Жанр: История
Вместе с Россией 1. Негромкий выстрел
...не нужно лично передать ему одного
агента, которого лучше использовать прямо в Вене, а то наша организация слишком разрослась.
- Решайте, Млада! Если есть опасность провала, то лучше не рисковать, - продолжал
настаивать Соколов. Какое-то смутное беспокойство за судьбу товарища закралось в его
сознание, и он решил про себя предотвратить эту встречу...
Прогуливаясь вдоль балюстрады Пиаццале Микеланджело, словно влюбленные,
разведчики условились о различных приемах телеграфной связи, об условных знаках на
конвертах, способах наклейки почтовых марок особым образом, который служил одновременно
кодом. Соколов передал Яроушек адреса в Брюсселе и Антверпене, которыми следовало
пользоваться для пересылки сообщений в Варшаву, откуда они будут немедленно, с
фельдъегерем, направлены в Петербург...
Они начали прощаться, когда к вечерней службе в церкви Сан-Миниато потянулась
цепочка прихожан и ударил колокол. Ему ответил другой, внизу, во Флоренции. Третий - в
Фьезолевском монастыре - еле докатился до них серебряным отзвуком.
Млада легко поднялась в коляску извозчика, который подвернулся на площади, с
ненатуральной веселостью помахала Соколову рукой и отправилась навстречу своей судьбе.
У Соколова защемило сердце. Он всегда с тоской расставался со своими товарищами.
Каждый раз они возвращались в пасть льва, готовую сомкнуться в любую минуту.
Уныло бил колокол Сан-Миниато. Праздник разведчика кончился. Начиналась будничная
работа. Сначала доставить в целости микропленки и записать точно все устные сообщения.
Затем расшифровать донесения. Проанализировать, рассортировать по папкам. Нанести на
карты. Обобщить, доложить Монкевицу, а затем начальнику Генерального штаба Жилинскому.
Если прикажут - самому царю.
...Солнце зашло за горы, и Флоренция погрузилась в синюю тень. Колокол Сан-Миниато
призывал на молитву. В церкви грянул орган. Осколки его звуков рассыпались в пропасти над
Флоренцией.
27. Петербург, январь 1913 года
Редкий по красоте зимний день сиял над Петербургом, когда Соколов, возвратясь через
Берлин и Варшаву в Петроград, оставил свой чемодан дома, наскоро поцеловал тетушку,
переехавшую к нему править хозяйством после смерти мужа-чиновника, и на том же извозчике
поспешил на Дворцовую площадь, в Главное управление Генерального штаба. Сугробы снега
обрамляли прекрасную площадь. В лазурное небо возносилась Александрийская колонна,
торжественный, словно алтарь, высился Зимний дворец, геометрически четко простиралась в
противоположном от него конце площади арка Генерального штаба.
Соколов взошел в боковой подъезд, где располагался отдел генерал-квартирмейстера
Данилова, коему было подчинено и разведывательное отделение, мимо бронзовой статуи Петра
I и обрамляющих ее мраморных досок с перечнем побед российской армии поднялся на третий
этаж. Здесь в особой, изолированной и непосредственно соприкасавшейся с кабинетом
Данилова комнате размещались начальник отделения Монкевиц, его помощник Энкель и
подполковник Марков, исполнявший техническую работу по делопроизводству.
Монкевиц самолично сидел за пишущей машинкой, что означало его работу над особенно
секретной и ответственной бумагой, каковые он составлял и перепечатывал собственноручно.
Полковник Оскар Карлович Энкель, сын какого-то важного финского барина в Гельсингфорсе и
потому чрезвычайно надменный и презрительно относящийся к русским, что он, кстати, почти
не скрывал, занят был начертанием карты. Стол Маркова пустовал.
- Наконец-то, наконец-то! - провозгласил Монкевиц, оторвавшись от своей машинки и
поднявшись со стула. - "Из дальних странствий возвратясь, какой-то дворянин, а может быть,
и князь...", - произнес он свою любимую присказку, протягивая руку.
Энкель тоже сделал вид, будто очень рад благополучному возвращению товарища из
негласной командировки, таящей серьезные опасности и осложнения в случае провала. Он тоже
поднялся над своей картой, когда Соколов подошел пожать ему руку.
Монкевиц отодвинул пишущую машинку в сторону, демонстрируя готовность
немедленно и подробно выслушать Соколова.
- Низкий поклон вам велел передать полковник Батюшин, - начал Алексей Алексеевич,
присаживаясь на стул возле стола начальника отделения. - Я останавливался в Варшаве на
пару дней, чтобы обменяться новейшими данными с разведпунктом округа.
- Очень правильно вы сделали, - развел свои глаза в разные стороны Монкевиц. - Как
там идут дела у наших коллег? Батюшин все так же засылает агентуру в Германию и
Австро-Венгрию массами, берет, так сказать, числом, а не умением агентов? -
поинтересовался генерал, перефразируя изречение Суворова.
- Да, это его метод, и, видимо, он действует очень успешно, если немцы и австрийцы
панически боятся Батюшина вместе с его "стекольщиками"; "точильщиками" и другими
бродячими соглядатаями. Его негласная сеть доставляет множество фактических данных,
которые просеивают Терехов и Лебедев. Иногда они находят прямо-таки жемчужные зерна...
- Варшава часто присылает ценную информацию, - согласился Монкевиц и перешел к
существу командировки Соколова. - А как ваши успехи? Все ли удалось выполнить, как
задумывалось?
- Почти все, господин генерал, - отрапортовал Соколов. Монкевиц снова блеснул в
разные стороны своими глазами, так что было неясно, одобряет или сомневается он в успехе
своего сотрудника. - Доложите кратко, а потом пойдем к Данилову, - предложил он. Энкель
обратился снова к своей карте, но Соколов заметил, что карандаши в его руке заскользили по
листу гораздо медленнее, чем прежде.
Соколов недолюбливал Оскара Карловича Энкеля за презрительное отношение к России
вообще, ее неграмотности и нищете, отсутствию комфорта и горькому пьянству населения.
Шведские и финские порядки, чистоту, трезвость и всеобщую грамотность низших сословий
тот считал идеалом современного ведения государственных дел. Своих симпатий к Германии
он не открывал, но они иногда проявлялись, когда Монкевиц или Данилов после особенно
напряженных работ устраивали для разрядки нервной системы, как говаривал генерал,
холостяцкие пирушки старших офицеров в каком-нибудь модном ресторане. Будучи предельно
собранным и трезвым на этих обедах, переходящих в ужины, Энкель все же иногда пьянел и,
бледный от алкоголя, начинал говорить только по-немецки или шведски, восхваляя железную
дисциплину, установленную Бисмарком в Германской империи.
- Бисмарк надел узду на германских рабочих, они не посмеют устроить таких
беспорядков, какие способны развязать русские холопы на улицах, когда казаки не
помогают, - бубнил Энкель под конец вечеринки, проявляя в рассуждениях недюжинные
знания экономической жизни - стоимость акций и размеры падения курсов во время крупных
забастовок.
Иногда полковник Энкель игрывал в карты в доме купца первой гильдии Мануса, где
собиралось высшее финансовое общество Петербурга, и после таких вечеров в суждениях
Энкеля звучали отголоски мнений этих тузов по "рабочему" вопросу. На чьей стороне были
симпатии Энкеля, гадать не приходилось. Соколов, которого редкие встречи с другом юности
- социал-демократом, успели уже в некоторых чертах просветить относительно
экономических отношений в мире, недолюбливал ретрограда Энкеля.
Сейчас Алексей, нарочито приглушив голос, так, чтобы не слышно было Энкелю в его
отдаленном углу большой комнаты, начал докладывать Монкевицу результаты своей поездки.
- Встреча со связной группы Стечишина прошла хорошо. "А-17" передал, как всегда,
исключительно ценную информацию. "Градецкий" и "доктор Блох" прислали с тем же связным
политические обзоры. Два других агента - "Икс-8" из Генерального штаба в Вене и
"Альпинист" - командир бригады в Тироле, на этот раз дали весьма добротные копии
документов, в том числе германских... Наблюдения за собой не обнаружил. Вот краткий отчет,
писанный мною в Варшаве и в купе поезда. - Соколов положил перед Монкевицем толстый
блокнот. - Что касается авиации, то в Италии она получила неплохое развитие. Аэропланы
"Бреда" заслуживают всяческой похвалы, я раздобыл их тактико-технические данные... -
Несколько листков легло рядом с блокнотом.
- Очень хорошо, Алексей Алексеевич! Хочу вам сообщить, в свою очередь, что по
телеграфной шифровке от "А-17" - материалы вы найдете в своем делопроизводстве - мы
собирались арестовать в Варшаве Генерального штаба полковника Лайкова за передачу
австрийскому агенту копии нашего мобилизационного плана. Господин Лайков, к сожалению,
покончил с собой прямо перед арестом. Так что ваша венско-пражская группа опять
отличилась! Поздравляю!.. Сколько вам надо времени расшифровать микропленки
привезенных донесений группы Стечишина?
- День-два, если нет других срочных поручений...
- Постарайтесь к завтрашнему утру. Все это настолько важно, что я хотел бы доложить28. Петербург, январь 1913 года
С удовольствием готовясь отправиться на ужин и партию в винт к Манусу, Энкель не
знал, что в том же особняке за несколько часов до съезда вечерних гостей обедал с хозяином
его старый знакомец Альтшиллер и что этой встрече он и обязан приглашением на
Таврическую. После добротной семейной трапезы в обществе супруги хозяина и его детей,
после чинного и пустого разговора за столом, во время которого каждый из присутствующих
пытался демонстрировать начитанность и тонкий художественный вкус, глава семьи и его гость
удалились в библиотеку.
Прихлебывая душистый ароматный мокка, выдыхая клубы сигарного дыма, дельцы,
утопая в недрах кожаных кресел, повели неторопливый обстоятельный разговор. Они обсудили
биржевые курсы в Петербурге и Москве, обменялись мнениями о пользе тесных контактов с
германскими страховыми обществами и банками, вспомнили о русском займе, который
финансовый агент Российского императорского правительства, парижский банкир Артур
Рафалович распространял как раз в эти самые дни во Франции.
Собеседники коснулись и победы Балканской славянской коалиции над Турцией, проявив
понимание тайных прогерманских пружин, дававших о себе знать в Болгарии при дворе царя
Бориса. Эти силы были приведены в действие из Берлина и вызвали после окончания военных
действий немедленное обострение отношений между бывшими союзниками - победителями
Турции.
Наконец разговор приблизился именно к тому предмету, ради которого Альтшиллер
прибыл к Манусу.
- Любезный Игнатий Перфильевич! - обратился гость к хозяину, улучив, по его
мнению, подходящий момент. - Позвольте мне обратиться к вам как к одному из столпов
дружбы между германской и российской промышленностью, лицу, непосредственно
заинтересованному в тесном слиянии капиталов предпринимателей Российской и Германской
империй. Его величество Вильгельм хорошо знает ваш вклад в укрепление позиций германских
владельцев в России, в овладении русской промышленностью и финансами...
Манус самодовольно улыбался, слушая льстивые речи Альтшиллера. Австро-венгерский
подданный, известный в Петрограде как представитель германских банковских кругов, а
некоторым наиболее близким своим друзьям и единомышленникам как крупный агент, если и
не резидент германской и австрийской разведок, продолжал обольщать хозяина, подводя
Мануса к нужному для его доверителей выводу.
- Лишь тесное сотрудничество Германии и России способно установить в Европе такой
порядок, какой позволит развернуться во всем блеске способностей нам, финансистам,
приведет к гармонии общественных потребностей и прогрессу культуры... - излагал свои
любимые мысли Альтшиллер. - И, наоборот, столкновение германских и русских интересов в
братоубийственной войне двух крупнейших и прочнейших монархий может вызвать революции
и другие неисчислимые беды для власть и собственность имущих. Поражение кайзера будет
означать торжество германской социал-демократии и приход ее к власти. Крах самодержавия в
России настолько потрясет весь континент, что способен вызвать мятежи и бунты не только в
этой империи, но и сопредельных...
Манус с интересом смотрел на собеседника, ожидая продолжения речей, которые
счастливо совпадали с его собственными мыслями. Видя такое участие, Алтьшиллер
продолжал, все более вдохновляясь:
- Между тем самоуверенность русских в грядущей победе над Германией и
Австро-Венгрией все более и более поражает. Как стало известно в Берлине, эту уверенность
очень подогревает то обстоятельство, что российский Генеральный штаб от своей агентуры
неплохо знает германские и австрийские силы, их планы и возможности. Если бы удалось
лишить русских этой уверенности, на некоторое время прикрыть им глаза своего рода повязкой
незнания, то его величество кайзер мог бы более спокойно и уверенно развивать экономические
отношения между Германией и Россией. Разумеется, он не забыл бы человека, оказавшего
столь важную услугу империи, и щедро вознаградил бы его...
- Бросьте крутить, Александр Оскарович! - прищурив глаза, вдруг резко и
повелительно произнес Манус. - Со мной как с деловым человеком вы можете говорить без
всяких экзерсисов и уверток. Что вам, короче, надо от меня и сколько Вильгельм Второй может
заплатить за это? Только учтите, что я не какой-то мелкий шпион и плату требую не в рублях
или марках, а в более весомых материях. То есть мне надо влияние и пакеты акций в солидных
предприятиях, освобождение товаров и зерна, которые мои российские товарищества продают в
Германию, от германских пошлин и кое-что еще, чем может располагать его германское
величество...
- Бог с вами, Игнатий Перфильевич! - перепугался Альтшиллер. - Я и не думал вас
оскорблять недоверием... Если вы так хотите, я выскажу вам напрямую пожелания германского
императора. Его величество хотел бы знать тех лиц, кто предает его самого и его державного
родственника Франца-Иосифа, снабжая Генеральный штаб России секретными документами из
Берлина и Вены. Особенно важно знать источники русских в Вене, поскольку именно оттуда
происходит большая утечка военных и политических секретов Срединных держав. В Берлине
считают, что информаторами России, судя по тому, чем располагает Генеральный штаб на
Дворцовой площади и что он докладывает Николаю II, могут быть какие-то
высокопоставленные офицеры или даже деятели на правительственном уровне...
- Неужели наши солдафоны оказались столь расторопными? - удивился Манус. -
Никогда бы не подумал!
- Что вы, Игнатий Перфильевич! - заверил его Альтшиллер. - Я давно занимаюсь... -
Он замялся, ища приличный синоним слова "шпионаж" и не находя его сразу. - М-мм...
изучением русской армии и просто поражен, как быстро эта армия оправилась от поражения в
русско-японской войне, как скоро сделала кое-какие выводы... Если бы не известная апатия в
ее руководстве... как бы это выразиться поделикатней...
- Скажите лучше, если бы не старые дураки генералы и первый из них - ваш друг
Владимир Александрович Сухомлинов, который только и живет, что своим "очаровательным
демоном" - Екатериной Викторовной! - резко выпалил Манус.
- Согласен с вами, что мой друг Владимир Александрович не отдается целиком работе,
как это было бы пристойно столь высокому государственному деятелю, а стремится побольше
времени побыть со своей очаровательной молодой женой, потакая всем ее капризам. Но вы
несправедливы, говоря, что он дурак. Его превосходительство достаточно умен для того, чтобы
быть в неплохих отношениях с Вильгельмом Вторым и симпатизировать улучшению
отношений с Германией в ущерб Англии и Франции. Однако, как говорится, ближе к дельцу...
Хотелось бы обратить ваше внимание, дражайший Игнатий Перфильевич, на некоторые
подозрения, имеющиеся у его величества Вильгельма в адрес офицеров армии Франца-Иосифа,
в жилах коих течет славянская кровь, - чехов, поляков, словаков, русинов и других. Видимо,
следовало бы изучить прежде всего именно эту категорию русских друзей. Ведь ни один
истинно германский офицер не согласится торговать тайнами своей империи...
- Ай, бросьте, Александр! - снова перебил его хозяин дома. - За приличные деньги
любой германский офицер продаст вам не только тайны, но всю свою родню с потрохами! Дело
только в цене.
- А как ваш "ручной" Генерального штаба полковник, которого я часто вижу у вас за
ломберным столиком? - поинтересовался Альтшиллер, подходя к главной цели своего
визита. - Есть ли у него доступ к таким сведениям, которые нужны в Берлине? Ведь он служит
в отделе генерал-квартирмейстера, сиречь занимается разведкой...
Манус задумался. Он размышлял о том, стоит ли подвергать опасности свое знакомство с
Энкелем, давая ему задание разузнать источник утечки секретов из Вены и Берлина, но жажда
получить новые привилегии в торговле с Германией из рук самого кайзера пересилила
осторожность.
- Хорошо, я поговорю с ним сегодня вечером, если он придет на партию винта, - сказал
Манус и потянулся к черному эбонитовому ящику телефонного аппарата новейшей
конструкции. Он попросил телефонистку соединить его с Генеральным штабом и повел с
полковником Энкелем тот самый разговор, который случайно услышал Соколов.
Когда банкир повесил трубку на высокую медную вилку аппарата, Альтшиллер снова
настойчиво стал поворачивать разговор на использование связей с Энкелем в интересах
кайзера.
- А что за тип этот ваш полковник? - поинтересовался Александр. - Надежны ли
сведения, им доставляемые? Не заподозрит ли из разговоров с вами о сотрудничестве с
германской разведкой?
- Не беспокойтесь, - самодовольно отозвался Манус, - он у меня давно на золотом
крючке. Оскар Карлович, говоря о своем богатстве, ссылается, разумеется, не на мою щедрость,
которая его сделала материально независимым, а на капиталы своего папаши, который служит
в Гельсингфорсе в канцелярии генерал-губернатора, занимая там какой-то важный пост. Энкель
- типичный швед: презирает Россию, но побаивается ее мощи. Поэтому он сделает все, чтобы
ослабить эту империю. Ха-ха-ха! Предателей Австро-Венгрии и Германии будет вынюхивать
предатель России, а мы от оного получим прибыль...
Подобная ситуация весьма насмешила купца первой гильдии. Смех долго колыхал его
грузное тело.
29. Петербург, январь 1913 года
Когда Соколов после доклада Монкевицу вернулся домой, тетушка подала ему поднос с
письмами и визитными карточками, пришедшими, пока он был в отлучке. Среди них был
конверт городской почты с письмом тайной советницы Шумаковой. Советница напоминала, что
она была когда-то очень дружна с покойной матерью Соколова, сообщала, что по четвергам у
нее собирается общество молодежи, что они решили ставить любительским спектаклем
"Разбойников" Шиллера и просили бы его, Соколова, как знатока германских стран и
немецкого языка в особенности помочь им советом.
Соколов показал это письмо тетушке. Мария Алексеевна, старая жительница Петербурга,
хотя никуда не выходила, но знала преотлично весь столичный свет и все так называемое
"культурное общество".
- Сходи, Алешенька, развейся, - сказала тетушка. - Никакие там не "Разбойники", а
дочь-невеста и другие барышни, которым женихов надобно. Матушку твою, царство ей
небесное, Шумакова любила, а батюшке, братцу моему Алексей Алексеевичу, даже протекцию
когда-то составила. Познакомишься там с интеллигентами - как это теперь называют - может
быть, и не умрешь от скуки... На угощенье не особенно надейся - будут мятные пряники,
мармелад, варенье, пастила - вроде бы русские лакомства, а на самом деле для экономии -
эдак у самовара дешевле посидеть, чем балы да пиры устраивать...
Алексей решил пойти. Извозчик с лошадкой, запряженной в легкие горбатые санки, живо
доставил его к дому на Пушкинской улице, где квартировала тайная советница. Соколов,
погрешив против петербургских обычаев, диктовавших светским людям опоздание на час,
почти не задержался. Но, когда он вступил в прихожую на третьем этаже высокого каменного
доходного дома, все вешалки были уже заняты гимназическими пальто и фуражками,
девичьими шубками на вате и дешевом меху, студенческими тужурками. Из гостиной, похожей
по размерам на зал, несся нестройный хор молодых голосов. Гости располагались группками
вокруг рояля и двух столов на простых, крытых ситцем диванах и креслах, на стульях или
просто у подоконника. Гостиная была освещена, как, по-видимому, и вся квартира,
керосиновыми лампами, зажженными по случаю "четверга" в большом количестве.
Когда Соколов появился, советница, дама рослая и полная, но, несмотря на свои объемы,
исключительно энергичная, пошла ему навстречу из-за рояля, где она собиралась
аккомпанировать певцу в толстовке, похожему на молодого Толстого, что на портрете работы
Крамского. Соколов представился. При его появлении, свежего, гладко выбритого, в
вицмундире и со шпагой, все разом замолкли и обратились лицами к нему. Соколов
почувствовал себя неловко, но советница пришла ему на помощь:
- Не знакомьтесь сразу со всеми - это долго и грохота стульями будет много. За
разговором вокруг самовара всех и узнаете! А сейчас пошли чай пить - самовар поспел, Таня
уже чай заварила...
Вошли в столовую. Советница представила Соколова дочери, сидевшей у самовара и
наполнявшей разнокалиберные стаканы и чашки.
- А мы и не думали, что вы откликнетесь на нашу просьбу, - обвела Таня жестом своих
друзей и подруг. - Ведь вы в таких чинах, а вот приехали помочь молодежи...
Вокруг стола уже задорно шумели гости, резко сдвигая стулья, передавая чай, обсуждая
сравнительные достоинства пастилы и мармелада. Соколов сразу не охватил взглядом всех
гостей, но, оборотясь от хозяйки к столу, чтобы занять место, с удивлением увидел подле
свободного стула ту самую пепельную головку, которая так восхитила его во время
конноспортивных состязаний в манеже. Оказалось, что это была лучшая подруга Татьяны -
Анастасия. Она только что вышла из комнаты Татьяны. Простая гладкая прическа с пучком
волос сзади, правильные черты лица с чуть вздернутым носиком, ясные умные серо-голубые
глаза, спокойная манера общения с людьми, сдержанная улыбка и скромное, но ладное платье
- все создавало образ незаурядной, обаятельной личности.
Соколов почувствовал себя как на крыльях, ему только неудобно было все время
поворачиваться к соседке, чтобы еще и еще любоваться ею, говорить с ней.
Стаси, как она представилась Алексею Алексеевичу, вспоминая конный праздник, где она
видела этого военного в другом, красивом гусарском мундире, на прекрасном золотистом коне,
буквально перелетающем самые трудные препятствия, глядела на Соколова с восхищением.
- А почему вы теперь в другой форме? - спросила она его.
- В конкур-иппике я выступал за свой прежний полк - литовских гусар, из коего вышел
в Академию Генерального штаба, - полушепотом, чтобы не привлекать внимания других
соседей по столу, объяснил Соколов. Только теперь Стаси заметила на борту его простого
вицмундира значок академии - серебряный двуглавый орел в обрамлении венка из лавровых
листьев. По женской простоте она решила, что это орден, но Соколов с присущей военным
дотошностью объяснил ей значение символа.
От всех своих объяснений Соколов засмущался и замолчал. Он сам не заметил, как перед
ним очутился большой кусок французской булки, намазанный густо желтым сливочным
маслом, и дымящийся стакан крепкого чая.
- Вы ешьте, - предложила Стаси, - и не стесняйтесь, тут все свои - Варя, Лена, Вера,
Гриша, Костя, Володя, Саша... - показывала она глазами барышень и молодых людей.
Сквозь общий гам прорезался чей-то звонкий голос и попал в паузу, когда все вдруг
умолкли:
- Ну вот, наконец есть между нами и представитель машины насилия - полковник, и мы
можем с ним обсудить важную тему: какова должна быть армия, ежели она народная?
Кто-то счел постановку вопроса бестактной и смущенно хихикнул; кто-то бросил:
"Молодец, Саша!", но оратора перебили с другого конца стола:
- Позвольте, товарищи, князь Кропоткин считает, что армии вообще не должно быть
никакой!
Говоривший о машине насилия был студент, одетый с нарочитой небрежностью в синюю
косоворотку, поверх которой мешковато сидела студенческая тужурка, почти проношенная на
локтях, а о Кропоткине вспомнил бледный высокий студент-технолог с бородкой, росшей
прямо из кадыка.
С мальчишеским жаром их перебил гимназист, который воскликнул недоуменно:
- Как никакой армии не должно быть? А стало быть, не будет и юнкерских училищ?!
Все засмеялись, потому что обнаружилось, что гимназист метит в юнкерское училище.
Молодой человек лет двадцати шести, по виду помощник присяжного поверенного или
мелкий служащий банка, возмутился:
- Ну и хватил, Федя! Подай ему юнкерское училище!.. И это в двадцатом веке, когда все
завоевательные войны давно отгремели!
- Теперь война немыслима! Народ не тот, он не пойдет на войну братоубийственную!
Мы, пацифисты, раскроем ему на это глаза, и солдаты останутся в казармах! - подтвердил
студент-технолог.
Соколов с интересом слушал молодежь.
- Помилуйте, а для чего же все вооружаются?! - возопил вдруг молчавший до сих пор
Гриша, студенческий сюртук которого был сшит у отличного портного, а когда он размахивал
руками от возбуждения, полы распахивались, демонстрируя белую шелковую подкладку.
"Ага, это представитель того самого богатого студенчества, коих называют
"белоподкладочниками" и терпеть не могут в студенческих коммунах", - подумал Соколов, а
белоподкладочник между тем продолжал:
- Пушки, накопленные в избыточном количестве, сами начнут стрелять, вооруженный
мир не может долго продолжаться, иначе Европа просто разорится!..
- Коллеги, товарищи! - сказала Таня умоляюще. - Вы как на сходке: беспорядок,
крики с мест... никто не слушает ораторов, а норовит высказать только свое мнение. Ведь мы
пригласили к нам специалиста, представителя армии, чтобы расспросить его, задать ему
вопросы, а галдим и не слушаем, что он скажет!..
"Так вот, оказывается, какие барышни-невесты здесь собираются по четвергам", - с
веселой иронией подумал Соколов и приготовился участвовать в диспуте, использовав весь
накопленный в академии багаж знаний по военной истории.
- Давайте приступим, - продолжала призывать Тат
...Закладка в соц.сетях
