Жанр: История
Вместе с Россией 1. Негромкий выстрел
...щать, а просто переменил ее.
- Я тоже согласен с мнением председателя совета и прошу разрешения послать
телеграммы генералам Иванову и Скалону, что мобилизации проводить не следует, - сказал
Сухомлинов.
На антресолях прозвучал легчайший, почти неслышный вздох облегчения, словно это
было дуновение ветерка. Все невольно подняли глаза туда, где тень сгущалась под темным
потолком, но ни одного движения не донеслось более оттуда.
Царь, не вставая, ответил военному министру: "Конечно!", а затем поднялся, показывая,
что совещание заканчивается. Все встали. Подавая руку сначала Коковцеву, Николай ласково
сказал ему:
- Вы можете быть совсем довольны таким решением, а я им больше вашего.
После этого он оборотился к Сухомлинову:
- И вы должны быть очень благодарны Владимиру Николаевичу, так как спокойно
можете ехать за границу.
Когда вышли в приемную, где уже никого из мимолетных посетителей не было,
министры, не смущаясь присутствием офицеров, проявили свою озадаченность последними
словами императора. Коковцев тут же спросил Сухомлинова, о каком его отъезде упомянул
государь.
Снова общее удивление вспыхнуло, как и в начале совещания. Как будто не замечая
ничего, Сухомлинов самым естественным и спокойным тоном ответствовал: "Моя жена за
границей, и я хочу поехать на несколько дней навестить ее".
- Владимир Александрович! Каким же образом вы, предполагая мобилизацию, - с
нажимом начал Коковцев, - могли решиться на отъезд, да еще и за границу?!
- Что за беда, - без тени смущения ответил военный министр, - мобилизацию ведь я
буду проводить не своими руками, а пока все распоряжения приводятся в исполнение, я всегда
успел бы вернуться в Петербург. Я и не предполагал отсутствовать более двух-трех недель, -
успокаивал он расстроенных его легкомыслием государственных деятелей.
Сазонов не смог сдержать своего возмущения. Не стесняясь присутствием офицеров -
подчиненных Сухомлинова, он обратился к нему с резкими словами:
- Неужели вы не понимаете, куда вы чуть не завели Россию?! Вам совсем не стыдно
играть судьбою государя и своей родины! Неужели ваша совесть не подсказывает вам, что, не
решись государь позвать нас сегодня и не дай он нам возможность поправить то, что вы чуть не
наделали, ваше легкомыслие было бы уже непоправимо?! А вы тем временем даже собирались
уезжать за границу!
Сухомлинов оглядел своего нового оппонента ясными детскими глазами и пролепетал:
- А кто же, как не я, предложил его величеству собрать вас сегодня на совещание после
Большого приема? Если бы я не нашел это нужным, мобилизация была бы уже начата, и в этом
не было бы никакой беды; все равно войны нам не миновать, и нам выгоднее начать ее раньше.
Государь и я верим в нашу славную армию. Неготовность ее к войне - заблуждение разных
штатских людей, а мы знаем, что из войны выйдет только одно хорошее для нас...
К спорящим подошел Воейков и, перебив Сухомлинова, пригласил министров отобедать
во дворце. Из вежливости он обратился с тем же к Монкевицу с его спутником, но оба
пережили такие неприятные минуты, что дружно отказались.
- Тогда, если хотите, господа, - предложил Воейков. - в вашем распоряжении у
подъезда ландо, которое доставит вас в Петербург...
Воейков небрежно протянул Монкевицу и Соколову твердую ладонь рубаки-кавалериста
и повернулся на каблуках к своему столу.
Тот же самый скороход повел гостей в гардеробную по коридорам, где несли службу
лейб-гусары.
...Тяжелые серые тучи дышали холодом, грозили вот-вот пролиться дождем. Соколов,
проводив Монкевица до ландо, попрощался с генералом и решил немного пройтись пешком,
дабы привести в порядок мысли, широко разбежавшиеся после совещания у царя. Он двинулся
в сторону казарм конногренадеров, где у Роопа была служебная квартира.
20. Царское Село, ноябрь 1912 года
Вечер еще только начинался, когда Соколов и Рооп вошли под своды громадного и
неуютного Белого зала офицерского собрания лейб-гусарского его величества полка.
Электричество светило вполсилы в огромных золоченых люстрах, вокруг круглых закусочных
столов, уставленных снедью и водками различных настоев и цветов, почти все места были
свободны. Только несколько офицеров-гусар неторопливо начинали свой ужин, который
должен был перейти вскорости в полковой праздник.
Громоздкое, витиеватой архитектуры здание офицерского собрания было построено
совсем недавно по личному распоряжению государя. Николай II, будучи наследником престола,
командовал эскадроном в этом гусарском полку и особенно любил бывать здесь теперь не
только в дни полкового праздника, но и в будни. Именно по этой причине великий князь
Николай Николаевич, бывший командиром полка во время службы в нем племянника, а теперь
высочайшим шефом лейб-гусар, никогда не занимал в собрании председательского места,
ожидая в любую минуту появления государя.
Старого гвардейца Роопа и его друга, про которого уже были наслышаны в кавалерийских
кругах из-за его блестящей победы в весеннем конкур-иппике, горячо приветствовали старшие
офицеры полка, вышедшие специально для этого из бильярдной. Старик артельщик, хорошо
знакомый с привычками гусар, появился как из-под земли с золотым подносом, уставленным
серебряными чарочками. Первую, как всегда, выпили за здоровье государя, повернувшись
лицом к его портрету, писанному в форме лейб-гусар. Закусили грибками отменного засола, и
Рооп представил своего друга, благоразумно не уточняя род работы Соколова в Генштабе.
Родовитые дворяне, составлявшие цвет офицерства полков конной гвардии, воспитанные
в традициях рыцарского благородства и стерильных понятий о чести офицера, могли бы и не
понять деликатного характера нынешней профессии Соколова и осудили бы его, несмотря на
то, что сами с издевкой и презрением отзывались о немцах и австрияках.
Зала быстро наполнялась офицерами. Большинство из них были, как и Соколов, в
парадной форме, поскольку как раз в этом месяце на долю полка выпало нести дворцовую
службу. В люстрах дали полный свет, гусары стали занимать места за длинным столом, с
шумом и весельем переговариваясь и приветствуя сослуживцев. Стол офицерской артели
лейб-гусар производил на гостя, видевшего его в первый раз, незабываемое впечатление. Он
был уставлен от края до края шеренгой серебряных кубков, ваз, блюд, кувшинов и других
уникальных произведений ювелиров, завоеванных офицерами в виде призов на скачках, в
стрелковых состязаниях или дарственных полку состоятельными его запасниками. Здесь
существовал обычай: новоиспеченному гвардейскому офицеру вносить стоимость своего
прибора из серебра, который заказывался с выгравированным его именем ювелирной фирме
Фаберже. Свыше трехсот таких именных приборов лежали у белоснежных фарфоровых тарелок
с шифром полка. Серебро и фарфор блестели в ярком свете электричества так, что глаза
ломило. Командир полка Воейков появился после всех из боковой двери, окинул быстрым
взглядом собравшихся в зале и с большим достоинством занял место во главе стола, по правую
руку от председательского кресла, украшенного царским вензелем.
В зал вошел хор трубачей под командой капельмейстера, одетого в отличие от гусар в
мундир чиновника военного ведомства и не считавшегося никем в гвардии собратом-офицером.
По знаку дирижера хор грянул увертюру "Славься, славься!" из оперы Глинки "Жизнь за царя",
и гусары встали в едином порыве. Снова, но уже все вместе, провозгласили здравицу
императору, и зазвенели шпорами и орденами, поворачиваясь к портрету самодержца. Как
почетных гостей и представителей родственных по оружию полков Роопа и Соколова посадили
поблизости от командира, в отдалении от полковой молодежи, где веселье было более
искренним и непосредственным.
Второй тост подняли так же по традиции за наследника цесаревича.
Осушив свою чарку, Рооп наклонился к своему другу и проговорил ему прямо в ухо,
чтобы было слышно даже через нестройное, но громкое "ура!":
- Если бы болезнь наследника уменьшалась в обратной пропорции к выпитому здесь за
его здоровье, то гемофилия Алексея испарилась бы в один миг!
Многоголосый шум неожиданно прервал резкий аккорд трубачей. В зал входил государь.
Завсегдатай офицерского собрания лейб-гусар, Николай Александрович, разумеется, не мог не
прийти сюда в день полкового праздника. Его сопровождал великий князь Николай
Николаевич. Лукавый был, как и царь, в парадной форме лейб-гусар и уже несколько навеселе.
Артельщики быстро поменяли маленькие водочные стопки на более емкую посудину для
шампанского, внесли в серебряных жбанах со льдом бутылки этого любимого царем и гусарами
напитка. Не обмолвясь ни с кем ни словом, царь встал у председательского места и молча
поднял стакан с шипучим вином. Он осушил его одним духом и так же молча сел на свое место.
Лукавый последовал его примеру, только свою склянку с шампанским опрокинул еще быстрее,
чем царь.
Веселье в высочайшем присутствии поначалу перестало клеиться. Хор трубачей уже не
мог развлечь господ офицеров, и Воейков скомандовал призвать песенников. Праздник
продолжался по традиционному ритуалу.
Стройным шагом в зал вошли песенники. То были и рядовые гусары, и усачи
унтер-офицеры, и два-три новобранца, отличившихся в казарме своими ладными голосами так,
что их сразу же допустили перед светлые очи батюшки-царя и господ офицеров. Грянула
полковая песня.
Соколов с интересом оглядывал собравшихся за столом, надеясь найти знакомые лица. Он
представлял себе, что служба в лейб-гвардии гусарском полку, стоявшем в самой
императорской резиденции - Царском Селе, требовала от офицеров не столько обширных
знаний кавалерийской тактики и стратегии, организаторских и командирских талантов, сколько
большого состояния. Про офицеров первых гвардейских полков вся остальная армия хорошо
знала, что своего жалованья они никогда не видят - оно все идет в полковую офицерскую
артель, на букеты императрице и великим княжнам по случаю их именин, на подарки
пасхальные и рождественские государю, на пособия старослужащим или вышедшим в отставку
унтер-офицерам, на постройку церкви, на жетоны уходящим из полка офицерам и
многое-многое другое. Служба в гвардии не давала офицеру ничего, кроме славы, знакомства с
сильными мира сего и возможности обделывать в полковых собраниях миллионные дела с
бывшими сослуживцами, составляющими высший класс общества, сливки торговли и
промышленности. Знакомый со многими лейб-гусарами по совместным кавалерийским
маневрам или учебе в академии, Соколов почти не увидел за столом знакомых лиц. Многие из
его коллег покинули полк, не выдержав разорительной службы, а иные, наоборот, сделали на
своих гвардейских знакомствах капитал и ушли в отставку, дабы приумножать его без помех от
строевых забот и ответственности.
Полковая песня закончилась, стали петь эскадронные. Песенники, пропустив по стопочке
поднесенной офицерами водки, затянули песню первого эскадрона "Ты слышишь, товарищ,
тревогу трубят!".
Под шум начинавших веселеть голосов старый петербуржец и гвардеец Рооп просвещал
своего друга-провинциала по части историй, которыми славились лейб-гусары. Для начала он
обратил внимание Соколова на Лукавого, место которого за столом было самым почетным
после председательского - слева от царя. Долговязый и худой старик, чей взбалмошный
характер и пристрастие к алкоголю были ярко выражены в глазах и на лице, пропускал чарку за
чаркой, оставаясь, как это и подобает гусару на одном - довольно осмысленном еще - уровне
опьянения.
Полушепотом, дабы не обидеть хозяев, с гусарским темпераментом обсуждавших свои
дела, Рооп поведал Соколову:
- Разве теперь гусары пьют?! Это только невинные забавы по сравнению с тем, что было,
когда Лукавый командовал полком! Представь, Алеша, когда я служил в Царском Селе еще до
академии, то был свидетелем такого случая...
Рооп поудобнее откинулся на массивном стуле и вновь приблизил свое лицо к Соколову.
Говорил он полушепотом, иногда растягивая рот в любезной улыбке, когда ловил взгляд
кого-либо из собутыльников, поднимавших в этот момент стопку в его честь.
Пьянство лейб-гусар всегда носило в гвардейском корпусе легендарный характер.
Однажды весной, после больших майских маневров, Роопа пригласили на эскадронный
праздник в полковое собрание. Тогда этого пышного дворца еще не было, а был старинный
особняк. Пили три дня и три ночи подряд и допились до галлюцинаций. Роопа разморило много
раньше, чем молодцов-гусар, артельщики отнесли его куда-то в бельэтаж, и он забылся в
кошмарном сне. Пробудился он среди ночи от волчьего воя. Не сообразил сначала, думал, что в
лес попал. Потом выглянул в окно. Оказалось, что Лукавый и его бравые офицеры пришли в
такое состояние, что им стало казаться уже, что не люди они, а волки. Сбросив свои мундиры и
оставшись в чем мама родила, они скакали по улице, к счастью, в это время пустынной, а затем
присели, словно собаки, опершись на руки, словно передние лапы, подняли к луне свои пьяные
головы и завыли по-волчьи. Буфетчик, наверное, уже знал, что в таких случаях следует делать.
Он вынес на крыльцо большую серебряную лохань, налил ее то ли водкой, то ли шампанским, и
вся стая устремилась на четвереньках к тазу. Здесь компания принялась языками лакать вино,
визжа и кусаясь...
Соколов засмеялся и с сомнением покачал головой.
- Ну вот, не веришь, - с обидой протянул Рооп, - а все Царское Село знает про такие
попойки лейб-гусар.
Еще больше снизив голос, он прошептал, кивнув в сторону Лукавого:
- А то, что великого князя много раз снимали сильно запьяневшим и в голом виде с
крыши его собственного дома, это ты тоже не знаешь?!
- Про это я слыхал, - согласился Соколов, - у нас в Киеве рассказывали про его визит
во Францию, когда он, изрядно набравшись на приеме в его честь, отправился обозревать
Париж с Эйфелевой башни. Говорили, что он до ужаса напугал хозяев, когда вскарабкался на
флагшток, укрепленный на самой макушке башни, и исполнил на нем первый куплет гимна
"Боже, царя храни!"...
Снова грянул хор трубачей, соревнуясь о песенниками. Государь по-прежнему молча, ни
на кого не глядя, но вместе со всеми тянул шампанское. Великий князь что-то доказывал о
кавалерийских кунштюках своему визави Воейкову, застолье явно оживилось.
Невозмутимый, словно в начале вечера, Рооп продолжал излагать подоплеку многих
петербургских событий, связанных с собранием лейб-гусар.
- Ты видишь, Алеша, как упорно молчит его величество? Знай же, если ты сейчас
сможешь его разговорить и понравиться ему, то завтра же станешь свитским генералом и
получишь хорошую должность... Вот возьми нашего с тобой общего знакомца еще по Киеву -
генерала Жилинского. Старая лиса так вертела хвостом перед государем, что сейчас и попала в
случай. Уволили Федю Палицына от должности начальника Генерального штаба и сделали
Жилинского вместо него. Так же и Сухомлинов. Удивляюсь, почему его сегодня здесь не
видно, знает ведь, что полковой праздник у лейб-гусар, мог бы и прийти, тем более что любит
щеголять в гусарской форме. Наверное, его Екатерина Викторовна опять закапризничала... И
чего только не пропустишь, лишь бы угодить молодой жене, - съязвил Рооп в адрес военного
министра, которого явно недолюбливал.
Шум в зале еще больше усилился, и Соколов с изумлением увидел, как песенники
подняли на руки сразу трех офицеров и те один за другим принялись осушать наверху свои
бокалы шампанского и говорить друг другу речи. Слов, правда, было не разобрать из-за общего
разговора на громких тонах, возбужденных алкоголем, но зрелище было впечатляющим.
Наконец офицеры довольно прославили друг друга и свои эскадроны, прозвучала команда "на
ноги!", и песенникам поднесли их очередную чарку. Кое-кто из господ офицеров стал
перемещаться от стола в бильярдную, не смея до отхода из залы командира полка или особого
разрешения царя покинуть офицерское собрание.
21. Царское Село, ноябрь 1912 года
Веселье продолжалось. На гостей, в числе которых были Соколов и Рооп, никто уже не
обращал внимания. Они могли наговориться у стола всласть, наблюдая в то же время, как
медленно розовеет лицо государя, молча тянущего свое шампанское.
- Как твои успехи против австрийцев? - поинтересовался Рооп снова, как давеча в
приемной у Воейкова. - Есть ли контакт с моими бывшими венскими друзьями? Погоди,
погоди, не отвечай... Хочу сначала дать тебе пару советов по поводу ведения твоих дел в
Генштабе. Знай, Алеша, что здесь, в Петербурге, полно немецких благожелателей. Пуще глаза
берегись, чтобы тебя не затащили в салон графини Кляйнмихель. У старухи собираются по
пятницам государственные лица и дипломаты. Слово, сказанное там, с первой же почтой
становится известно императору Вильгельму. В равной степени берегись, - генерал свиты его
величества понизил голос до самого неслышного шепота, хотя в зале стоял такой гул, что через
него еле пробивался голос песенников, - берегись ссылаться на своих агентов в докладах
военному министру. Шифруй их как можешь, но упаси бог, если их настоящие имена
пронюхает пройдоха Альтшиллер или кто-нибудь другой, близкий к супруге министра...
- Не тот ли это мелкий лавочник, который втерся к Сухомлинову в доверие, когда наш
генерал служил в Киеве? - поинтересовался Соколов.
- Именно тот! Только теперь он уже пишет на своих визитных карточках, что он банкир
и фабрикант, а сам лезет к любому офицеру, у которого есть за душой хоть какой-нибудь
секрет.
- А куда смотрят жандармы?!
- Они смотрят в руку господина министра, а иногда - в ридикюль его красавицы
жены! - мрачно пошутил Рооп.
- Мне не грозит вращение в столь высоких сферах, - скромно отговорился Алексей,
однако снова, как и в начале дня, сделал для себя кое-какие выводы из доброжелательного
сообщения друга.
- Ты учти, учти, - глухим шепотом продолжал тот предостерегать Соколова от
подводных петербургских камней, - наша государыня регулярно переписывается со своей
родней в Гессене, а родня-то и доносит германскому Генеральному штабу через императора
Вильгельма все, что есть ценного со стратегической точки зрения в эпистолярных
произведениях царицы. Не удивляйся, но в перехваченных германских или австрийских
документах ты наверняка уже встречал упоминания о высокой особе, только не знал, что к
чему. Так вот, я тебе раскрою глаза кое на что. В придворных кругах приняты клички, почти
как в охранке... Ее называют "мама", а батюшку-царя - "папа". Это все к тому, чтобы ты
лучше ориентировался в том, что следует, а чего не следует говорить "папе", даже если он
специально спрашивает об этом, - уточнил Рооп. Он был уже немного пьян, поэтому с
совершенной легкостью изрекал такие вещи, которые можно было услышать лишь от очень
осведомленных людей из царского окружения. - ...Есть еще и "гневная" - так в царском
семействе называют вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Она терпеть не может
"Гессенскую муху", то бишь царицу, и всячески старается ей насолить. Тут не только
патология отношений между свекровью и снохой, но и чисто политические причины...
Соколов сделал весьма заинтересованное выражение лица, и Рооп с удовольствием
поведал интимную историю российского самодержца, который в последние годы своего
царствования жил в атмосфере родственных склок и семейных неурядиц. От этих домашних
скандалов Николай все чаще и чаще отключался в офицерском собрании лейб-гусар или других
царскосельских гвардейских полков при помощи зеленого змия и бесшабашного разгула.
- Николай Александрович, - время от времени предусмотрительно оглядываясь вокруг,
шептал Рооп, - женился позднее принятого для престолонаследников возраста. Ему было
двадцать шесть лет, когда в исключительных обстоятельствах, чуть ли не на другой день после
похорон отца, пришлось ему вести под венец невесту, принцессу гессен-дармштадтскую Алису,
внучку английской королевы Виктории. Принцесса, как ты помнишь, была уже известна при
русском дворе. Ее отец, великий герцог, к тому времени имел в Петербурге зятя в лице
великого князя Сергея, женатого на старшей сестре Алисы. Естественно, Алиса частенько
гостила у сестрицы, а старый герцог таил надежду, что она может претендовать на руку
Николая, который тогда не был наследником, поскольку был еще жив старший сын Александра
III - Георгий. Хотя Алиса тогда была очень красива и могла бы составить пару Николаю, его
мать Мария Федоровна, как настоящая датская хозяйка дома, имела всегда перевес в семейных
делах и расстроила сватовство. Алиса не понравилась ей, как мне передавали надежные люди,
своей холодностью и замкнутостью. К тому же Николай тогда был крайне увлечен одной
балериной, которую затем, вскоре после женитьбы, "передал" своему дяде - великому князю
Сергею Михайловичу...
- Постой, постой, - перебил друга Соколов. - Ты имеешь в виду Матильду
Кшесинскую? Но ведь мне говорили, что она обольстительница другого великого князя -
Андрея Владимировича.
- Тебе правильно говорили, - отозвался Рооп. - Проворная Матильда уже занята
третьим венценосным воздыхателем подряд, и все из семьи Романовых... Но вернемся к
истории Алисы. Она не солоно хлебавши вынуждена была после неудачного сватовства
вернуться в свой Дармштадт, туда, где владетельный дом ее родителей не пользовался хорошей
славой. Известно, например, что все дети герцога, ставшего тестем нашего императора,
отличались от остальной немецкой родни странным нравом.
Рооп и Соколов вновь осушили бокалы, которые тотчас наполнил артельщик, и, когда
бородатый унтер отошел на приличное расстояние, генерал продолжал:
- Нет сомненья, что молчаливая Алиса затаила в своем сердце обиду на ныне
вдовствующую императрицу. Представляешь, с каким торжеством она приняла новое
сватовство Николая, незадолго до смерти Александра III. Правда, сватовство носило уже
характер такого предложения, когда Алису брали за неимением лучших невест. Но она и не
раздумывала - согласие дала сразу. Еще бы, терять было нечего - безвестность и нищета
захудалого провинциального германского двора или миллионы и блеск русской императрицы...
- Да, да, я даже помню строки манифеста о женитьбе государя, - оживился Соколов. Он
с детства обладал уникальной памятью, и теперь ему не стоило никакого труда процитировать:
- "Посреди скорбного испытания, которое нам послано по неисповедимым судьбам
всевышнего, веруем со всем народом нашим, что душа возлюбленного родителя нашего в
селениях небесных благословила избранную по сердцу Его и нашему разделять с нами
верующею и любящею душою непрестанные заботы о благе и преуспеянии нашего отечества".
Аминь! - добавил от себя Соколов и уточнил: - 21 октября 1894 года.
- Браво, полковник! У тебя опасная память! - удивился генерал. - Что же касательно
манифеста, то он был, видит бог, не совсем грамотным и весьма казенным. А Алиса, войдя в
дом Романовых, начала с того, что весьма непочтительно стала обращаться с вдовствующей
императрицей. Превратившись в Александру Федоровну после крещения в православие, Алиса
принялась бороться за влияние на царя с его матерью - Марией Федоровной... Конечно,
Мария Федоровна ей спуску не дает, а вместе с ней и все ее придворные...
Соколов слушал своего старого друга с величайшим изумлением. Он помнил его
дисциплинированным, исполнительным офицером, верным слугой царю-батюшке и опорой
трона в бытность его командиром гусарского полка в Белой Церкви, блестящим штабным
офицером Киевского военного округа, военным агентом в Вене, весьма корректно
исполнявшим свои обязанности и вступавшим в деловые контакты даже с заграничными
филерами охранного отделения, если это требовалось обстановкой или доставляло какую-либо
оригинальную информацию. А здесь, в присутствии царя, под неистово звучавшие здравицы в
честь императора и его родни, под верноподданнический рев пьяных голосов, старавшихся
перекричать друг друга в провозглашении славы царю, генерал гвардии изрекал мысли, каких
нельзя было прочитать в самом крамольном листке. Видимо, в душе друга, уже много лет
наблюдавшего изнутри весь этот прогнивший придворный мир, так горько накипело, видимо,
он нагляделся таких возмутительных бесчестий и недомыслия, мрачной глупости и
политического мотовства, что не мог уже более сдерживаться и под видом введения Алексея в
курс петербургской жизни решил излить всю накипевшую горечь.
Сам Соколов пока не мог еще с той же степенью критичности относиться к столь высоким
сферам. Несмотря на определенные сдвиги в сознании, происшедшие у него под влиянием
видимых ему неурядиц и главным образом в результате бесед с большевиком-инженером,
Алексей все еще оставался простодушным слугой царствующего дома, на верность коему
приносил присягу. Он пока не сомневался в божественном происхождении самодержавия, был
готов отдать жизнь за государя императора, и все подобные беседе с Роопом разговоры
вызывали у него двойственное чувство - с одной стороны, горькое понимание растленности и
порочности придворной верхушки, а с другой - щемящее желание защитить честь
батюшки-царя и достоинство матушки-царицы. Ему хотелось и прервать излияния Роопа, и
слушать его дольше и дольше, испытывая при этом почти физическую тоску. К счастью для
него, Роопа отвлекли на минуту соседи по столу, а когда он вновь повернулся к Соколову,
старший артельщик вызвал всеобщий восторг и внимание тем, что принес большой жбан для
варения гусарской жженки.
С весельем и прибаутками наполняли гусары сосуд коньяком, шампанским, специями,
разжигали спиртовку. Погасло электричество. Лишь несколько свечей на весь зал и синий
пламень жженки освещали смуглые усатые лица гусар, отблеск огня играл в глазах бородатых
песенников и трубачей. Офицеры хором запели песню Дениса Давыдова, поэта и гусара,
прославленного партизана Отечественной войны:
Где друзья минувших лет,
Где гусары коренные?
Председатели бесед,
Собутыльники седые!..
Там, где пелось о Жомини, гусары, сидевшие вкруг Роопа и Соколова, известных здесь
тем, что оба кончали Академию Генерального штаба, кою основал генерал Жоми
...Закладка в соц.сетях
