
- Кто же его освободит без нас, эсеров?! - ехидненько спросил банковский служащий.
- Перестаньте упражняться в остроумии, - прервала его Татьяна. - У нас появилась
редкая возможность услышать представителя армии, мы сами так договаривались, а теперь вы
не даете ему слова вымолвить, - обиделась Татьяна. - Давайте наконец спросим: от кого
армия должна защищать?
Соколов всерьез воспринимал все происходящее, и ему искренне хотелось прояснить
молодым людям принципы существования армии. Но озорное чувство вспыхнуло у него в душе
- он давно не был в молодых компаниях, ему было интересно вызвать еще больший
полемический задор и в жарком споре, где сталкиваются самые разные мнения, угадать тех, кто
называет себя, как и его друг юности Саша, большевиками. На участие в споре его подогревало
и соседство с Анастасией, глаза которой искрились от удовольствия наблюдать за спорщиками.
Соколов лукаво прищурился ей, как бы давая знак, что его ответ будет не по существу, а
ироничен, и сказал опять по-уставному:
- От врагов внешних и внутренних!
Какая буря поднялась за столом! Возмущенно заговорили все, выражая крайнюю степень
протеста. Только молчавший доселе аккуратно одетый, но с мозолистыми рабочими руками
черноволосый и голубоглазый, улыбчивый парень высокого роста, сидевший рядом с Татьяной,
видимо, разгадал намерение Соколова подразнить молодежь и широко заулыбался, обнажив
белые ровные зубы.
Белоподкладочник надрывался больше всех, и, когда шум постепенно поутих, он овладел
общим вниманием и начал развивать свою любимую тему.
- Врага внешнего теперь уже быть не может! - уверенно выразил он мнение
большинства присутствующих, но вызвал этим утверждением ироническую на этот раз улыбку
"мастерового", как его назвал про себя Соколов.
- Кто теперь пойдет воевать?! - снова вопросил Григорий. - Разве возможны войны
религиозные или династические, вроде Алой и Белой розы? Прогресс наук, развитие военной
техники сделали войны абсолютно немыслимыми. Культура человечества достигла сияющих
вершин, и немецкий мужик не пойдет убивать русского мужика! Лев Николаевич Толстой не
случайно высказал свою глубочайшую проповедь непротивления злу насилием. Он уловил
общественный дух, который господствует в мире. Никто не хочет воевать! Все люди братья,
они не поднимут оружие друг против друга! Я сердцем чувствую, что не может в наше время, в
двадцатом веке, существовать врага внешнего!..
- Браво, Гриша! - поддержал его студент-анархист.
Белоподкладочник продолжал, упоенный собственной речью:
- Относительно врага внутреннего... Наш век начинается как век реформ. Семнадцатое
октября, когда царь вынужден был подписать манифест о свободах, служит залогом прогресса
даже нашего государства. Вообще же во многих державах в Европе уже давно нет абсолютизма
и тирании, достигнуто полное равенство граждан. Все общественные конфликты в
цивилизованных странах решаются не виселицами и нагайками, не бойнями и репрессалиями,
но корректными запросами в парламентах и дискуссиями...
Соколов заметил, что "мастеровой" снова иронически заулыбался, и почувствовал в нем
союзника по внутреннему настроению и отношению к горячим и идеалистическим речам
молодежи. Соколов удивился этому обстоятельству, поскольку молодой человек был примерно
такого же возраста, как и все остальные, но явно проявлял значительно больше политической и
общественной зрелости, не вступая в пустые словопрения.
Гриша продолжал распинаться:
- Двадцатый век, как я уже сказал, будет веком реформ, мирных реформ и дискуссий.
Только через столкновение мнений возникнет истина и человеческий гений реконструирует
общество. Бернштейн и Каутский, но не Маркс и Энгельс - гении современности...
При этих словах многие выразили свое недоумение и неприятие тезиса, но Гриша
продолжал:
- Скоро и в нашем обществе процветут демократические идеи, они, как птицы, пересекут
все границы и облагородят крестьянина и жандарма, придворного и купца. Скоро не будут
нужны ни "ваше благородие", ни козыряние, будут отменены позорные надписи на воротах
парков "Собакам и нижним чинам вход воспрещен!" - все люди станут братья!
- Как, сами собой? - иронически бросил "мастеровой" в океан пафоса Гриши камень
сомнения.
Григорий осекся, как будто из него выпустили воздух.
Он не смог ничего ответить, но тем не менее был награжден аплодисментами
значительной части молодежи.
- Экие они все утописты, - проворчал "мастеровой" в сторону Соколова, также признав
в нем серьезного человека, которого не сбить с панталыку красивой фразой.
Словно оправдывая его слова, речь стал держать Саша.
- Товарищи! - обратился он ко всем. - Я поясню, хотя у нас сегодня и не приготовлено
тезисов... Мировые отношения так запутались, что правительства всех стран сочли за благо
вооружиться. Войны теперь, я
...Закладка в соц.сетях
