Жанр: История
Византийская тьма
...оте бубнов. Но тут все до одной пары сорвались с
места и, обхватив друг друга, словно черти на Лысой горе, понеслись водоворотом.
Ангелочек встрепенулся, как боевой конь, повесил на крюк свою шляпу-лопушок и без
дополнительного приглашения за руку увлек Теотоки в вихрь танца.
Напряженный девичий голос напевал, точнее, выкрикивал какие-то неразборчивые
слова, и мужской хор с длинными синкопами их словно бы подтверждал. Пелись куплеты
на самом низменном, с точки зрения византийцев, жаргоне, которым тем не менее искусно
владели и некоторые императрицы. Смысл всего этого мы могли бы приблизительно
воспроизвести так:
Я кру-та-ну,
А ты вибрируй,
Я разверну,
А ты - давай,
Над оглушенным этим миром
Ты семя ада проливай!
Дрожите, Римы и Парижи,
И колыбели, и гроба,
Мы, поколение бесстыжих,
Европу ставим на попа!
Зачем нам штопать Мира дыры,
Беречь гнилые Рубежи?
Я крутану - А ты вибрируй,
Я разверну - А ты круши!
Забывшись в танце, испускали крики, хрипы, горловые рыдания. Иные просто
мочились на скаку, другие, скинув все одежды, вращали голыми руками и ногами.
Многочисленные церковные инвективы обвиняют поклонников майюмы, что они,
забываясь без предела, будто бы осуществляют в танце половой акт или даже прилюдно
занимаются онанизмом. Нет, мы такими фактами не располагаем.
А Вране вдруг стало смешно и спокойно, как в те времена, когда он, молодой и
безрассудный, под градом стрел хаживал на дикарей. Он и сам сплясал бы с этими
дергунами, да пару его увел Ангелочек.
Вот и они танцуют. Как и все другие, Теотоки отстегнула и отбросила длинную
юбку, осталась в набедренной повязке. Смуглые ноги ее были прекрасны, и Врана глаз не
мог отвести, как она, еле успевая за бешеной музыкой, изгибалась в коленках и в талии.
То плыла, как царевна Лебедь, то готовилась ужалить, как змея.
- Браво, Астрон! - танцующие останавливались, только чтобы ею полюбоваться.
- Браво, Сверкающая Звезда!
И танец оборвался тишиной. Повалились, задыхаясь, плясуны. Изнемогшие
танцорки кинулись в объятья кавалеров.
Теотоки, оторвавшись от Ангелочка, приблизилась к жениху, стараясь умерить
дыханье. Взглянула прямо и слегка виновато.
- Вот ведь я какая... Вы теперь откажетесь от брака? Врана как-то по-солдатски
ухмыльнулся и потрепал ее по локтю. Вышли на улицу, там все-таки ожидал конный
конвой с факелами. Молодой горбоносый генерал, чем-то похожий на самого Врану,
выдвинулся, ожидая приказаний. Тот его отпустил:
- Не тревожься, Саватий, все в порядке. Поезжай спать.
11
- Попался, дружочек, попался! - ликовал чародей Сикидит вокруг Дениса,
которого царевнины варяги притащили к нему в эргастирий. - Ишь, самостоятельные
чудеса он начинает устраивать, львов он укрощает, императоров исцеляет! Тьфу ты, мое
творение, сопля бесправная, я тебе покажу, как от хозяина убегать!
Велел варягам:
- Прикрутите-ка его к спинке этого кресла, да понадежней. Он имеет дар
освобождаться от пут, однажды так меня за горло ухватил, я чуть не задохнулся.
Придворные кесариссы ушли, Сикидит выбежал за ними, говоря благодарности и
рассовывая золотые монеты. Денис в отчаянии огляделся.
Это была, очевидно, столичная лаборатория чародея, такая же, как в той далекой
хижине на Кавказе, только в обширном сводчатом зале дворца. Но здесь также имелся
огромный каменный очаг, стены и потолок были расписаны знаками зодиака и орбитами
светил, на полках стояли реторты, пробирки, колбы, всевозможные ступки, флаконы с
разноцветными жидкостями. Взор Дениса привлекло стеклянное сооружение, которое
сначала он принял за витрину музейного типа. Там в нелепой позе красовалась фигура
женщины - восковая, что ли? - в рост человека, одетая в длинную расшитую
крестьянскую юбку.
Денис внезапно понял, что это же его Фоти, Фотиния из Амастриды Пафлагонской!
Каким-то непостижимым образом она здесь впаяна, вмурована в стеклянный куб... У
Дениса похолодели ноги.
- Что? - стал ликовать возвратившийся Сикидит. - Любуешься? Да, да, это твоя
девка. Та самая, за которой ты тут шныряешь... Это я ее тут запаял в стекло. Ну как? Да не
расстраивайся, она не мертвая, она жива-живехонька. Присмотрись получше - дышит!
Сикидит, словно чудовищная стряпуха, звенел чародейской посудой, что-то
вдребезги разбил, чертыхался. Намешал в колбе снадобья, велел Денису выпить. Тот
пытался его укусить.
- Ах ты, гад! - рассвирепел чародей. - Да я тебя... Да ты у меня... Твоя эта
Фотиния тоже тут кобенилась, разыгрывала невинность. Вот пусть поживет теперь в
стекляшке! Я хочу теперь ее отправить туда, в твой век. - Чародей указал пальцем в
потолок, как таким же образом выражал эту мысль и Денис. - Там как раз имеется ее
двойник или, как это правильнее говорить, - двойница? Вот пусть и поразбираются, кто
кого отражает, кто есть кто... Хе-хе-хе!
Кто-то тут вошел, покашливал, шмыгал подошвами о пол. Сикидит, на всякий
случай, - спрятался за спинку кресла, к которому был привязан Денис.
- Это ты, что ли, Фармацевт? - спросил он глухо. - Что ты там шмыгаешь?
- Я, я, могущественнейший, я, - отозваяся врач. - Вот насморк приобрел,
таскаясь за вашим этим Дионисием.
Да, это был его маленький коллега, его Фармацевт, которого Денис - увы! -
считал своим защитником, в мухоморчатом халатике и в шляпке тимпанчиком. Он
сообщил Сикидиту, что повстречал старосту партии венетов и тот велел передать, что их
политическое выступление назначено на завтра.
- На завтра! - всполошился чародей. - А у меня ничего не готово, ни хлопушки,
ни петарды, ни поджигалки! Провозился с этой пафлагонской куклой... Надо мне сбегать
туда, к венетам!
Он сдернул с вешалки кожаный дождевик с капюшоном, потому что на улице
заходили тучи. Один сапог нашелся сразу, другой, кряхтя и жалуясь на возраст,
почтенный хозяин искал под диванами. Ворчал, что слуг завести не может, все
ненадежны, последнего слугу пришлось замуровать в кирпич, излишне был любопытен...
- Ты уходишь? - заныл Фармацевт. - А меня с ним оставляешь? Давай его лучше
ликвидируем.
- Да как ты его ликвидируешь, когда он снадобье принять отказывается? -
Чародей ткнул в Дениса волшебным жезлом. - Кроме того, он мне слишком дорого
стоил, а я хочу еще на нем подзаработать. Ладно, не расстраивайся, я его усыплю лучами,
только ты отсюда выйди. Ты у меня квелый, в прошлый раз попал под излучение -
проспал трое суток, жена раз десять за тобой прибегала.
- Жена? - мысли у Дениса уже путались. - У этого гаденыша есть, оказывается,
жена? Да, да, как же я забыл, у него есть еще два обожаемых детеныша... Кстати, как он
меняется, словно хамелеон, этот Фармацевт, то был весь седой, теперь лиловый.
Воля его к сопротивлению уступала натиску колдовства, непреодолимая сонливость
сковала и движение и мозг.
Голос Сикидита из гнусавого и шамкающего вдруг сделался звонким и грудным, как
у какой-нибудь ангелицы. "Ай праксеис су, кай пулосеис фе эн те кардиа су..." - "В
делах твоих и словах да будет послушание сердца твоего..."
Последнее, что он чувствовал, прежде чем заснуть, как старец и Фармацевт, отвязав
его от кресла, куда-то волочили, натужно охая. Чародей не переставал подсчитывать на
ходу:
- Так, во сколько нам обошелся этот державный Мануил? Центнер серебра? А зато,
когда я выкупал сего вот тавроскифского мерзавца, адмирал Контостефан сказал, что за
эти деньги полфлота можно было бы купить, не только какого-то сопливого иновременца!
- он поцокал языком. - А сколько, ты думаешь, нам содрать за твою Маруху и ее
крокодила Райнера?
И голос невидимый смутно говорил, словно бы вещал радиоприемник:
"И увидишь сидящего во облачении и осыпанного жемчугом и бисером князя мира
сего... И небо увидишь, украшенное звездами и планетами и солнцем и месяцем. И землю
нашу узришь, всю во злаках, и травах, и деревьях, и море, и льды, и величайшие горы...
Но дивнее всяческих чудес человек, ума лишишься от удивления, откуда в таком малом
теле столь высокая мысль, способная обойти всю землю и выше небес взойти и паче всех
времен!" - И паче всех времен!
И Денис сквозь сон пудовый подумал, что это, может быть, его земляк говорит,
именуемый Даниил Заточник, или его кто-то громко читает, и притом как раз в этом 1180
году.
Он не понял, не почувствовал, сколько он спал, но в какой-то миг понял, что уже не
спит. С трудом поднял веки, будто залепленные бетоном. В глазах забрезжил смутный
свет, пальцы же никак не шевелились, не сгибались и колени. И он понял, что, подобно
несчастной Фоти, он весь залит стеклом, весь внутри стеклянного куба.
И снова, в который уже раз, ужас сковал его пуще, чем мистическое стекло, и он
некоторое время снова будто бы спал.
А когда снова очнулся, понял, что в эргастирии есть люди. Это был все тот же
бывший его доверенный Фармацевт все в том же тимпанчике, он с кем-то оживленно
разговаривал, показывал сокровища своей коллекции трав и снадобий.
И Денису это сделалось так любопытно, что он собрал все усилия и глаза его
раскрылись во всю ширь. Он увидел, что в эргастирии стоит уже знакомая ему Птера, она
же дворцовый евнух Птеригионит, в балахоне и чепце с претензиями.
- Вот это трава аконит, - наставлял сосредоточенный Фармацевт. - В природе
это безобидный цветочек такой, лютик голубой. В нашем же сугубом деле достаточно
пол-унции на человека, на вашего здоровяка Райнера даже. Что касается кесариссы - она
же женщина, - на нее хватит вот этой дозы, здесь четверть унции. Сначала жертва
чувствует только мурашки в ногах, никакого не может быть подозрения. Потом внезапные
судороги, и через четверть часа полный паралич. Спасти не удается...
Птера кланялась и передавала Фармацевту туго набитый кошелечек, в котором
Денис узнал один из кошельков Ферруччи, им же, Денисом, сегодня утром переданный
этой ядовитой Птере! И факт этот столь потряс Дениса, что он сам задрожал в гневных
судорогах. Стекло не давало ему ни малейшего простора, но еще одно усилие, еще одно,
среда поддается - и вдруг свобода!
Стекло рассыпалось на мелкие куски, а Денис даже не упал, пошатнулся, но твердо
встал на ноги. На полу осколки мистического стекла быстро таяли или испарялись, и через
минуту пол был чист.
А отравители, услышав звон стекла, сначала замерли испуганно, затем без оглядки
кинулись в разные стороны.
Денис одним прыжком настиг убегающего, как крыса, Фармацевта.
- А, предатель, ты еще и отравитель!
Тот пал на колени, растерял свои босоножки, пытался целовать ноги Дениса, молил
о пощаде, напоминал, что у него ведь малолетние фармацевтики.
Денис выпустил шиворот Фармацевта, потому что оглянулся, ища, куда скрылась
пресловутая Птера. И в этот момент шестое чувство опасности заставило его не
оборачиваясь отклониться. Мимо его головы пронесся горшок с огневым раствором и
угодил в тот стеклянный куб, где была заключена Фоти. Стекло зазвенело, словно ручей,
потекло потоком брызг, а синее пламя загудело, распространяясь.
- Аяй-вай! - буквально завизжал Фармацевт, увидев, что снаряд его не попал в
цель. - Что мне делать, милостивые боги!
И проворно уполз, действительно как крыса, под шкаф с ретортами. Тут уж борьба
пошла не на жизнь, а на смерть. Денис не помня себя схватил один из мраморных
табуретов и, вытащив беднягу Фармацевта, пришпилил им его, потом ударил еще и еще,
ожесточаясь.
Женский крик вернул его к действительности. Неподалеку стояла Фоти, держалась
за щеки. Синий огонь на полу эргастирия быстро угасал, опадал, истребив все волшебное
стекло, рассыпавшееся по поверхности пола. Денис взглянул вниз. Несчастный Фармацевт
лежал раскорякой в позе краба. Седенькая головка его, когда-то принятая Денисом за
голову мальчишки, была расколота, как арбуз, расплющена. Кровь и мозги вытекали
вперемешку. - Боже! - ужаснулся Денис. - Убил человека!
Но размышлять было некогда. Он схватил Фоти за руку, потянул за собой.
ПАФЛАГОНСКАЯ ФЕМА
Море бесилось. Ветер порывами налетал, захлестывал волны яростно, будто некий
циклоп Полифем, пасущий овец, гнал кудлатые стада, кидался в пенящиеся водовороты и
исчезал в необозримых просторах Евксинского Понта - кто сказал, что это
гостеприимное море? Какое же оно гостеприимное - холодное, чужое, неприветливое
море.
- Бр-р, Каллах! - сказал всадник, кутаясь в теплый плащ и стараясь развернуть
коня спиной к пронзительному ветру. - Сидели бы мы сейчас у жаркого очага!
- Что ж, принц, - отвечал его спутник, лошадка которого проваливалась в песок и
потому никак не могла попасть за скакуном первого. - Вы сами обещали почтенному
Пупаке встречать их конвой у Орлиного гнезда. Вот оно - Орлиное гнездо.
- Кто знал, - принц сбивал с себя дождевые капли, - что будет этакий шторм.
Каменистая гора, пересекая берег, вторгалась в морской залив бесформенными
скалами.
- Кроме того, - подпрыгивал в седле Каллах, - разве с вами усидишь в
тепленьком месте? Не здесь, так коченели бы где-нибудь на охоте. Разве вас удержишь,
когда на дворе сезон?
Принц рассмеялся и загородил лицо перчаткой от напора ветра. Другой перчаткой
обвел окрестные холмы.
- А помнишь, Каллах, года два назад мы с тобою тут бывали по делам охоты? Здесь
кругом виноградники были, баштаны, народищу полно, шла уборка... А теперь пустыня,
как после пришествия Антихриста!
- Да вы же знаете, кто в этом виноват. Иноверцы то и дело налетают, вытаптывают,
выжигают. На что им наши виноградники, им пустырь нужен, баранту свою пасти...
Державнейший наш царь, простите меня великодушно, он держался тут политики ни
мира, ни войны!
- И куда же они сбежали отсюда, куда они делись?
- Кто, ваше высочество?
- Ну, виноградари эти, возделыватели баштанов?
- О, эти в столицу сбежали, нищенствовать да попрошайничать. Хуже дело с
пахарями, с женщинами, с детьми. Эти небось слезы льют горькие в Багдаде или в Каире,
угнанные, в рабах.
Принц привстал в стременах - пара стремян была подарена ему крестоносцами,
римляне же стремян не знали, ездили охлюпкой, - из-под руки обозревал окрестность,
все повторял: ай-ай-ай!
- И нам бы все-таки не отклоняться от дороги, - предупреждал Каллах. - А то
эти разбойники легки на помине. Сейчас и пожалуют!
Теперь, пока они таким образом разъезжают у кромки прибоя, разъясним, кто они
такие. Это и есть знаменитый Андроник Комнин, двоюродный брат покойного Мануилацаря.
У него было множество различных званий и титулов, он тоже носил титул
протосеваста, что в более точном переводе означает "первосвященный", но титул этот
носил совершенно светский характер. Протосевастов в империи было несколько,
напомним, что протосевастом был Алексей Комнин, первый министр правительницы.
Поэтому гордый Андроник любил называть себя иноземным титулом "принц", и
обожавший его народ звал его просто "принц".
Тут их оруженосцы, тоже на конях, в купе ореховых деревьев, голых по случаю
зимы, замахали руками и стали показывать на перевал. Там быстрее ветра, словно тени в
дурном сне, проносились вереницы всадников, обгоняя друг друга.
- Это они, - мрачно констатировал принц. - Что им нужно? Не хотят же они
меня в плен захватить? Уж я-то с ихним султаном в мире живу.
- Нет, наверное, дело хуже, - Каллах, его камерарий, соскочил с коня и проверил
подпруги коней принца и своего на случай внезапной скачки. Сколько было в истории
случаев, когда высокородные оказывались в рабах только из-за того, что подпруга
подвела!
- Наверное, - продолжал камерарий, возвращаясь в седло, - они,
первосвященный, за твоими людьми охотятся, за конвоем твоего Пупаки.
- Откуда они могли узнать?
- О, принц, в столице есть немало желающих на шпионаже подработать в пользу
разбойников этих.
- Да, ты прав, ты прав... И агаряне, они ведь очень хитрющие звери!
Они подскакали к своим оруженосцам под купою орехов, соскочили на песок.
Загородившись конями, на фоне блистающей игры морских волн, они были менее
заметны. "Береженого Бог бережет", - уверял Каллах.
- Говорил я, надо было сабель сто с собою брать, - ворчал он. - У них тут,
клянусь святыми мощами, за горой небось целое полчище стоит.
Принц его не слушал, всматривался в мощеную ленту римской дороги, уходящую в
глубь гор. Оттуда должен был появиться ожидаемый караван или конвой.
И вдруг что-то произошло. Иноверцы с гортанными кликами понеслись назад,
некоторые описывали круг, как будто готовые вернуться, и все-таки скакали назад. Через
полчаса они окончательно исчезли за кромкой горизонта, как память о злом сне.
Принц улыбнулся:
- Намял им, видимо, бока уважаемый Пупака. И тут же из-за серых монолитов
скалы Орлиного гнезда стали показываться на неспешных конях люди Пупаки.
- О-ге! - завидев принца, стали приветствовать его стратиоты, поднимая копья и
потрясая ими. Из тесной расщелины Орлиного гнезда выезжало все больше людей и
повозок, начинали заполнять приморскую равнину.
- Где же славный Пупака?
- Он едет в конце каравана, где повозки с ранеными. Нет, нет, он сам не ранен, но
там одного акрита только что поцарапало. Его подлечивают на ходу, чтобы не замедлять
движения.
Перед сумрачным принцем потянулся караван, сформированный в столице,
сопровождаемый конвоем из стратиотов Пафлагонской фемы, поэтому и называвшийся в
просторечии - конвой. Бравые стратиоты ехали все как на подбор усатые, в трофейных
восточных кольчугах. Два молоденьких попа в новых бархатных камилавках ехали на
ушастых мулах к месту своего служения, в новые приходы. А вот целая толпа теток,
несмотря ни на какие передряги сумевших на столичном базаре сделать бизнес и
возвращавшихся с песнями и остротами, в том числе по поводу стратиотских усов.
- Отец!
Ба! Какими судьбами! Да это же его собственные, принца Андроника, дочери -
старшая, Эйрини, Ира, и младшая, Феофила, Фия. Старшую мы уже знаем, а младшая
была еще совсем девочка, любящая с некоторым вызовом наряжаться: хотя был пост, но
на ней красовался серебряный тимпанчик и прозрачный покров, который вообще-то в
дорогу не надевают.
- Я очень рад, очень рад, девочки... Удивлен только, меня о вас не предупреждали.
Что-нибудь случилось?
- Мама узнала, что от вас пришел конвой. Говорит, поезжайте к нему, тут такое
может завариться! А мне как раз очень был недосуг, у нас же свадьба! Ты знаешь Теотоки,
племянницу Ангелиссы, которую ты всегда перечницей называешь? Да не Теотоки,
Ангелиссу! Представляешь, она за Врану выходит, да не Ангелисса, а ее племянница,
Теотоки, моя подруга. А ведь ему семьдесят лет! Да не Ангелиссе же, а жениху, жениху,
Вране... Ах, папа, тебе бы всегда шуточки только шутить!
- Хорошо, хорошо, вы приехали, мы очень рады. Поезжайте на усадьбу, а там со
всем разберемся, кто жених, кому семьдесят лет...
Пока принцессы разговаривали с отцом, из многочисленных их повозок с
имуществом повылезала челядь - пучеглазые горничные, затрапезные няньки, шуты,
приживалки, замшелые какие-то монахи, наверное, учителя. "И это в столице мира живут!
- подумал Андроник. - Где хоть они таких набрали?" Ира скомандовала ехать, и они,
перестав осматривать принца, полезли обратно в повозки.
- Ге, Фамарь! - воскликнул Каллах, ухватив за полу одну из принцессиных
спутниц. - Ты-то как здесь оказалась? Дозвольте, ваше высочество, с нею переговорить,
это моя старая приятельница.
Накрашенная, насурмленная, изрядно потасканная жизнью Фамарь, завидев Каллаха,
протянула к нему руки, и тотчас ветер сорвал с нее шляпку и шарфик и понес к берегу, а
свита принцесс с оханьем и визгом пустилась их ловить.
Андроник рассмеялся и отправился дальше, в конец каравана. Каллах, шедший за
ним, спросил:
- А вы знаете, пресвятейший, кто эта дама, Фамарь?
- И кто же эта дама?
- Сразу видно, что вы давненько в столице не бывали.
- Ну кто же, кто же?
- Это главная циркачка в столичном ипподроме. У нее даже прозвище - Мать
циркачей.
- А что же она делает при моих дочерях?
- Не знаю, господин, может быть, уроки дает?
- Опомнись, Каллах, какие может давать уроки принцессам Мать циркачей?
В конце каравана, чтобы не смущать впереди идущих лошадей, передвигалась
неуклюжая повозка, запряженная ко всему равнодушными волами. В ней ехал тот, ради
которого, собственно говоря, и посылался весь этот конвой.
Это был дрессированный для охоты индийский леопард, экзотическое клыкастое,
усатое и вечно сонное существо. На подошедшего сюзерена оно не удостоилось сначала
даже и взглянуть, пока один из погонщиков не стегнул бичом по прутьям клетки. Тогда
леопард изволил приподнять свою огромную кошачью голову и взглянуть на людей
заранее ненавидящим взглядом.
- Ничего, мы с тобой подружимся, - как равный равному, усмехнулся ему принц.
Целое село надо было продать, чтобы купить этакого красавца. Вернее, даже не
купить, а перекупить, и из-под носа самого Мануила, который тоже был большой дока до
охотничьих утех. В комплекте с леопардом продавался и его дрессировщик - смуглый и
щекастый индиец в чалме и с несчастными черными глазами. Сложив ладони, он
преклонился перед властелином, и тот ему тоже отпустил его долю поощрения.
А вот и Пупака, озабоченно идет от последней фуры, где был помещен раненый.
Принц тоже пожелал взглянуть, и ему приподняли борт у повозки. Внутри на седельных
подушках лежал в забытьи немолодой уже воин с задиристыми усиками и бородкой.
- Кто это? - спросил принц.
- Ласкарь, местный житель, возвращался из столицы.
- Как, из тех Ласкаридов?
- Да, пресвятейший, из тех. И еще родственник Ангелов.
- Смотри-ка! Что ж я его не знаю?
- Он ведь акрит, то есть пограничный поселенец. А жизнь акрита известна, тот же
отшельник, только вместо молитв и песнопений у него погони и атаки.
- Что же он едет один, если он акрит? У любого акрита есть и слуги и оруженосцы!
- Не знаю. У него какое-то деликатное дело было в столице...
Ласкарь стонал и хрипел, он ничего не понимал, не чувствовал. Возница
сердобольно менял у него на лбу компрессы. Стрела попала в самое сращение шеи, где
она сходилась с ключицей. Кончик стрелы был вынут неумело - рана кровоточила,
хлюпала при дыхании.
- И врачей-то хороших нет, - соболезновал принц.
- А твой Евматий?
- Мой секретарь? Ну, он поэт, а меня пользует лекарствами, которые я сам
прописываю себе.
Андроник пощупал пульс раненого на виске. Пульс был сильный, хотя и частый. Бог
даст, природа возьмет свое.
- Да зачем он ездил в столицу? Тяжба какая-нибудь?
- Невеста у него пропала. Выкрали, что ли...
- Ну и не нашел?
- Как видишь...
- В нашей небесной державе что с возу упало, пиши пропало. А как он с вами
попал здесь в эту передрягу?
- Когда перед Орлиным гнездом иноверцы пытались нас припугнуть, в атаку на нас
пошли, мы все молчали, терпели, хотя как они нас ни обзывали. А этот акрит нам
заявляет: "Как вы можете терпеть? Они не только вашего царя и ваш народ обматерили,
они не пощадили самого имени Богородицы вашей, царицы небесной..." И как схватил от
повозки дубовую оглоблю...
- Ясно, - усмехнулся принц точно так же, как усмехнулся на леопарда. - Есть
еще люди в нашем царстве. Ну а что там на стогнах и на торжищах столицы столиц?
- В столице столиц все кипит. Все чают твоего возвращения. Обе Марии грызутся с
переменным успехом.
Новый василевс гоняет обруч. Твоя всепресветлейшая бывшая супруга, вручая мне
обеих твоих красавиц, да будет над ними благословение Божие, на словах тебе велела
передать: пора!
- А что говорит мудрец Сикидит?
- А он говорит, что виноград еще не созрел, чтобы уже пришел к нему давильщик...
- О, вот это сказано! Виноград еще не созрел! - принц даже захохотал, снял шлем,
под которым оказалась вязаная шапочка. Снял шапочку, под ней обнажилась совершенно
лысая голова. Принц принял у Каллаха полотенце и вытер свою лысину досуха. - А что
же сам-то великий чародей к нам не жалует? У нас уж половина столицы, я думаю,
перебывала, несмотря на войну.
- У него какие-то заботы в потустороннем мире. Я тебе рассказывал, как при мне,
еще на Кавказе, он вызвал с того света не то духа какого-то, не то даже диавола. Так тот
теперь у него буянит, помощника его убил, мирного аптекаря.
Андроник резюмировал: каждый раз, как конвой приходит, новостей на целый год
хватает. И велел трубить поход на самый уже Энейон, его усадьбу.
Стратиоты загалдели, стали вспрыгивать в седла, выезжать попарно на дорогу,
поблескивая остриями копий. Скрипя, потянулись повозки и фуры. Из одной из
громоздких, переваливающихся на ухабах фур какие-то мордочки - мужская лукавая и
женская наивная, негритянская - вовсю кланялись проезжающему мимо принцу.
- Это кто же такие? - спросил принц у Пупаки.
- Не знаю точно. По-моему, это домоправители какого-то царедворца. Едут
вступать во владение усадьбой, пожалованной их хозяину. А хозяину их усадьба вроде
пожалована за то, что он исцелил царя Мануила, который теперь в бозе почил...
- Пупака! - засмеялся Андроник. - Волосатое ты наше чудо! Да ты же только что
рассказывал про этого царедворца, что он, возможно, диавол, что ты присутствовал, когда
его вызывали с того света! Тот самый, вероятно, что аптекаря убил и все прочее. Ты
сознаешь, простодушный, что это одно и то же лицо, а?
- Не знаю, не знаю... - крестился в смятении Пупака. Тут фура с имуществом
таинственного царедворца попала в ухаб, и ее тщетно пытались выдернуть. Пупака
вразвалочку подошел, поправил свои воинственные космы, ухватился за колесо, вякнул,
крякнул - и мигом выдернул.
- О-ге! - кричали восторженные стратиоты. А принц отъехал к клетке леопарда,
все никак не мог па него налюбоваться. Сам себе казался зверем, одиноким,
отчужденным...
Но время его еще впереди.
Над императорскими дворцами взошла холодная зимняя луна, и все вокруг
превратилось в рождественскую картинку - полушария куполов, зубцы кипарисов,
серебряная дрожь залива.
Денис и Фоти пробежали по дворцовым переходам куда глаза глядят и выскочили на
хозяйственный двор. Среди зарослей бурьяна высилась куча старья - ломаные шкафы,
какие-то троны, освещенные мертвенным светом луны.
- Направо, направо, - потянул девушку Денис. Ему казалось, там должны быть
ворота
...Закладка в соц.сетях
