Жанр: История
Вместе с Россией 1. Негромкий выстрел
...ия с ее друзьями, а главное -
под влиянием всей предвоенной обстановки и его собственного понимания справедливости,
правды жизни постепенно трансформировались. Его взгляд на мир очищался от казенного
верноподданнического патриотизма, воспитанного казармой и залом офицерского собрания,
сдвигался в сторону смутного понимания забот и тревог простого люда, сочувствия
бедственному положению рабочих и крестьянских масс, созревших для новой революции,
которая обещала быть еще более широкой и всеохватывающей, чем в 1905 году.
Любовь к Анастасии, долгие беседы во время прогулок по набережным Невы, по
проспектам "Северной Пальмиры", чистота и одухотворенность Стаси повернули по-новому
его восприятие духовной жизни. Старательный и работящий офицер, отдававший себя целиком
военной службе два десятка лет, вдруг увидел, что его родина богата такими гигантами мысли,
как Горький, как недавно умершие Чехов, Толстой. С помощью Стаси он узнал, что в
Петербурге полным-полны не только залы офицерских собраний или кафешантаны, но залы
консерватории и филармонии, популярны выставки и картинные галереи, кипят споры
художников группы "Мир искусства" и футуристов, происходят студенческие сходки, бурлят
рабочие марксистские кружки.
Иногда Соколов приглашал Анастасию в свой старый мир, который все больше и больше
отдалялся и от него самого. Он звал ее на "семейные" вечера в офицерское собрание или на
балет в Мариинский театр, где в сезон почти ежевечерне собирался "весь Петербург".
...В тот день, когда в столицу пришло известие о провале одного из агентов полковника,
ничего не подозревавший еще Соколов собрался с Анастасией в балет. Это было одно из
последних представлений перед закрытием сезона. На извозчике они прибыли к театру в тот
момент, когда владельцы лож еще не приехали, а гвардейская молодежь и остальные
завсегдатаи партера уже собрались в креслах перед закрытым занавесом и судачили о своих
делах.
Сбросив на руки знакомого капельдинера плащ, бережно сняв пальто с плеч Стаси,
Алексей Алексеевич, придерживая свою спутницу под локоток, проследовал по мягкому ковру
к купленным креслам и сначала усадил Стаси. Затем он, отвечая на поклоны знакомых
офицеров, дружно уставившихся восторженными глазами на его спутницу, прошел к барьеру
оркестра и положил на красный бархат свою фуражку в пеструю вереницу других военных
фуражек и киверов.
Видя всеобщий интерес к девушке, он даже пожалел, что неписаные правила запрещают
ему, старшему офицеру Генерального штаба, брать места в театре дальше восьмого ряда
партера. Уже поднялся занавес, уже гирлянды воздушных фей порхали от кулисы до кулисы,
уже корифейки, точно громадные белые розы, опрокинутые вниз, согласно исполнили танец, а
знакомые и незнакомые Соколову офицеры, оборотясь спиной к сцене, выказывали Анастасии
знаки восхищения и живейшее одобрение вкуса полковника.
Делая вид, что ему все это безразлично, и внутренне сгорая от стыда, Соколов независимо
принялся разглядывать ложи. В одной из них он углядел старого друга Роопа, делавшего ему
пригласительные знаки в то время, покуда его жена разглядывала Соколова и его спутницу в
бинокль, приветствуя их веером в поднятой левой рукой.
- Пойдемте, Стаси, к моим друзьям! - предложил Соколов.
- А мой туалет их не шокирует? - показала Анастасия на свое скромное платье.
- Что вы, на вас королевское одеяние, - улыбнулся Алексей своей спутнице. Они еле
дождались смены картины, чтобы выскользнуть из партера в ложу.
Соколов представил Стаси жене Роопа, холеной петербургской красавице. Он с
удивлением отметил, как сразу поблекло обаяние признанной салонной чаровницы рядом с
безыскусной красотой Анастасии. Молодой гостье подвинули кресло поближе к хозяйке ложи,
и они скоро кашли общий язык, обсуждая достоинства музыки и хореографии Петипа.
Изящная музыка, легкокрылый танец балерин, еле слышный стук пуантов о подмостки,
красивые изгибы рук и талий - все это так мало походило на ту настоящую жизнь, которую
Соколов узнал за минувший год.
Здесь уходили в какой-то далекий страшный сон прокопченные фабрики, на которых по
двенадцать часов гнули спину мастеровые, сырые ночлежки в тумане человеческих испарений,
трактиры и харчевни, где грелся кипятком и насыщался вареной требухой трудовой люд,
черные рабочие казармы, где ни днем ни ночью не пустовало ни одного места на нарах: пока
работала одна смена фабричных, другая спала на тех же самых местах, чтобы двойной платой
еще больше увеличить прибыли хозяина...
Танцы, музыка, сладкие созвучия скрипок и труб, медовый яд женских улыбок,
великолепный, ни с чем не сравнимый петербургский балет, - все это отодвигало в мнимое
небытие настоящую, суровую и лихую жизнь трудового люда, создающего для немногих
богачей немыслимую роскошь.
Социальные контрасты российской столицы стали словно лучами света во мраке
проясняться Соколову. Он сам изумился своему прозрению, наблюдая с высоты ложи фальшь
светских улыбок и мишуру блестящих мундиров, яркую россыпь бриллиантовых искр на
оголенных плечах, собравшихся в бельэтаже и партере театралок.
Упал занавес, в зале сразу стало светло. Внизу еще ярче засверкали золотом и серебром
погоны офицеров, аксельбанты штабных, эполеты генералов, белые колеты кавалергардов,
зеленые с красным мундиры гвардейской пехоты, красные, обшитые вдоль борта широким
позументом конной гвардии. Дамы в вечерних открытых платьях своими большими
прическами, сиянием драгоценных камней и нежной розовостью кожи смягчали четкую
резкость мундиров и фраков.
Соколов, пребывая в двойственных чувствах, только вознамерился завязать ничего не
значащий разговор с Роопом, как отворилась дверь ложи и, сопровождаемый его знакомым
капельдинером, появился дежурный адъютант Генерального штаба.
- Ваше превосходительство! Разрешите обратиться к господину полковнику, -
обратился он к генералу Роопу.
- Прошу, корнет!
- Господин полковник, его превосходительство генерал Монкевиц просит вас
немедленно прибыть в отделение... Мотор ждет у подъезда... Честь имею!..
Корнет откланялся дамам, щелкнул каблуками перед офицерами и вышел из ложи. Рооп и
его жена принялись уговаривать Анастасию остаться до конца спектакля, но девушка решила
уйти вместе с Алексеем. Соколов снова поразился, как много такта было у Стаси, с каким
гордым достоинством и свободой держалась она в обществе светских львов, какими были, без
сомнения, командир гвардейского кавалерийского полка и его высокородная спутница жизни.
"Вот тебе и русские разночинцы! - думал с восхищением Алексей, сопровождая Стаси
по крытой красным ковром парадной лестнице Мариинского театра. - Ни в каких
обстоятельствах в грязь лицом не ударят!.."
Он машинально отдал честь гвардейцам, стоявшим, как обычно, на карауле подле входа в
царскую ложу, хотя она и была пуста, подошел к выходу, где уже стоял капельдинер с их
платьем. Внимание Соколова снова переключилось на что-то очень серьезное, происшедшее в
его делопроизводстве. Он не думал, что это связано с внезапно разразившейся войной
где-нибудь на Балканах, поскольку тогда были бы вызваны из театра и другие офицеры,
знакомые ему, хотя бы шапочно, по Генеральному штабу. Он мысленно перебирал слабые
звенья в своих группах, но никак не мог и подумать, что таким звеном окажется
профессиональный разведчик, ловкий, изворотливый Редль.
46. Петербург, май 1913 года
Мотор быстро преодолел расстояние, отделявшее блеск и музыку Мариинского театра от
суровой строгости Генерального штаба. Соколов попрощался с Анастасией, которую шофер
повез на Васильевский остров, и окунулся в новые заботы.
- Я уже не чаял вас сегодня найти, - сказал после приветствия Николай Августович.
Его косые глаза враз оба уставились на Соколова, что означало чрезвычайно серьезный
характер сообщения, которое он приготовился сделать своему подчиненному. - Читайте
телеграмму из Праги. Мне ее любезно передал Сазонов...
Соколов впился в текст шифровки - его бросало то в жар, то в холод.
- Ну что-с? - расстроенно проскрипел Монкевиц. - Надо спасать положение... Я
отправил Энкеля в Варшаву, к Батюшину скорректировать наши действия. - Генерал
задумчиво пожевал губами и после тягостного молчания продолжил: - Уже вызваны ваши
младшие делопроизводители, которые ведут Вену и Прагу. Один из них - капитан Терехов -
пошел за папкой с личным делом Редля. Надо посмотреть прежде всего, что там у нас есть,
может быть, яснее станут причины провала, и можно будет предугадать его последствия.
Соколов не проронил ни слова. Монкевиц достал папиросу, тщательно раскурил ее,
стрельнул левым глазом в Соколова:
- Хотите кофе? Нам, наверное, придется работать всю ночь - завтра поутру мы должны
отправить указания в Вену и Прагу.
Корнета отослали в ближайшую кондитерскую с собственным термосом генерала.
Соколов уселся поудобнее за столом отсутствующего Энкеля. Вместе с ординарцем
генерала вошел делопроизводитель, принес толстую серую папку, на обложке которой под
тисненным золотом двуглавым орлом и грифом "совершенно секретно" красовалось
обозначение агента "А-17".
В русской военной разведке того времени конспиративные навыки были весьма развиты,
и уже давно здесь было вменено в правило, что даже высокое начальство не должно знать
подлинные имена агентов. По всем документам, в том числе и финансовым, они проходили
строго под кодовыми обозначениями, а их фамилии и адреса хранились на особом учете в
особом сейфе, куда не имел права заглядывать ни сам Монкевиц, ни тем более другие офицеры
отделения ниже его рангом. Настоящее имя агента знал, разумеется, только тот
делопроизводитель, который вел с ним переписку, назначал встречи, получал информацию. Но
даже он вел все бумаги на той же кодовой основе, чтобы, упаси бог, никто чужой,
злонамеренно заглянув в толстые папки, не смог узнать подлинных людей и наделать им вреда.
Терехов подал папку генералу, Монкевиц уставился в бумаги.
- Вы встречались с ним лично? - задал Николай Августович вопрос Соколову, не
отрываясь от бумаг.
- Только один раз, года три назад, ваше превосходительство, - ответствовал Алексей
Алексеевич.
- Давайте, полковник, сегодня без официальностей, - предложил Монкевиц, и Соколов
понял, что генерал хочет всерьез, а не формально, обсудить провал этого чеха, сделать выводы
для других негласных сотрудников в Австро-Венгрии, а может быть, и вообще всей агентуры в
Срединных державах. Так же, не отрываясь от бумаг, Монкевиц предложил сесть на свободный
стул капитану Терехову.
- Итак, давайте начнем набрасывать доклад генерал-квартирмейстеру, который,
очевидно, пойдет дальше, на высочайшее имя, с характеристики нашего несчастного Редля. Вот
здесь написано, в его личном деле, следующее: "Человек лукавый, замкнутый,
сосредоточенный, работоспособный. Склад ума мелочный. Вся наружность слащавая. Речь
сладкая, мягкая, угодливая. Движения рассчитанные, медленные. Более хитер и фальшив,
нежели умен и талантлив. Циник. Женолюбив, любит повеселиться..." Хм, хм, - пожевал
губами генерал, раздумывая над прочитанным. - Характеристика не из лучших... А что за
грязные намеки делают австрийские контрразведчики теперь в его адрес? Здесь нет следа тех
страшных пороков, в которых его обвиняют в Вене... Как вы думаете, Алексей Алексеевич?!
- Несомненно, что австрийцы готовы всю грязь, все мыслимые пороки приписать теперь
Альфреду, - подтвердил сомнения генерала Соколов. - Ведь он нанес им громадный ущерб...
- На самом деле громадный или здесь они тоже передергивают карты?
- Точнее будет сказать так: ущерб, нанесенный Центральным державам Редлем, велик,
но он своей смертью снял подозрения о других высших офицеров австро-венгерского Генштаба
и армии, которые регулярно снабжают нас не менее ценной информацией... Вы помните,
Николай Августович, Марченко в бытность его военным агентом в Вене ходатайствовал о
награждении двух особ, оказавших ценные услуги славянству...
- Да, да! - откликнулся Монкевиц, обладавший, как и все разведчики, развитой
памятью. - Это были, кажется, адъютант военного министра Австро-Венгрии майор
Клингспор и поручик 27-й дивизии Квойко?
- Не только они. Полковник Гавличек, начальник оперативного отдела венского
Генерального штаба, ряд других офицеров и высших чиновников... Видимо, надо им сообщить
через Стечишина, чтобы впредь до особого уведомления они не выходили на связь с нами.
Только в случаях самых чрезвычайных...
- Вы правы, следует снова вызвать, вероятно, в Швейцарию... связника группы
Стечишина. Надо передать связнику четкие инструкции, как вести себя всем нашим негласным
сотрудникам, кои работают со Стечишиным... Но мы с вами отвлеклись от самого Редля. Как
вы полагаете, он мог во время допроса, который неизбежно последовал после разоблачения,
открыть имена и указать местопребывание господ из группы Филимона?
- Исключить совершенно подобного афронта нельзя, - раздумывая, медленно
проговорил Соколов. - Но сомневаюсь, чтобы Альфред успел это сделать во время короткого
суда, который, по всей видимости, был учинен над ним в гостинице...
За окнами кабинета прозрачный сумрак белой ночи придавал разговору Монкевица и
Соколова какой-то мистический, нереальный колорит. В огромном здании все давно было тихо,
только заунывный бой курантов Петропавловской крепости раз в четверть часа достигал
венецианских окон Генерального штаба.
Вдруг тишину прорезал резкий телефонный звонок. Монкевиц снял трубку с высокого
рычага, затем с удивлением отнял рожок от уха, посмотрел на него, приложил снова, спросил:
- Сергей Дмитриевич! Это вы?! И еще не спите? Слушаю, слушаю! - прикрыв рожок
микрофона ладонью, он сообщил шепотом Соколову: - Это Сазонов! Он докладывал дело
государю!
Монкевиц внимательно слушал, что пищал на другом конце провода министр
иностранных дел Российской империи. Его лицо недоуменно вытягивалось, а глаза начинали
косить еще больше.
- Мерси, Сергей Дмитриевич! Очень признателен вам, что сочли возможным разыскать
меня и сообщить реакцию двора! Желаю вам покойной ночи! - Монкевиц осторожно положил
трубку на рычаг и не замедлил передать смысл разговора Соколову:
- Сазонов был сегодня в Царском Селе. Предлог был другой, но Сергея Дмитриевича
интересовало это дело в первую голову... Государь рассержен, не желает ничего слышать про
провал в Вене... Все дело усугубляют его августейшие родственники... Великие князья
каким-то образом узнали о происшествии в Вене и теперь выражают недовольство
неджентльменским поведением российского Генерального штаба...
Соколов возмутился при этих словах Монкевица и невежливо прервал генерала:
- Может быть, их высочества отдадут приказ генерал-квартирмейстеру, чтобы мы
прекратили агентурную разведку немцев и австрийцев? Или они полагают, что надежные
сведения о врагах России мы должны получать только из бульварных газет?! - Гнев Алексея
Алексеевича, начинавшего в последние дни приходить к мыслям о бесплодности самодержавия,
о необходимости перемен в России, все более и более возбуждался от этого яркого примера
эгоистичности и глупости царской фамилии, всех ее бестолковых, слабовольных бездельников,
стоящих у кормила правления.
Монкевиц не стал вдаваться в обсуждение высочайшего неудовольствия. Выражением
лица он дал понять Соколову, что отнюдь не одобряет крамольных высказываний в адрес
царствующего дома. Алексей Алексеевич понял, что его состояние глухой обиды за Россию не
найдет отклика у генерала.
Монкевиц между тем по-своему переживал сообщение, сделанное ему Сазоновым. Он
замолчал, и только глаза его двигались - каждый по своей орбите.
После некоторого раздумья Монкевиц закрыл папку с надписью "А-17".
- Алексей Алексеевич! Коли не нужно доклада на высочайшее имя по делу Редля, так
стоит ли нам сейчас огород городить, не зная всех обстоятельств?! Давайте-ка набросайте
небольшую докладную записку на имя генерал-квартирмейстера Данилова по существу
известных нам сейчас фактов, укажите, что подробный анализ с учетом открывающихся
данных ведется, агентурные связи предупреждены о необходимости соблюдать двойную
осторожность и собирайте себе для размышлений все донесения и прессу по этому делу...
- Слушаюсь, ваше превосходительство! - суховато отозвался Соколов. - Когда
прикажете доложить подробный обзор?
- Давайте, голубчик, - не замечая официальности тона полковника, продолжил
Монкевиц, - вернемся к этому делу всерьез через пару месяцев, когда придут из Вены и Праги
отчеты дипломатов, донесения секретных агентов...
Генерал аккуратно сложил листки документов, торчащих из папки, закрыл ее, завязал
тесемочки и вручил капитану, который за всю ночь не проронил ни слова. Он жестом дал
понять офицеру, что его присутствие здесь больше не необходимо. Терехов откланялся и
покинул кабинет начальника отделения.
Монкевиц встал, опустил жалюзи своего шведского письменного стола-конторки,
тщательно запер их, пояснил:
- Когда я по утрам прихожу пораньше, меня не покидает чувство, словно кто-то смотрел
мои бумаги... А у вас с нервами все в порядке, Алексей Алексеевич?
Соколов горько улыбнулся:
- С нервами, кажется, все хорошо! А вот на сердце камень ложится, когда подумаешь,
что вся наша работа проходит впустую и не интересует ни главнокомандующего, ни военного
министра...
- Полноте, Алексей Алексеевич! Вы с усталости заговорили языком присяжных думских
ораторов! Это они без конца провозглашают конец России с трибуны Государственной думы,
ставят палки в колеса нашей военной машине. Мы, солдаты, должны служить царю без
раздумий, - скаламбурил Монкевиц. Ему самому очень понравилось созвучие "дума" -
"без-раз-думий", и он повторил каламбур: - Именно без разных думий служить Николаю
Александровичу Романову...
- А я предпочитаю служить России! - вырвалось у Соколова.
47. Вена, июнь - август 1913 года
Летом политическая жизнь австро-венгерских столиц - Вены, Будапешта, Праги -
кипела и бурлила как никогда ранее. Забыв про летнее раздолье отпусков, политики, военные,
журналисты и общественные деятели сталкивались в жарких спорах, посвященных "делу
полковника Редля". Наследник престола Франц-Фердинанд пребывал вместе со всей своей
кликой в состоянии постоянного возмущения и раздражения. Вскоре эрцгерцогу представился
случай выразить свое крайнее неудовольствие начальнику Эвиденцбюро. В июле наследник
престола и его военная канцелярия проводили в районе чешского города Табор, того самого,
где столетия назад чешские борцы сражались против объединенной католической реакции и
неметчины, большие маневры армии и ландвера. По старой традиции "вывозил" на эти
маневры группу иностранных военных агентов, аккредитованных в Вене, начальник
Эвиденцбюро.
Эрцгерцогу как командующему маневрами военные атташе должны были нанести
групповой визит по окончании учений. Представлял военных дипломатов Францу-Фердинанду
в помещичьем доме, служившем временной резиденцией наследника, полковник Урбанский
фон Остромиец.
Чудесным вечером на ровном газоне перед замком выстроился ряд военных атташе.
Эрцгерцог с адъютантом обходили строй, пожимая руки, расточая любезные улыбки,
высказывая каждому несколько вежливых слов. Прежде на подобных церемониях
Франц-Фердинанд бывал отменно любезен и с Урбанским. Теперь же, после "дела Редля",
главнокомандующий постоянно выражал ледяное пренебрежение начальнику Эвиденцбюро.
Презрев элементарный такт, он даже не подал руки и не сказал ни единого слова начальнику
разведывательного отдела Генерального штаба. Все это произвело на иностранных военных
атташе впечатление тщательно продуманного оскорбления в адрес полковника Урбанского, о
чем, разумеется, они и не замедлили донести в свои органы военной разведки. В Большом
Генеральном штабе Вильгельма Гогенцоллерна сделали вывод, что наследник престола
союзной монархии, к сожалению, крайне не умен и упрям, а во всех остальных генеральных
штабах, начиная от турецкого и кончая испанским, что бестактность эрцгерцога
противопоставляет его армии, которой будет нелегко с подобным главнокомандующим во
время войны...
А вскоре новый случай дал пищу раздражению Франца-Фердинанда, доставив повод
отомстить так ненавидимому им Урбанскому. Это случилось в те дни, когда гимназист купил
на аукционе пресловутый фотоаппарат с заряженной в него пластинкой.
Умерить припадок гнева наследника не могли ни начальник Генерального штаба, ни
военный министр, ни военная прокуратура - все было напрасно. Через несколько часов после
того, как стало известно об этой находке, в Вену уже была передана из Конопиште телеграмма
наследника, в которой он требовал "судебного следствия и строжайшего наказания виновных".
Аудиторы фон Майербах и доктор Дакупил, продолжавшие все лето расследование в Праге,
были немедленно разжалованы и сосланы в штрафные гарнизоны. Бешенство
Франца-Фердинанда привело к тому, что в один из дней конца 1913 года в кабинете Урбанского
в Эвиденцбюро прозвучал обычный условный звонок, которым Конрад фон Гетцендорф
вызывал к себе полковника для доклада важных бумаг. На этот раз Урбанский нашел обычно
любезного генерала в состоянии крайнего возбуждения. С первых же слов он заявил
полковнику, что должен ознакомить его с приказом эрцгерцога.
Стоя, держа лист дрожащей рукой, Конрад зачитал этот документ:
- "Я пришел к непреклонному убеждению, что энергия и умственная работоспособность
полковника фон Урбанского в такой степени ослабели, что об его активном использовании в
дальнейшем не может быть и речи. Поэтому предлагаю уволить Урбанского в отставку.
Эрцгерцог Франц-Фердинанд".
Генерал Конрад снял пенсне, запотевшее почему-то, протер его и, водрузив снова на нос,
сказал:
- Генеральный штаб и армия возражают против такого решения наследника. Мы не
можем допустить, чтобы заслуженный офицер был уволен от службы, которой посвятил свои
лучшие годы. Мы обсуждали ваше дело с эрцгерцогом Карлом. Его высочество сказал мне:
"Конрад! Вам, наверное, небезразлично, будут ли у вас на кокарде инициалы Ф.-И.
(Франц-Иосиф), или В.II. (Вильгельм II)...! Да, да! Мы, Габсбурги, ясно отдаем себе отчет в
том, что наш трон стоит на очень шатком фундаменте и что единственная наша опора - армия!
Если в армии поколеблется доверие к трону, к династии, то нам колец! А все эти акты
произвола, которые наследник позволяет себе по отношению к армии и к господину фон
Остромиец, - они-то и способны подорвать доверие армии к престолу! Мужайтесь, милый
Урбанский!"
Генерал умолк, он и так сказал слишком много. Полковник решил все-таки подчеркнуть,
что он также знает о существовании разных партий при дворе и был бы премного благодарен
тем силам, которые противодействуют наследнику.
- Ваше превосходительство, - начал он, - мне говорили о том, что в Шенбрунне есть
течение, которое полагает, что наследник не годится для роли...
- Офицеру не следует осуждать членов семьи императора! - веско прервал его
генерал. - Пока наследник волей божьей наш главнокомандующий, мы будем верны присяге!
Урбанский с удивлением посмотрел на своего начальника, который сам только что
позволил себе критически отозваться о Франце-Фердинанде, но понял, что за внешней
суровостью тона Конрада фон Гетцендорфа скрывается его уверенность в том, что удастся
похоронить под сукно приказ наследника, удаляющий от службы одного из членов всемогущей
при венском дворе касты генштабистов. Так оно и получилось.
Когда на следующий день полковник Урбанский явился во дворец к начальнику военной
канцелярии его величества Франца-Иосифа барону Больфрасу за предписаниями, тот встретил
его словами:
- Милый Урбанский! Вы, вероятно, стащили серебряную ложку со стола его высочества,
раз он так сердит на вас?! Он же хочет выгнать вас в два счета из армии...
Расстроенный полковник изложил царедворцу всю историю с Редлем, где он чувствовал
себя героем, а свое Эвиденцбюро - великолепнейшим аппаратом, которому одному
принадлежит честь и вся заслуга в разоблачении русского агента.
Генерал Больфрас даже всплеснул руками, услышав печальную повесть полковника. А
затем начальник канцелярии категорически заявил, что ни за что не будет представлять
императору акт эрцгерцога об увольнении Урбанского.
- Ведь его величество так хорошо вас знает, так любит, милый полковник! - заявил
генерал. - Он вас помнит со времен аннексии Боснии и Герцеговины, когда вы были
назначены военным советником в реформированную македонскую жандармерию. Ведь именно
вы, насколько я помню, лично изложили императору возможные последствия этой акции в
отношении славянских народов. Что говорить! Пока вы служите начальником Эвиденцбюро,
нам удалось выслать двух русских военных агентов и наконец разоблачить Редля! Нет! Нет!
Никаких отставок! Его величество захочет обязательно узнать причину отставки, а что я могу
доложить? Если сказать ему всю правду, то есть что это акт возмутительного произвола со
стороны наследника, то при натянутости отношений между его величеством и его высочеством
это, несомненно, вызовет конфликт между ними! Но мы не можем подвергать слабое здоровье
императора опасности, которая, безусловно, вытекает из возможного нервного потрясения!..
- Ваше превосходительство! Всегда был и остаюсь ваш покорный слуга! - только и мог
вымолвить благодарственно Урбанский в ответ на гневную филиппику генерала Больфраса в
адрес зарвавшегося наследника. Начальник Эвиденцбюро понял, что дух военной касты и здесь
стоит на его стороне.
...К рождеству 1913 года полковник Урбанский фон Остромиец был удостоен
императором знака высокого военного ордена Леопольда, который не всегда получали даже
генералы императорской и королевской армии и почти никогда - полковники. В начале
следующего, 1914 года ему сообщили, что он представлен к производству в генералы и вскоре
получит под командование бригаду альпийских стрелков - одну из самых привилегированных
частей австро-венгерской армии.
Наследник древнего престола Габсбургов - эрцгерцог Франц-Фердинанд - был снова
посрамлен своим
...Закладка в соц.сетях
