Жанр: История
Византийская тьма
...т выбрать другое было несколько
затруднительным. Гостей множество - надеть ради этого придворную далматику из
парчи? Но принц официально еще не реабилитирован, следовательно, нет у него никаких
чинов, а самовольничать в этом деле, значит, давать новый повод к новым кривотолкам.
Пожалуйста, выбирайте, ваше высочество: стола - белое льняное платье без всяких
украшений; палла, похожее на женское платье длиннополое, с богатой вышивкой по
кайме; гиматий, летний балахон спортивного типа, хорош для домашних приемов и малых
выходов...
По утрам в гардеробной у принца собиралось нечто вроде современной пятиминутки
или планерки - определялись всем дела на весь день, сам принц тоже мог получить себе
задание. И сейчас присутствовали кроме прочих Цинциллук, его главный домоправитель,
Дасиот, заведующий гардеробом. Между прочим, все они соответствовали таким же
чинам в царском дворце, только не имели пышных титулов римского происхождения. Но
были готовы полностью перенять всю власть и при престоле и таким образом являлись,
опять же выражаясь нашей терминологией, теневым кабинетом оппозиции.
Из них только Каллах не принимал участия в разговоре, он глядел на клепсидру -
водяные часы, ожидая, когда истекут последние капли в стеклянном цилиндре и надо
будет его перевернуть и ударить в гонг - полдень!
- Эй, ребята, ребята! - встревожился Андроник, тоже глядя на часы. - Сейчас
ударит полдень, все они хлынут в триклиний, гости, а мы еще не готовы. Пожалуй, надену
вот это простое, льняное белое. Они все шикарно облачены в золото и серебро, а принц
будет в простом, как песня!
Все захлопали удачному выражению сюзерена. Пока он одевается, мы несколько
слов скажем по поводу выражения "ребята". Даже при особе Александра Македонского
были эти самые "ребята" - этеры, синэтайры, близкие соратники, компаньоны, один из
них, Дамокл, как известно, и на троне царском посидел, другие стали диадохами при
разделе монархии... Так что чему ж удивляться, если Андроник, во всем следовавший
классическим образцам, своих ближних, которые таскались за ним по всем походам и
ссылкам, называл просто - ребята?
- А это кто там в саду возле Исаака рыжего длинный такой и с головой как огурец?
- спросил принц, переодеваясь.
- Это Андроник Ангел, ваш тезка и троюродный братец, разве вы не узнали?
Прибыл со вчерашним конвоем.
- О, святой Георгий, это же действительно он. Вот кого не ожидал я здесь
встретить. Знать, у Ксении-Марии и ее красавчика протосеваста дела плохи, раз такие
ангелы к нам слетаются. А это кто рядом с ним, такой благостный и глазками
помаргивает?
- Это его новый нотарий Никита Акоминат, брат того писателя, знаете, который
теперь архиепископ в Афинах. Он историк, говорят, что пишет хронику.
- Что ж, он действительно ученый человек? И тут в разговор вмешался нотарий
принца диакон Евматий.
- Ничего особенного. Я с ним учился вместе в философской школе во Студитах.
Так, способности ниже среднего. Сухарь!
- Ого-го! - засмеялся принц, с ним все синэтеры. - Евматий наш ревнует! Значит,
он действительно чем-то интересен, этот Никита.
Уже одевшись и бросая взгляд на себя в зеркало, принц спросил Цинциллука:
- Так сколько ты, великий управляющий и великий транжира, сегодня сажаешь со
мною персон? Сто двадцать обедающих? Уму непостижимо! И мы еще не вылетели в
трубу? Вчера ко мне целая депутация приходила от округа Филарица, жалуются -
господин Цинциллук вконец разорил, продовольствие начисто выгребает... Правда, за
деньги, но это же по казенной, не по рыночной цене!
Цинциллук поднял плечи, возвел глаза.
- А наш Каллах, - продолжал принц, - меня все убеждает, пора в столицу да пора
в столицу. Я его остепеняю: подождем, мол, да повременим. А эти высокородные из
столицы, они меня просто вынудят уехать. Не хочу разорять из-за них население и
кормить мне гостей нечем. Еле на леопарда хватает, - засмеялся он.
И, выходя уже из гардеробной, сказал богатырю Пупаке, который всегда обретался
где-нибудь у выхода:
- После кормления, хе-хе-хе, гостей будь у меня к кормлению леопарда. Ты мне
нужен по одному делу.
Мы опускаем описание обеда, он, как и все византийские обеды, был отменно
пышен, отменно сытен и отменно скучен, у нас с вами еще представится возможность
побывать на этих обедах. После того как трапеза окончилась, все отправились в
отведенные им жилища - отдыхать, а трудолюбивый Андроник облачился в легкую
охотничью тунику - кормить любимца.
Пупака ожидал принца неподалеку от обиталища зверя. Он даже на обед не пошел,
истребил целый гребешок на причесывание своей живописной гривы. Вечную свою
мурмолку до бровей на сей раз не надел, а повязал буйные волосы красивой лентой.
- Итак, - начал Андроник. - Ты обещал рассказать, кто эта мать Фамарь или как
ее, которая приехала сюда в Энейон с моими дочерями. Откроюсь тебе, я должен иметь
тяжелый разговор с ними, замужество, то-се, я хочу знать, что только можно знать.
Длинный и сбивчивый рассказ Пупаки его не удовлетворил.
- Ты полагаешь, у нее это простое увлечение модными танцами по канату? Ты
считаешь, это влияние племянницы Ангелиссы, которая теперь невеста Враны? Ох уж эта
невеста Враны, такая же вострушка, как и нареченный. Что, они уж обвенчались? Вот
будет парочка в священной Византии!
Принц, однако, не отпустил сразу своего синэтера.
- А скажи, Пупака, ты случайно не знаешь, кто такой Дионисий из рода
Археологов, как он проник к моим дочерям?
Пупака пришел в страшное волнение - да это же тот, всещедрейший, тот самый,
которого чародей царский Сикидит... Помнишь, твоя милость, когда ты встречал нас у
Орлиного гнезда, ты еще изволил надо мною смеяться...
- Так это тот самый! Тот, как ты выражаешься, диавол...
- Да, да, всеславнейший, это он.
- Значит, все-таки премудрому Сикидиту удался его замысел, он извлек его в семь
тысяч четыреста девяностом году и перенес в наш богоспасаемый шесть тысяч шестьсот
девяностый год?
- Воистину так, всещедрейший!
- И ты утверждаешь, что лично присутствовал при этом?
- Клянусь Богородицей, господин мой!
- Клясться Матерью Божией не следует, это тяжкий грех. Тебе, Пупака, я верю и
без всякой божбы.
- О, всесветлейший, благодарю тебя!
- Так где же он теперь находится, этот диавол?
- Сикидит в столице рассказывал, что он вновь вырвался из его эргастирия и
помощника зверски убил и еще одну испытуемую увел. Только он не диавол, все-таки,
нет...
- Почему ты так думаешь?
- Патриарх Феодосии его испытывал, он не расточился.
- Логично, - усмехнулся принц. - Логики, как и необъяснимых чудес,
предостаточно в наш рациональный век. Вот элементарного разума не хватает.
Уже отпуская с миром своего синэтера, принц сказал: значит, он исчез из нашего
поля зрения, этот кудесник из Львиного рва?
Пупака вновь разволновался: да нет же, нет! Дело в том, что этого Дионисия, по
рассказам, видели в Амастриде на городском рынке...
- Репой он, что ли, там пафлагонской торговал? - не сдержался принц.
Пупака опечалился: все-таки ты мне не веришь! Андроник успокоил его в своем
доверии и приказал внимательно следить за появлениями и передвижениями этого
Дионисия. Добром или силой залучить его в Энейон!
Подойдя к самому логовищу леопарда, где ожидали слуги с корзиной мяса и
железными крюками, а на почтительном расстоянии те из гостей, которые предпочли
зрелище кормления послеобеденному сну, принц думал об одном. Все больше места в его
размышлениях теперь занимал этот пришелец из неведомой эпохи.
В школе студитов учили, что всеобщий дух - "пневма" - един для всех времен и
пространств, как един, например, воздух в разнообразнейших уголках нашей планеты.
Ничто не прибывает, но и ничто не теряется, лишь перетекает из одной ипостаси в
другую. Задача в том, как грубую и непокорную форму, в которую заключается эта
сверхтекучая пневма, как ее перетащить? Сикидиту, значит, это удалось.
Другой бы, конечно, заинтересовался в первую очередь, действительно ли этот
диавол или кудесник может творить чудеса и как его чудеса использовать в своих
интересах... Андронику же еще в юности говорили педагоги: в отличие от своего брата и
соперника Мануила, который обладал очень целеустремленным характером, он,
Андроник, был разбрасывающейся, увлекающейся натурой. Поэтому и престола-то не
достиг - вечно кто-нибудь или что-нибудь попадалось на пути.
Началось кормление. Ловчие, слуги, сам Каллах встали вокруг клетки, держа на
всякий случай крючья и ведра с водой, хотя храбрец Андроник морщился: зачем это?
Принц входил как равный к равному. Леопард встречал его предупредительным
рычаньем, лошади в соседних загонах вставали на дыбы, а господа любители таковых
зрелищ млели от сладострастия. Принц смеялся в оскаленную огромную кошачью
физиономию и кормил хищника сочным кровоточащим мясом.
7
Амастрида Пафлагонская сама по себе город мрачный. Варвары несколько раз дотла
разоряли античную Амастриду, и василевс распорядился построить ее заново на высокой
горе, выступающей над мысом, где волны Гостеприимного Понта кипят у прибрежных
скал.
И жители покинули древний театр, с веками превратившийся в подобие
коммунальной квартиры, и уютные улицы на месте многоколонных форумов,
переселились на гору, в тесноту и утилитарность военной крепости. И новые дома их
были похожи на крепостные башни, мрачно взирающие на мир прорезями бойниц.
Но мрачнее других зданий в византийской Амастриде не найти, чем
градоначальство. Там всюду решетки, расставлены часовые, покрикивают на прохожих.
Денис вышел из градоначальства, щурясь на солнце. Достал монетку из кошелька,
дал ее часовому. Тот, правда, и не просил, но таков уж обычай в этой стране - жалуй при
входе, жалуй при выходе, если хочешь сам оказаться жалуемым. Да еще благодари Бога,
что живым вышел на свет.
У коновязи ждал его верный Ферруччи, предок Колумбов, а рядом некий
светловолосый молодец в простой крестьянской рубахе, но с военным мечом-акинаком на
перевязи и модным тимпанчиком на голове. Они держали под уздцы сразу четырех
лошадей. Юноша этот звался Сергей, а по лицу сразу можно было понять, что это брат
знакомой нам Фоти.
- Фу! - Денис подошел к ним, вытирая лоб. - Еле-еле договорился. Но обещали
выпустить, какую-то бумагу выправят только.
- Эх вы, славяне или тавроскифы там, как вас звать! - Ферруччи, привыкший к
либеральным разговорам с синьором, и стоял в вольной позе, похлопывая по фыркающей
лошадиной морде. - Мягкотелы вы, склонны ко всепрощению. У нас бы в Генуе, случись
такое, весь бы город восстал за своего гражданина, градоначальство бы спалили...
- У нас бы в Генуе! - засмеялся Денис, его всегда веселили шутки Ферруччи. -
Ты же родился здесь и там никогда и не был. А как бы, например, в Амастриде вы
справились бы с таким многолюдным гарнизоном? Вояк больше, чем столбов или
деревьев!
Когда третьего дня фура Ферруччи наконец прикатила в Филарицу,
путешественники застали в доме родителей Фоти сплошной плач и гореванье. Матушка
София - мать Фоти - пила отвар ладаницы, родня, сидя по лавкам, галдела и судачила,
но никто ничего не предпринимал. Асикрит, то есть сборщик податей, нагрянул в их село
вчера, как коршун на цыплят. Все попрятались, некоторые бежали в лес, несмотря на
самое боевое время пахоты, на что и рассчитывал асикрит, чтобы неплательщики
оказались на местах.
А незадачливый Устин Русин, то ли он замешкался, то ли надеялся на свое
красноречие, то ли на то, что авось пронесет...
Короче говоря, во всем селе взяли только его одного, как он ни показывал свои
рубцы от ран, даже деньги какие-то сулил в качестве подарка... Поскольку он
сопротивлялся и сыновья пытались его выручить, ему скрутили руки и увезли. Сын
Сергей показывал лиловый синяк на спине.
Размышляя об этом, Денис быстро натолкнулся на странный факт. Переоформить
документы на владение в Византии, тем более на землю, это очень долгая и муторная
история. Как же сочинялся в столичных ведомствах акт о передаче земли Русина иному
владельцу, если сам Русин об этом ни сном ни духом не ведал, хотя бы и был недоимщик?
В этом должна была быть какая-то руководящая и направляющая сила! Но никто ничего
не мог ему объяснить.
- Выпустят! - повторил Денис. - Я уже хорошо изучил ваших мздоимливых
римлян!
- Наших римлян! - вскричал генуэзец. - Я никак не причисляю себя к римлянам,
они вот славяне, ты - тавроскиф...
Когда Денис отыскал в Амастриде сборщика податей, посадившего Устина Русина в
долговую яму, и выразил даже желание заплатить за него недоимку, и немалую, тот тоже
с некоторым изумлением встретил появление царского моливдовула, предъявленного
Денисом. Кстати, наш Денис, уже искушенный в византийском актерстве, не просто так
представился в качестве нового владельца усадьбы Русина, а разыграл целую сцену.
Когда сборщик податей - асикрит - заявил ему, что неисправный должник Устин
Русин уже им передан в ведение эпопта - городского судьи, Денис встал во весь свой
хороший рост и закричал на весь зал самым что ни на есть зычным голосом:
- Слава всевеличайшему, христолюбивейшему императору Алексею Второму,
василевсу, самодержцу, слава!
Асикрит первым понял замысел Дениса, мгновенно вскочил со стула и опустился
рядом со своей кафедрой на колени. Денис поднял над головой грамоту с подлинной
подписью василевса и болтающейся свинчаткой печати. В большой сводчатой палате
сборщика налогов трудилось два десятка чиновников, а перед ними посетители жужжали,
словно рой насекомых. Не дожидаясь, когда Денис вызовет караул (он имел право это
сделать по византийским законам) и привлечет к ответственности за непочтение к имени
самодержца, все двадцать палатских крыс выскочили из-за своих столов и смиренно
встали на колени, а рядом с ними примостились и их досужие клиенты. Удовлетворенный
Денис, как хороший режиссер, сам благоговейно облобызал свинцовую печать
моливдовула и повторил:
- Слава всевеличайшему, всесвященнейшему государю Алексею Второму
Комнину, да живет он вечно.
- Да живет он вечно! - подхватили стоящие на коленях.
Этот небольшой спектакль помог Денису сразу заработать высокий авторитет в
Амастриде. Чиновники шептались о нем, как о Хлестакове в другой стране и в другом
веке: "Столичная штучка!"
Далее. Имея возможность внимательно рассмотреть и изучить предъявленный им
асикриту указ, Денис с весельем обнаружил, что кроме права на усадьбу Русина в приходе
церкви Сил бестелесных, что в волости Филарица, он обладает и правом экскуссии, то
есть не подвластен мирскому суду, сам может творить суд и расправу над любым своим
крепостным и домочадцем, не платит налогов, не вносит местных сборов и так далее.
Именно это право экскуссии, очевидно, и огорошило асикритов. Рассчитывая отнять
имение у бессловесного Русина, об экскуссии они не могли мечтать, надо было иметь
очень хорошие связи при дворе, чтобы ее получить.
Забегая вперед, скажем, что, размышляя о том, как ему удалось получить сию
диковинную экскуссию, сам Денис приписывал это только Марухе в тот период, когда она
еще рассчитывала на него. И еще сразу скажем: Денис, конечно, думал, этично ли ему
отбирать все-таки имение у семьи Русиных. Но был совершенно уверен, что женится на
Фоти и таким образом обеспечит всей ее семье и благополучие, и безопасность от
чиновников.
Протоасикрит (то есть первый секретарь ведомства сбора налогов), арестовавший
Русина, долго с недоумением рассматривал строки об экскуссии и вдруг спросил:
- А тебя как зовут, не Валтасар?
- Тут ясно сказано, - напуская на себя раздражение, а сам втайне ликуя, ответил
Денис. - Кто я и какой у меня род и чин.
- Гм! - разюмировал Протоасикрит. - И ты потребуешь, конечно, чтобы
упомянутого Русина я тотчас освободил?
Денис беспардонно шлепнул перед ним на бумаги один из кошелечков Ферруччи.
Протоасикрит смел его привычно горстью, но закричал:
- Закон обратной силы не имеет! Пусть Русин сам расплачивается за свои
недоимки. Да и кто он тебе?
После всех разговоров Денис, услышавший, что ключ от темницы находится у
самого эпопта, а сам этот эпопт поехал на богомолье в соседний монастырь, сегодня
поминки по его жене, а она там погребена, почувствовал, что повременить надо, обдумать
ситуацию, и, заручившись обещанием, что Русина выпустят, вышел к коновязи, где его
ждали Ферруччи и младший Русин.
- У, скорпионий дом! - сказал младший Русин, услышав рассказ Дениса, и даже,
не боясь, кулаком погрозил в сторону градоначальства.
- А я думаю, - покачал головой Ферруччи, - тут дело в том, что кошелька нашего
ему мало... Но у меня уже и не осталось этих кошельков.
Они поехали, пообедали на рынке. По случаю голода и дороговизны все было
недоступно, но все же они полакомились мясом, жаренным на палочках, - нечто вроде
нашего шашлыка.
День кончался, кони беспокоились, стучали копытами, чуяли надвигающееся
ненастье, а Русина все не выпускали. Ферруччи и младший Русин нахохлились, молчали.
Тогда Денис решился. Он вновь поднялся в палату налогов, и в пустой этой зале
(присутствие давно окончилось) он обнаружил только самого протоасикрита. Он не
уходил, явно чего-то ждал.
Денис вырвал из-за пазухи свою заветную царскую цепь и брякнул ему на стол.
Протоасикрит вновь нимало не удивился, повертел цепь, рассмотрел ее и переложил за
пазуху к себе. А сам бормотал:
- Логофету дай, канкелларию - хранителю чернил, не выделит чернил, не
сделаешь в книге запись о законном освобождении узника. Вестибуларию, то есть
охранителю общего порядка, их тут четырнадцать чинов у эпарха, налагателю клейм и
пломб тоже дай...
"Налагателю клейм и пломб-то за что?" - рассеянно думал Денис.
Но дело делалось. Быстро нашелся богомольный эпопт, был передан ключ, и
вытянули из подземелья на цепях, из самого скорпионьего логова, грязного, вонючего,
всего в навозной жиже бедного Русина. Еще не разбираясь, кто есть кто среди его
освободителей, Устин, опираясь на плечо сына, отошел к городскому фонтану и там
омылся насколько мог. Пока шло омовение, сын на ухо сообщил ему обстоятельства дела,
и вот Устин, заложив за уши седеющие волосы, почтительно склонился перед господином
Денисом, протянул к нему руки и смотрит в глаза ясным, доверчивым, совсем не
византийским взглядом. Чуть-чуть вниз и в сторону, как его дочь Фоти.
"Видно славянское все-таки происхождение, - думал Денис. - Византиец бы начал
с того, что встал на колени или вообще пал ниц". Денис, в свою очередь, широко раскрыв
объятия, шагнул к нему навстречу, и они обнялись как родные. Да так и будет, если Фоти
станет женой Дениса.
И вот они вчетвером на конях едут к Южным воротам - на Филарицу - домой,
домой! Там матушка София, все в неизбывной тревоге, даже возвращению дочери
обрадоваться не успела. Отец и сын Русины - бывалые наездники, кони под ними, как
говорится, пляшут. Что касается Ферруччи и его синьора, то они сели на коней первый раз
в жизни. Да седла еще без стремян. Денис только и думает, чтобы не свалиться с крутой,
как гора, конской спины.
Солнце пошло на закат и осветило косыми лучами крепостные стены и тюремные
окна Амастриды. Вереницы жителей, все в каких-то одинаковых балахонах и шляпкахкамилавках,
брели по узеньким, мощенным булыжником улицам. "Да, - покачал головой
Денис. - Византия-то и здесь Византия, но отнюдь не такой вечный праздник, как в
столице столиц". Выехали за Южные ворота, уплатив причитающиеся "отвальные".
И вдруг резкий звук боевой трубы их остановил. На дороге их быстро окружила не
менее чем сотня отлично вооруженных всадников.
Русин старший, бывалый воин, коротко скомандовал, и они вчетвером развернули
коней так, чтобы оказаться спиной к спине. У кого какой был, обнажили мечи.
Но сражаться не довелось. Денис увидел, что впереди воинов к ним приближается на
могучем, словно носорог, коне какое-то мохнатое чудище в красных парадных доспехах
- медведь не медведь, левиафан не левиафан. Приближается, да еще приветливо машет
рукой.
- Пупака! - узнал его Денис. - Да это же Пупака, тот самый, с Кавказа, который
охранял Сикидита или служил ему!
Рядом с Пупакой выехал глашатай, трижды протрубил в рог и объявил хорошо
поставленным голосом:
- О благороднейший Дионисий из рода Археологов, внемли нам! Его светлейшая
особа принкипий Андроник Комнин, да хранит его Пречистая наша Матерь, приглашает
тебя, преславный, и твоих уважаемых спутников к себе в гости!
Если нам захочется воочию себе представить, каким было любимое детище принца
Андроника, его поместье Энейон, нам нужно взять византийскую поэму о Дигенисе
Акрите, открыть там седьмую главу.
И мы прочтем, что в середине дивного и сладостного сада у Дигениса воздвигся дом
невиданный, прямоугольный и большой, из тесаного камня. И крыша дома, и его полы
были отделаны привезенным из Греции белым пентеликонским мрамором. Что ж, не
знаем, как акрит, а принц Андроник вполне мог позволить себе такую роскошь.
Впоследствии было подсчитано, что он владел пятьюстами больших и малых деревень.
Внутри он сделал комнаты трехсводчатые сверху,
Со сводами высокими, украшенными пестро,
Покои крестовидные, причудливые спальни, -
Сверкали мрамором они, сиянье излучали.
И так создание свое сумел украсить мастер,
Что взорам словно сотканной постройка представала
Из образов тех каменных, дававших людям радость.
Поверхность пола ониксы в покоях покрывали,
Отполированные так, что всякий бы подумал:
Замерзли капельки воды и льдинки пол покрыли...
Жизнь принца была, как сказать, бурной? - во всяком случае, динамичной,
подвижной. В изгнании был не раз, в ссылке, в темнице. От любимого двоюродного
братца Мануила дважды был приговорен к смертной казни, но только по исключительной
вспыльчивости василевса, потому что оба раза помилован вчистую. Последние же пять
лет жил в своем Энейоне, в далекой от столицы Пафлагонии, чуть ли не в пустыне, куда и
добираться-то надо было с военным конвоем.
Он был человек увлекающийся. Со всем присущим ему пылом взялся за постройку
нового дома в Энейоне или, вернее, дворца. Архитекторов выписал, заказывал мозаики,
денег не жалел. В гроб, что ли, их с собою брать?
По его собственному рисунку спланировали круглый зал с высоким куполом.
Воздвигли двенадцать колонн в старом добром ионическом стиле. Сюжеты мозаик на
стенах были избраны опять же Андроником: плененный Сампсон разрушает столбы
филистимского храма, иудейский царь Саул гневается на удачливого пастушка Давида,
Ахиллес свершает подвиги, а Агамемнон ему завидует, все близкие к биографии принца, и
уж к его взаимоотношениям с братцем Мануилом - это точно.
Посередине зала был круглый стол, целиком выпиленный из ливанского кедра, за
ним могло разместиться более ста человек. И он собирал здесь тех, кого считал друзьями.
Из столицы внимательно следили за этими сборищами, в столице для кого-нибудь
репутация - бывает у Андроника в Энейоне могла означать вообще конец репутации.
Вот и в этот пахнущий розами и морской солью вечер во всех канделябрах горели
свечи, курильницы были полны ладана, на хорах играла негромкая, не мешающая
вдохновляться музыка - царственные арфы, флейты-визгушки.
Гости прибывали, уже их было гораздо более ста, озабоченный Цинциллук
докладывал сюзерену: чем более в столице нервничает Ксения-Мария, тем более растет
поток спасающихся в Энейон.
- Ничего, ничего, - подбадривал Андроник. - Денег недостает? Продай какуюнибудь
еще деревеньку.
Душою общества был, конечно, Исаак Ангел. Злоязычные царедворцы передавали
даже название краски, которой якобы он красит седые кудри в великолепный рыжий цвет.
- Один протоспафарий, - докладывал Исаак, собрав вокруг себя кружок
любителей анекдотов, - вернулся домой раньше времени. Открыл шкаф, а там кто-то в
темноте дышит. Протоспафарий спрашивает у жены: "Кто у тебя там?", а голос из шкафа
отвечает: "Это я, твой кафтан, разве ты меня не узнаешь?"
- Хо-хо-хо! - заливались гости Андроника, а некоторые, надо полагать,
недоумевали: чего тут особенного в этом хваленом Энейоне? То же самое, что в столице!
Так же он, Исаак, объявил, что берет шефство над кухнею Андроника, и, взяв себе на
помощь старого верблюда Феодорита, долго изводил там поваров, перебирая все их
сковородки и кастрюльки. Вернувшись к гостям, Исаак с комичной миной стал уверять,
что он научил поваров принца готовить жаркое из журавлей. И все вновь стали смеяться,
хотя уж совершенно непонятно, чему смеяться в данном случае.
Когда гостей было достаточно много, в залу, сопровождаемая евнухами-эфиопами,
носителями страусовых опахал, словно царица, вступила сама Феодора, сожительница
принца.
Нотарий Евматий, успевший с утра переодеться в яркую фиолетовую рясу, взмахнул
свитком и прочитал Гомера:
Громко воскликнули тут герои, Елену увидев,
Истинно вечным богиням она красотою подобна!
Пусть не совсем точно читает Евматий античные стихи, но зато в подлинном
ионийском произношении: вместо византийского "и" у него открытое "э", вместо
взрывного "ф" у него твердое "т" и так далее.
Не искушенные в филологии гости все равно наградили опус Евматия
аплодисментами, а сама Феодора, словно богиня, удостоила его улыбки.
Феодора не была обвенчана с Андроником. Принц когда-то похитил ее у законного
мужа, и супруг тот неудачливый, говорят, был еще где-то жив. А у них с Андроником
была уже дочка четырнадцати лет, и Феодора не была еще принцессой!
А вот и дочери Андроника от предыдущего брака. Обе худосочненькие, младшая
еще совсем ребенок, а старшая с претензией - на малый выход надела на себя
неимоверное число бриллиантов, это заметно. Смотрят на знаменитого отца влюбленными
глазами, но близко подходить не смеют, видно, что боятся мачехи.
Никита Акоминат, ученый нотарий Андроника Ангела, держится в тени. А его
высокородный шеф хочет, чтобы тот тоже чем-нибудь отличился. Высокородный шеф,
чернобородый, лупоглазый, похожий на ассирийца, которого принц Андроник иначе не
зовет, как "тезка", вытаскивает Никиту за локоть на середину, и тот вынужден тоже
декламировать наизусть:
Нет, не бессмертны
...Поділитися у соцмережах
