Жанр: История
Византийская тьма
...х людей. Но Андронику ни в коем случае нельзя этого сообщать!
Они вели конфиденциальные переговоры в одном из углов ярко освещенного шатра,
правда, все приспешники принца находились на почтительном расстоянии. А в шатре все
кипела агитационно-идеологическая работа. Евматий, чувствуя свою колоссально
выросшую общественную значимость, капризничал, не слезая со стремянки. То подай ему
вина, да не хиосского, которое пили все, а найди фракийское, редкое. То кисти мыть, да
непременно бегом, а то у него, у Макремволита, вдохновение засохнет.
Каллиграф доложил, что роскошная увещевательная грамота к императрице
закончена. Принц взял ее и читал, словно декламируя: "Вот я посылаю ангела рода моего
пред лицем твоим, который приготовит путь твой перед тобою..." Это евангельские слова,
и я их вручу Андронику Ангелу, который будет у меня командовать переправой через
Босфор...
Принц даже вышел из шатра, чтобы проводить Дениса. Было уже совсем светло,
ранний ветерок шевелил волосы, охлаждал разгоряченные лбы.
- Представлявшь? - как увлеченный игрой мальчишка, говорил Андроник.
Предъявит он эти слова влахернской козе. Пусть эта заграничная штучка попляшет там со
своим проточертиком, ха-ха!
7
На том мысу, который отделяет пролив от ласкового Мраморного моря, еще с
римских времен высилась примитивная, вся зеленая от древности статуя коровы. Еще бы,
ведь это и есть Босфор, бос порос - переход коровы или быка.
Под полуденным, адски палящим солнцем дремлют волшебные сады предместья
Холкидона. Даже петухи разморились, зарылись в дорожной пыли и вместо положенного
кукарекания бормочут нечто невразумительное.
Денис бродил по кромке плескающегося моря, стараясь в причаленных прямо на
песок или в млеющих вдали одномачтовых суденышках разглядеть ту условленную
посудину, про которую его предупредили - вместо вымпела на мачте у ней будет
полосатый вязаный чулок. Ферруччи с лошадьми остался под навесом у прибрежной
фускарии, которая тоже была закрыта на послеобеденный сон.
Вдруг он услышал голос Ферруччи: "Синьор, синьор!" - и кинулся к фускарии,
обнажая на всякий случай свой испанский меч.
Но это был не кто иной, как Костаки, тот шустрый ученик чародея, тот наперсник
одноглазого пирата, тот византийский буратино. Они с Ферруччи пожимали друг другу
руки и хлопали друг друга по плечу.
- Полосатый вам нужен чулок? Полосатый чулок это у нас. А мы стоим,
дожидаемся чрезвычайных пассажиров, а это, оказывается, вы! Вон стоит наша фелюга у
мысочка, немного покривилась. Весной все-таки в тумане, спасаясь от стражи, налетели
на скалу. Теперь ход потеряли, можем только на тот берег перевозить.
И то он объявил, что придется дожидаться темноты. Строгий приказ от двора: ни на
тот, ни на другой берег - ни одной души. Даже рыночных торговок перестали возить.
Адмирал Контостефан с норманнами справиться не может, а здесь со своими
каботажниками свирепствует - налетает и топит.
- Иначе бы вся знать от того двора тотчас перебежала бы на азиатский берег
навстречу идущему Андронику.
- А ты-то сам как относишься к Андронику?
Костаки махнул рукой, достал из-за пазухи кусок чего-то напоминающего наш
рахат-лукум, сдул с него крошки и какие-то опилки и принялся есть.
- Это у кого имущество имеется, - рассуждал он, - тот либо потерять его боится,
либо прирастить желает с Андроником. А мне что? У меня даже подушки собственной
нет.
- А где твой хозяин, где почтенный Маврозум?
- Тут он, в фускарии, прямо на лавке разлегся, храпит, как кабан. А мне велел
пассажиров сторожить, то есть вас.
Денис решил искупаться, не заваливаться же спать до окончания жары. Византийцы,
как мы уже говорили, не любили купаться в морской соленой воде, для этого у них были
римские бани и цистерны с пресной водой. Денис отыскал укромное местечко под скалой,
песочек был чистый, серебряный. Вдоволь наполоскался в безлюдье и расположился в
теньке, принять воздушные ванны.
И тут он услышал сверху, с откоса, где проходила магистральная римская дорога,
легкие и звучные женские шаги по каменистой тропинке. Затем мягкое топанье копыт и
голосок задорный, слегка фальшивый, но приятный:
Синеют в блеске небеса,
Идет со мной моя коза,
А под горой шумит базар,
Пойду козу продам.
Затем из-за скалы показалась не коза, а навьюченный ослик, чья голова была
заботливо покрыта соломенной шляпочкой, а уши продеты в особые дырочки. За осликом
под зонтиком шла маркитантка Суда, Суламифь, та самая, которой в Караках уступил
Дениса декурион Стративул. Шла беспечным шагом, в белых юбках, кофта украшена
плоечкой, не боялась ни войны, ни пиратов, звонко распевая:
Хотела бы я, как птица, петь
И в небо улететь,
И целый век летать и петь
По рощам и садам!
Синеет в небе бирюза,
Идет со мной моя коза,
А под горой шумит базар,
Пойду козу продам.
- О! - Увидев загорающего в тени Дениса, она даже будто и не удивилась. - Это
ты, генерал?
- Я не генерал, - ответил Денис, не зная куда и деться, потому что загорал
совершенно неглиже.
- Ну кто там - экзарх, наварх, паниперсеваст или как там на придворном вашем
языке. Мне декурион Стративул рассказывал, что ты к принцу Андронику приближенное
лицо, как же не генерал?
Она бесцеремонно присела на корточки около лежащего на песке лицом вниз Дениса
и провела пальцем по его спине.
- Боже мой, какой ты светлый, нежный, у нас так и не бывает! Из какой же ты
стороны?
Денис не испытывал потребности с нею разговаривать, хотя, честно говоря, она его
волновала. Тогда он решился, и, поскольку она не собиралась уходить, он встал перед нею
во весь рост. Принялся одеваться, а она с интересом разглядывала каждую деталь его
костюма: полотняную тунику, которую преданно стирал ему каждый вечер его
оруженосец Ферруччи, сребротканый новенький скарамангий (кафтан), расшитый лорус
- перевязь для меча.
- Оцеце! - восхищалась простодушная маркитантка. - Какой, однако, атлет!
Прислушавшись к разговорам возле фускарии, Денис понял, что там уже собираются
в путь.
- А ты меня возьмешь с собой? - спросила Сула. Денис, не зная, что и ответить,
смотрел мимо отсутствующим взглядом. А она продолжала:
- У меня хиосское есть прошлогоднего розлива, пять оболов литр, твоим людям
могу отдать дешевле. Есть и плодово-ягодное, но это для пьянчуг. Могу предложить соль,
сладости, сапоги есть офицерские, новые, выделкой из Вланги...
И поскольку Денис продолжал молчать и глядеть в сторону, она засмеялась, откинув
голову, и роскошные ее соломенные косы упали ей на плечи.
- Но главный товар - это я сама. Для тебя, мой генерал, совершенно бесплатно. И
ослик в придачу, - продолжала она смеяться, показывая не черные, как у всех византиек,
а ослепительно белые зубы. - Возьмешь ведь, а?
- Так вот ты каков! - отдувался Маврозум, сверкая неукротимым глазом. - Эк с
моей легкой руки какую ты сделал карьеру. А меня разведка принца предупреждает:
повезешь важнейшего личного представителя, а это, оказывается, тот, кого я посадил в
рыбий ящик, и он сумел после этого всю империю околдовать!
Впрочем, Маврозум даже как-то заискивал перед Денисом, хотел, что ли, загладить
прошлое, даже предложил ему свой шатер на палубе, а сам сел у руля. Увидев
маркитантку с ослом и тюками, он крякнул (еще ведь были лошади Дениса и Ферруччи),
но не стал протестовать. Только досужий Костаки нашел время шепнуть Денису:
- Значит, туда ехали с одной девушкой, а обратно возвращаетесь с другой? Ведь
это я был тогда, когда вы вдвоем на ветвях платана сидели...
Денису хотелось выдать ему подзатыльник, но он отложил это на потом.
Фелюга Маврозума во тьме, зарываясь в волны, шла на самую середину пролива.
Гребцы нажимали на весла кто во что горазд, потому что ритмический молоток не стучал,
старались только не плескать. И они все неслись в полном мраке и неведении, в
неизвестное пространство, и никто не знал, что сулит им небо, озаряемое только
бесчисленными скоплениями звезд.
Маркитантка разместилась в Маврозумовом шатре, где сидел и Денис. Почувствовав
себя в привычной походной обстановке, она при свете фонаря принялась расшпиливать
свои узлы. Смешала вино, отправилась к гребцам, каждому преподнесла во тьме чарочку
для подкрепления души.
- О, Суламифь! - говорили благодарные пираты.
- И ты не боишься? - спросил Денис. Ведь надо было с ней о чем-то и
разговаривать. - Наше дело рискованное, ты понимаешь?
- А! - Откинула она голову, отбросив косы, видимо, это был ее привычный,
характерный жест. - Я к риску привыкла. Знаешь, за кем только я не была?
"За кем же?" - хотелось спросить Денису, но он все-таки постеснялся. Она же без
всякого стеснения задрала свои полотняные юбки и показала при свете фонаря смуглое до
желтизны бедро, на котором красовался рубец от стародавнего шрама.
- Это палач, - сказала Сула. И пухлые губы ее задрожали, как у ребенка, а Денису
смертельно захотелось ее поцеловать, приласкать.
И в этот момент борта фелюги содрогнулись от невероятного удара. Фонарь погас,
все что толькочможно посыпалось на пол, маркитанткино вино полилось со звучным
бульканьем, а сама она закричала: "Тонем!"
Вторым, еще более сильным ударом Сулу швырнуло па еле удерживающегося
Дениса, по полу катались бутыли и кубки, морская вода хлынула меж ребер судна.
- Все за борт! - командовал на палубе одноглазый. - Мы наткнулись на
императорский корабль! Все за борт, тут до берега десять сажен!
- Ай-ай-ай! - визжала Суда, уцепившись за Дениса. - Я не умею плавать!
Ретиво исполняя приказ правительства пресечь сообщение через Босфор, великий
дука флота Контостефан ввел в пролив все наличные корабли, от неуклюжего дромона с
пятью рядами весел до самой мелкой галеры. Ночью было приказано бортовых огней не
зажигать. А было новолуние, бледноликая богиня босфорских ночей, как ее звали поэты,
не изволила взойти на небосвод, и вот результат - и без того плохо управляемая фелюга
Маврозума врезалась во тьме в такой вот малоповоротливый многоэтажный дромон.
Дромону что - он только содрогнулся и закачался на морской зыби. А фелюга
Маврозума приказала долго жить. Императорские матросы зажгли все наличные фонари и
факелы и принялись баграми вылавливать все, что плавало вокруг.
Денис пришел в себя в каюте великого вождя флота. Контостефан, как всегда
изысканно одетый и от нечего делать кушающий подсоленные орешки, приказал подать
больше свечей и брезгливо всматривался в мокрого, опутанного водорослями Дениса.
- Кто это?
Ответил стоящий в уничиженной позе - на коленях, лицом в пол - пленный
Маврозум.
- Личный посланник принца Андроника. Мне было приказано переправить. А куда,
кому - пусть он сам говорит.
Когда Дениса проводили в каюту Контостефана, он по дороге успел заметить
разожженные жаровни с угольями, клещи, тиски, наручники, еще какие-то инструменты
нытки. Поэтому, когда после приказа адмирала с него принялись стаскивать его мокрый
скарамангий, он приготовился к худшему. Но оказалось наоборот - ему предложили
чистый и сухой комплект новенького обмундирования флотского офицера. Когда Денис
переоделся, его вновь ввели к Контостефану, где царило молчание, прерываемое только
хрустом орешков, да время от времени утробно вздыхал бывший пират, стоящий все в той
же смиренной позе.
- А я вас помню, - сказал Контостефан и похрустел орешками. - Это вы ведь
исцелили однажды покойного ныне василевса Мануила.
"Это ты меня продал в зверинец на пищу львам", - чуть было не ответил Денис, но
промолчал.
- Угощайтесь, - предложил адмирал, и раб-аравитянин сей же миг принялся
ставить на столик тарелочки со сластями.
- Благодарю, - перенимая его дипломатическую игру, сказал Денис и с
достоинством откушал немного сластей.
- Вас доставят в ту точку берега, - продолжал Контостефан, - куда вы
пожелаете. Никто не станет за вами следить.
От всего пережитого (все-таки тонул!) и от этой напряженной великосветской игры
скучающего адмирала Дениса вновь занесло. "А, была не была!" - и он заявил, повышая
голос:
- Напрасно вы медлите, светлейший, и не спешите изъявить покорность законному
государю. Да здравствует Андроник Великий!
- Да здравствует Андроник Великий, - совершенно серьезно повторил за ним
адмирал. Как само собой разумеющееся.
А весь корабль, весь огромный пятиярусный дромон, свидетель побед при Крите и
Фамагусте, который за деревянными бортами и переборками чутко прислушивался к
разговору командующего с личным представителем принца, вдруг взорвался громким
криком:
- Да здравствует Андроник Великий!
После этого наш Денис уже и не знал, чего говорить, а великий дука флота все так
же пододвигал к нему тарелочки с лакомствами и говорил спокойно:
- До утра далеко, идет еще вторая вахта. Я было хотел вас поразвлечь,
продемонстрировать, есть у меня трофей забавный - ракеты, устроили бы фейерверк. Но
вижу, у вас дело государственной важности, вы торопитесь. Поэтому вас начнут
высаживать немедленно, не сомневайтесь, все ваши люди будут освобождены вместе с
вами, даже включая этого недостойного.
Он пнул золоченой туфлей стоящего на коленях пирата, который только скорбно
заохал. Единственный глаз его плакал от унижения.
А еще слышно было, как маркитантка Сула вертится среди матросов и предлагает им
плодово-ягодное по пяти оболов за кружку, а сама все печалится об исчезнувшем ослике.
- Да не горюй ты! - хохотали матросы. - Выплывет еще! Ослы ведь не тонут!
Теперь патрикий Агиохристофорит, страдающий одышкой мужчина лет
шестидесяти, не чуждый всех удовольствий мира и главного удовольствия - власти, чья
бы она ни была.
Теперь в его жизни наступил краткий (как он надеялся) антракт власти - прежняя
уже кончилась, новая еще не настигла. Патрикий в беседке своего райского сада на
босфорской даче предавался наслаждению.
Наслаждение это состояло в том, что он поедал без разбора все, что успевал
приготовить и присылал к нему на стол недавно купленный за безумные деньги поварегиптянин.
Страшно подумать, - бережливый в общем и государственный человек
Агиохристофорит даже зажмуривал глаза и мотал головой - цена за этого повара
равнялась стоимости двух боевых кораблей!
Дорогостоящий кулинар изготовлял ему жаворонков в соусе из томатов, ананасное
рагу с воздушным печеньем, рыбу судак, у которой в глаз были вставлены икринки
большой акулы, и так далее. Пир для желудка и для кошелька!
Однако, если искренне сказать, все то же самое подавалось, например, в отдельных
кабинетах фускарии Малхаза, но тут имя, имя! Когда Агиохристофорит созывал к себе
гостей, они понимали, с кем имеют дело!
Когда Агиохристофорит в угрюмом одиночестве наедался до отвала, слуга подавал
ему птичье перышко, он засовывал его себе подальше в глотку, вырыгивал все, что съел
ранее, омывался тщательно, и все начиналось сначала. Процесс, описанный еще римским
Петронием и Плинием Старшим.
При этом он рассуждал (скотина просто наедается, а человека и отличает, что он при
этом рассуждает): где те, с которыми он начинал? Иные покоятся в пучине морской,
другие, страшно подумать, в выгребной яме. Мало кто покоится среди предков, на
кладбище честном. А Агиохристофорит все жив, потому что заповедь соблюдает: богово
богови, кесарево кесареви. Власти приходят и уходят, а Агиохристофориты остаются.
Теперь же с приходом Андроника все может полететь в тартарары - он непредсказуем.
Но и это предвидится несложной философией Агиохристофорита: насладимся же, может
быть, в последний раз!
Но Агиохристофорит все же не некультурный какой-нибудь ублюдок, спекулянтскоробогатей,
вчерашний навозник. Нет, Агиохристофорит сам из старинного рода, и отец
его был церковным учителем. Поэтому наслаждение телесное, низменное, если можно так
назвать, у него соединялось с наслаждением интеллектуальным.
Для этого были приглашены известные красотки от Малхаза: Мела - черная как
смоль, Левка - белая, почти белесая, седая и Халка - красная как медь. Они сами
подавали ему блюда диковинного повара, обмахивали павлиньими опахалами, отгоняли
назойливых азиатских мух. А в промежутках исполняли чувственные танцы.
Разойдясь, Агиохристофорит потребовал, чтобы красотки вообще разделись догола.
Нахальные девицы запросили тройную цену. Агиохристофорит окрысился: вы что,
хотите, чтоб я очередной боевой корабль из-за вас продал? Девицы сначала хотели
закауриться, но потом сообразили, что с такими деятелями, как Агиохристофорит,
ссориться нет выгоды, профессия, в сущности, одинаковая. Поэтому они объявили
забастовку наоборот, они, конечно, разденутся, но в знак протеста вообще с
Агиохристофорита не возьмут ни обола!
Агиохристофорит захохотал: ладно, девушки, дайте мне прийти к власти,
рассчитаемся!
Глядя, как они чувственно колыхают красивыми изгибами стана, какие крепкие и
округлые у них ягодицы, патрикий сначала расстроился, и его мысль мы бы перевели так:
где мои семнадцать лет? Но постепенно разум его возвратился на философскую стезю в
смысле - наслаждайся пока хоть лицезрением, тем более совершенно бесплатным! Он
отвлекся, думая: какие они одинаковые и какие все три разные. Взять Мелу - кожа
смуглая, как спелая оливка, и на ней нежный пушок. Тело плотно сбитое, как у
мальчишки, но волнует не менее, чем самое, женское. Белесая Левка - это недопеченный
калач, вся пухленькая, вся аппетитная, но опять же ничего лишнего: живот и груди
кажутся полноватыми, а срежь хоть вершок - и нет того обаяния. А вот медно-рыжая
Халка вся розовая, как только что родившийся младенец. У нее, кажется, совсем ни к чему
ступни покрупнее, кисти рук погрубее, коленки мословатые, но все это, опять же, в такой
гармонии, что приходится только диву даваться и славить неведомого Творца!
Слуга доложил, что прибыл некто из-за пролива, имя сказать не желает.
- Гони в шею! - закричал увлекшийся Агиохристофорит. Но тут же вскочил как
ужаленный. - Погоди, погоди, не гони! Я сейчас выйду сам, вот халат надену.
Его ожидал молодчик в форме морского офицера - голубая стола, короткая
хламида, шляпа с завязками. Агиохристофорит сразу его признал: а, это ж праведник из
Львиного рва, помощник диавольский, говорили, что его ухлопала Маруха, а он жив!
Праведник доложил условленную фразу - аз есмь грядый во имя Господне, и
Агиохристофорит возликовал. Значит, Андроник не может без него, Агиохристофорита,
обойтись, личного представителя к нему посылает.
Пригласил откушать с дороги чем Бог послал - а это были все те же разносолы того
же драгоценного повара. "Где ваши люди, которые с вами? Как их устроить?" Ферруччи с
лошадьми отправился на Агиохристофоритову конюшню, а Сула бесцеремонно поднялась
на второй этаж и в коридоре встретила Мелу, Левку и Халку, которые успели одеться.
Начались аханья на тему "Сколько лет, сколько зим!", обсужденье каких-то пустяковых
женских дел.
Денис оглядел кушанья - жаворонки слишком мелки, каждая зажаренная тушка на
один глоток, обсасывать, чю ли? Засахаренные акриды, ведь это же обыкновенная
сушеная саранча! Денис взял стакан вина и гроздь лилового винограда, более сочную, чем
ляжки какой-нибудь Мелы или Халки.
Благословен грядый во имя Господне! - начал развивать мысли Агиохристофорит.
- Как было условлено с принцем, ваше появление явится сигналом к открытому нашему
выступлению.
Осторожно осведомился, есть ли у Дениса какой-нибудь план или директивы, и с
некоторым удивлением узнал, что нет.
- По обстоятельствам, - отвечал тоже уже поднаторевший в дипломатии Денис.
Агиохристофорит аппетитно обсасывал жаворонка, хрустел жареным крылышком,
как будто вообще ничего не ел сто лет. В коридоре слышались оживленные голоса по
поводу какой-то накидки из настоящего китайского шелка, а цена ему, а цена? Уму
непостижимо! "Это с кем же ты, Сулка? Муж он твой, что ли, хозяин, начальник?"
Агиохристофорит в ярости схватил со стола оловянное блюдо с поросенком и с силой
швырнул его в занавесь, висевшую на двери (деревянные двери в частных домах были
запрещены еще указом Мануила I).
- Заткнитесь или ступайте прочь!
Провожая Дениса, патрикий просил его заверить принца, что все обусловленное
будет выполнено в согласованные сроки (что именно, он при этом не сказал). Денис
важно наклонил голову, как будто у него была возможность что-то передать Андронику.
- Плохой из меня шпион получился, - рассуждал Денис на обратном пути. - И
даже резидент и то не вышел, совершенно никудышный! Черт меня угораздил дать понять
этому Антихристофориту, что программа принца мне неизвестна. Такой болтливый и
вдруг замкнулся, как могила.
Они поднимались по улице, спасаясь от несусветного солнцепека под корявыми
кронами шелковиц и земляничных деревьев. Денис сам вел в поводу смиренную свою
Альму, а Ферруччи отпросился у него срочно съездить к родителям в генуэзскую
слободку, он слыхал, что-то там готовится нехорошее. За Денисом брела, так же ведя в
поводу своего осла, который конечно же благополучно выплыл, маркитантка Суламифь. У
Дениса просто не хватало сил ее прогнать.
Впрочем, Сула оказалась чрезвычайно полезной. Она мигом устроила и лошадку и
ослика в самую лучшую из людских конюшен Большого Дворца. Она выгнала из
кувикулы Дениса каких-то бродяг, успевших там поселиться. Привела вестибулария
(коменданта, что ли), наговорила ему неприятностей о порядках в императорском фиске, и
тот прислал немедленно двух рабынь со щетками и тряпками. Сама же Сула, подбоченясь,
руководила ими - где почище, где поглаже. В общем, сделала все то, с чем справлялся
только энергичный Ферруччи.
Настала ночь, и Денис, который никак не справлялся с раздиравшими его мыслями,
хотя и чувствовал усталость безмерную, вдруг услышал всхлипыванья из передней. Там
на узеньком оруженосчичьем ложе юного предка Колумба расположилась маркитантка.
Плач ее усиливался, Денис поднялся, подошел к ней.
- Ты что?
- Полежи со мною хоть немножечко, - молила Сула, однако отнюдь не молящим
тоном.
- Ты с ума сошла! - отстранился Денис. Тогда она принялась жаловаться. И
уродина-то она, и калека-то она, и дура записная, не то что эти ловкие свистушки Мела,
Левка да Халка.
- Не дури, - сказал примиряюще Денис. - Ничуть ты не уродина, а, наоборот,
очень даже хорошенькая. Но ты должна знать - я женат.
- Женат! - вскричала Сула, сама себе прикрывая рот ладонью. - Женат! Это на
той-то из Филарицы, такая бестелесная медуза? Мне же все известно, да какая же она тебе
жена...
- Не твое дело, - пытался перебить ее Денис, но остановить ее было невозможно.
- Подумаешь! И к пиратам она попадала, и вышла сухой из воды. Меня вот родной
папаша на рабский рынок своей рукою снес, я еще в куклы играла!
- Сула! - крикнул потерявший терпение Денис, даже голос у него надломился. В
этот момент он действительно готов был вышвырнуть ее за дверь.
А утро началось с того же голоса Суды, неумолчного, как зуд осы.
- Ой, что делается, что делается, матерь пречистая, что происходит! На рынке все
разбежались, товары побросали, все кинулись к церкви Пантократора. Там тела
выставлены - Маруха и ее Райнер, багрянородная и ее красавчик. Мертвые! Ночью их,
оказывается, ухлопали, говорят, яд, так и пахнет одуванчиком... Лежат рядышком, а лица
синие, словно из ледника.
У Дениса сердце провалилось. Вот оно! Без сомнения, это и есть неведомая
программа Андроника и Антихристофорита, для которой его приезд служил сигналом.
Это и есть череда убийств и насилий... И он, миролюбивый и добрый Дениска, домашний
мальчик, попал, как зубчатое колесо, в этот дьявольский механизм. Поневоле
воскликнешь: пречистая заступница, кто следующий?
Сула влетела в кувикулу сияющая, словно на праздник. Подавая Денису умыться,
смотрела на него немножечко боком, виновато.
- Ну ты на меня не сердись, генерал!
- Я не генерал, - по-прежнему сухо ответил Денис.
- Будешь генералом, будешь! - убежденно сказала маркитантка. - Ты и
министром будешь. Тебе когда-нибудь приходилось на себя в хорошее зеркало смотреть?
- Не мели чепуху, - уже снисходительнее сказал Денис, возвращая полотенце.
- Правда, правда! Ты посмотрел бы на себя. Таких мужчин не знает вся Восточная
Римская империя. Уж поверь мне, в мужчинах Сула толк разбирает... An! - споткнулась
она, сообразив, что говорит лишнее, и даже рот закрыла ладонью.
Но через минуту она опять смеялась и тараторила. Узнав, что Денис не хочет идти к
Пантократору смотреть выставленных кесарей, она сказала: "Ну и правильно. Чего их,
мертвяков, смотреть, сна лишишься..." Но добавила к своему рассказу:
- Там народ и убийцу поймал, отравителя. Добрая такая бабушка в чепчике.
- Птера! - вздрогнул Денис.
- Не знаю. Но люди, вероятно, знали. Содрали с нее одежонку и капот - а это
мужик! Только евнух. Она перевела дух и закончила:
- И что ж ты думаешь? Явился патрикий Агиохристофорит, тот самый, у которого
мы с тобою вчера обедали, со своими молодчиками, Птеру эту забрал и увел с собою...
Говорит, государь сам с этим делом разберется!
Она в страшном возбуждении кружилась вокруг стоящего в недоумении Дениса.
- Все, все, все... Я сказала, я сказала, я сказала, больше ни слова. Короче, я убегаю,
мы там с маркитантами условились, народ идет латинян бить.
- Как бить?
- Так - крушить, громить.
- Каких латинян?
- Которые не нашей веры. Итальянцев всяких, твоего преподобного Ферруччи,
например.
- Суда, ты с ума сошла! При чем здесь Ферруччи?
- Не знаю, не знаю. Не я же все-таки буду бить. Я только буду покупать, что
награбят.
- Сула! - изо всей силы закричал Денис, но ее уже не было в помине.
Встревоженный Денис спустился на задний двор к людским конюшням. Рядом со
своей Альмой и маркитанткиным осликом он обнаружил боевого коня Ферруччи.
Дежурный конюх объяснил, что ночью приезжал его светлейшества оруженосец и
поставил коня в их стойло, но беспокоить их светлейшество не стал, ушел в город, сказав,
что придет днем.
Не зная, на что решиться, Денис принялся чистить свою Альму, делая это, конечно,
неумело. Конюший одолжил ему и губку и скребок, потом забрал все это и моментально
сделал все сам. Лошадка с удово
...Закладка в соц.сетях
