Жанр: История
Византийская тьма
...Зови меня Токи, то есть Теотоки. Но это только для тебя, молю, никому не
разбалтывай! Это имя никто не должен знать.
- Барышня! - вдруг раздался за их спинами властный бас хозяина заведения. -
Если уж ты без платка сидишь, как условлено, плати-ка царский налог!
Они и не заметили, как в пылу врачебного осмотра платок сполз на плечи Теотоки.
Денис стал вынимать из-за пазухи всемогущую золоту цепь таксиарха. Малхаз слегка
поклонился этой цепи, он сказал жалобно:
- Я бы, господин, к вам и не приставал... Но сборщики налогов, они с меня кожу
снимут!
Денис спросил, сколько этого налога платить, и, раскрыв ведомственный кошелек,
рассчитался.
- Боже, какой стыд! - Теотоки даже закрыла глаза ладонью.
- А нельзя ли отсюда перебраться в другое место? - поинтересовался Денис.
Гордый Малхаз отошел от них, колыхая жирной спиной и заявляя в пространство,
что он ведь и любого офицера может выкинуть отсюда... Споры за столами достигли
апогея. Кто-то запустил кружкой в политического противника, его стали усмирять, топот
плебейских сапог сотрясал фускарию.
- Где ты живешь? - спросила Теотоки. Где он живет? А вот об этом он до сих пор
не задумывался. Где-то живет.
И вдруг он увидел вновь людей, с которыми никак не хотел бы встречаться. Между
столиками проходили, заглядывая в лица сидящих, одноглазый пират Маврозум в
роскошном тюрбане, с ним его приспешники и неразлучный Костаки, целеустремленный,
как лисенок.
- О! - забеспокоилась Теотоки. - От них бы мне подальше!
Короче говоря, они оба хотели бы скрыться отсюда, но было поздно. Маврозум
решительно к ним продвигался, даже заглядывал бесцеремонно под платки целующихся
парочек.
- Оплошал ты, Костаки! - продолжал он пилить своего адъютанта. - И напрасно
твой учитель Сикидит хвалил тебя, как самого расторопного, зря.
Тогда Теотоки кинулась к Денису, почти села к нему на колени и накрылась с ним
своим платком.
- И тут парочка! - воскликнул Маврозум. Но приподнимать платок у них не стал,
потому что усмотрел на тунике Дениса пурпуровую полосу магистра.
Они ушли, пересекли обратно пространство фускарии. Малхаз почтительно
раскланялся с ними. Поднялись наружу по ступенькам - Маврозум, зло блистая острым
глазом, за ним хищные приспешники и веснушчатый Костаки.
А Денису и Теотоки не хотелось выбираться из-под платка. Удивительно нежно она
обняла его за шею - никто в жизни его так еще не обнимал! - и прижалась к нему лбом.
Денис видел ее серьгу - модную, в виде большого кольца из конского волоса, и край
глаза, подрагивающий от волнения.
Пахло лавандой, теплым запахом женской кожи, бедный Денис совсем оцепенел. И
вдруг, теряя разум, положил руку ей на грудь. Под шелковым платьем ощутил упругость и
мягкость одновременно.
- Не надо, - еле слышно сказала Теотоки и прижалась к нему. - Слышишь? Не
надо!
Так они сидели под платком неизвестно сколько, и вдруг Теотоки спросила:
- А ты не тот, который пришел из Львиной ямы и исцелил самодержца?
- А откуда ты догадалась об этом?
- Не знаю, ах, не знаю! Но я ждала тебя всю жизнь! Хоть мне и сулила матерь наша
в цирке Фамарь, она же гадалка, ты знаешь? Что я не выйду замуж за любимого человека!
Сняла платок, взялась поправлять ресницы из туалетной коробочки, а Денис
оглядывался, не было ли какого-нибудь скандала. Но спорщики прасины с венетами
выбежали на улицу и в фускарии воцарилась пристойность.
- Такова судьба всех римлянок, - обреченно сказала она.
8
Выбрались наружу через кухонную дверь, почти ощупью шли по переулку, в
котором не светило ничего, кроме небесных звезд, и попали на ярко освещенный
проспект.
Теотоки замотала платком голову, как это делают агарянки, только глаза блестели.
Положив руку на плечо Дениса, она опиралась на него при ходьбе. Можно было подумать
- гуляет себе парочка.
Освещенная масляными лампами улица поднималась к Августеону - центру
столицы. По ее торцовой мостовой стучало множество каблуков. Вверх от пристани
гурьбою шли матросы в соломенных шляпах, вереницами портовые грузчики в фартуках,
толпою расторговавшиеся разносчики с пустыми лотками.
А навстречу валили к морю с песнями и звоном струн гуляющие, главным образом
иностранцы. Девушки веселые, со смело распущенными волосами, музыканты, певицы,
наемные факелоносцы.
Теотоки уговорилась с Денисом, что он ее переведет через Августеон, где за Святой
Софией улочка Сфоракия, а там ее дом. Терзалась, что хромает, причиняет ему
неудобство.
- Молчи, молчи, - подбадривал ее Денис.
- И как это все получилось? Я уже была на конечной площадке, вдруг эта стрела...
Вообще-то это не иначе чья-то подлость!
- Шагай, шагай!
- Ведь я могла бы заказать экипаж или носилки. А я заставляю тебя.
- Ты не заставляешь, я добровольно.
Они вышли на угол улицы, и перед ними открылась панорама Августеона с могучим,
как гора, куполом Святой Софии. Посреди огромной площади высился довольно угрюмый
портик, в котором, по преданию, Константин положил камень в основание столицы. В
ночной тьме чудились фасады ведомств и колоннады дворцов.
А площадь была залита светом, и это удивило Дениса, ведь Византия, конечно, не
знала ни газа, ни электричества. Но каждая лавка и каждый подъезд обязан был вечером
выставлять по нескольку огней - масляные плошки, светильники, вроде чайничков,
просто свечи, горевшие в фонариках из пергамента. Прототип нашей иллюминации. На
благословенном юге какие же ветры? И тысячи огоньков слабо мерцали от движения
воздуха, и картина была феерической.
- Ты ведь чужеземец? - спросила Теотоки. - Я сразу догадалась. Признай -
какой у нас город... Красота! Денис признал, что красота. Перед ними, по так называемой
Золотой Площадке, взад и вперед двигалась расфранченная толпа. "Это у них Бродвей, -
подумал Денис. - Или Невский".
В этом сезоне столичная молодежь, которая везде и всегда готова эпатировать
публику, пользуясь к тому же и некоторым ослаблением надзора во время болезни
Мануила, на Золотую Площадку выносила наряды из Венеции. То ли именно потому, что
с Венецией был разрыв отношений у мануиловского правительства, то ли потому, что на
фоне балахонообразных скарамангиев, расшитых шелком и парчой, итальянские легкие
трико и распашонки выглядели революционно. Многие из торговцев обогатились, ввозя с
Запада новые моды.
Отличился прыщавый Мисси Ангелочек, который расхаживал в обтягивающем
ляжки трико, плащике до пояса и огромной шляпе с пером. Завидев его, Теотоки
отвернулась:
- Этого я тоже не хотела бы видеть... Видишь, как много, оказывается, у меня
знакомых.
Денис вывел ее на угол улицы Зевксиппа, где были фешенебельные бани и дорогие
гостиницы. Теотоки пожелала отдохнуть. Там стоял каменный куб из черного нефрита в
человеческий рост - измерительный знак, миллиарий, отсюда начинались все дороги в
Римской империи. Бесцеремонная молодежь забиралась на него со своими подружками,
грызла орехи, свистела в четыре пальца. Денис одним махом подсадил туда Теотоки.
- Да ты силач! - восхитилась она.
Денис даже купил у назойливо жужжавшего лоточника сладкие финики и галантно
ей преподнес. Сам подумал: будто где-нибудь на танцплощадке в Парке культуры.
- Как ты странно говоришь, - сказала она. - Физорг, прототип, амфитеатр. Слова
вроде бы наши и не наши. Теперь у нас много живет славян, франков... Но ты не болгарин,
не далмат по выговору. Откуда ты прибыл? Может быть, ты русский, русич? Тавроскиф
- как пишут историки?
- Может быть, - смеялся Денис. Толпа притиснула его к миллиарию, он взял в обе
ладони ступню Теотоки, чтобы уберечь ее в случае чего, а сама Теотоки весело
перебирала его светлые волнистые волосы.
Со стороны главной улицы - Срединной Месы раздался дикий крик сотни глоток.
Неугомонные венеты, которые никак не могли смириться с победой Антиппы и
отстранением от власти протосеваста Алексея, кого-то там лупили и жучили на
перекрестке. Спешили сикофанты с ореховыми палками, грохоча, прокатилась деревянная
клетка, чтобы сажать провинившихся.
Элегантную молодежь в парчах и шелках как ветром сдуло. Денис забеспокоился,
как они теперь переберутся через Августеон, там стражники уже выстривались цепью.
Тут мимо проезжал какой-то наемный экипаж, запряженный парой мулов, и Денис
хотел его подозвать.
- Ты с ума сошел! - остановила его Теотоки. - Завтра об этом будет знать весь
город.
- Ах, вот как? - Денис начинал обретать всегдашнее свое равновесие. - Мы,
оказывается, так знамениты?
- Нет, - запальчиво ответила она. - Но я же невеста. - И осеклась, положив себе
палец на губы, смущенно глядя на Дениса. - Да, я невеста, что ж такого? А у тебя, мой
новый приятель, у тебя есть невеста?
Денис понял, что вдохновительный их контакт кончается, иссякает сердечная нить...
В это время варвары-стражники налетели на миллиарий, сгоняя оттуда кейфующую
молодежь. Заработали жезлы из ореховых палок.
Свирепый какой-то печенег в кувшинообразном полицейском шлеме занес палку и
над Теотоки. Денис поспешил снять девушку и загородить собой. Стражник ухватил его
за полу плаща.
Что оставалось делать? Денис достал из-за пазухи и показал ему царскую золотую
цепь. Эффект снова был безошибочным - печенег рассыпался в извинениях, а его
коллеги, забыв на минуту о погоне за непослушными венетами, вытянулись перед
Денисом во фрунт и отдали честь по-римски, то есть подняв ладонь вперед и вверх. Денис
не без усмешки отпустил их величественным кивком головы.
Они потихоньку достигли Святой Софии, ее величественных контрфорсов, обогнули
какую-то базилику и стали ковылять по полутемной и кривой улочке Сфоракия, их ждало
новое приключение.
- Всеблагороднейшая госпожа! - раздался каркающий голос пирата Маврозума,
хриплый вопль не то торжества, не то мольбы. - А мы тебя ждем уже не первый час!
Не желая быть узнанным этими людьми, Денис достал свою форменную белую
магистерскую шапочку-лопушок, которую носил в поясе, и нахлобучил себе почти на нос.
Но пират и так бы не обратил на него внимания. Весь в умилении он так и
подскакивал вокруг Теотоки:
- Ах, госпожа! Да что же вы одна, без служанок, без свиты! Да пожалуйте же сюда,
вот для вас носилочки... А что у вас, ах-ах, с ножкой?
- Но вот же мой дом, уже за поворотом! - смеялась Теотоки.
- О всещедрейшая, вот носилочки, вы садитесь, мы доставим!
Садясь в носилки и пока пират предупредительно поддерживал ее за локоть, Теотоки
говорила Денису:
- Так надо. Я найду тебя в ближайшее время, и мы увидимся еще.
- Я привезу врачей! - кудахтал тем временем Маврозум. - Я пошлю в Смирну, в
Коринф! Я достану лекарства...
И носилки пирата, подхваченные на могучие плечи гребцов, исчезли во тьме
переулка Сфоракия. Последним пробегал лукавый Костаки, который на бегу обернулся и
показал Денису длинный нос из пальцев.
"Сладка жизнь повелителя! - восклицала некогда легендарная Феодора, уговаривая
струсившего мужа не спасаться бегством, а драться за престол. - Кто отказался бы
добровольно от роли божества, каждое мановение которого священно?"
Могущественнейшие самодержцы мира, гордо именующие себя римскими
императорами, имели, конечно, не единственный дворец. В тенистых рощах Дафны -
красивейшего приморского уголка, на солнечных склонах Магнавры, где статуи античных
богов перемежаются с тропическими растениями, на причудливых лестницах Вуколеона
высились роскошные чертоги царей.
Каждый новый основатель династии, какой-нибудь бывший конюх или зверолов,
воздвигая храмы в честь святых и угодников, которые, как он думал, помогли ему
взобраться на престол, не забывал и о себе.
Пусть трещали финансы, голодал народ, кровавыми слезами обливались рабы,
пахарь в отчаянии, погоняя тощих быков, ковырял скудную землю, но дворцы росли
неуклонно, зодчие изощрялись, выдумывая портики и архитравы, чеканщики украшали
стены барельефами из чистого золота, а техники в свинцовых трубах проводили холодную
и горячую воду...
Умирали громовержцы, мельчали их потомки, скудело государство. Разъяренный
народ свергал одну династию и возводил другую. Ветшали и разваливались чертоги,
построить заново было дешевле, чем восстановить дивные фрески и мозаики. Высились
пристанища диких кошек и голубей, пугая население пустыми проемами окон и арок.
А ведь для обслуживания царственных жильцов и для поддержания в исправности
чудес техники и искусства во дворцах этих проживало, кормилось, обогащалось
громадное количество придворных, челяди и слуг. И всех их кормил нищий народ.
Так размышлял наш Денис, поднимаясь по дежурной лестнице Большого Дворца от
единственного входа, который был открыт всю ночь. Он предъявлял свою цепь, и его
пропускали без задержки. Шла смена караула. Таксиархи и центурионы, в белых
хламидах с пурпурной полосой и золотой цепью, как у Дениса, проводили развод караула.
Воины в шлемах с перьями маршировали как заведенные, молодцевато ударяя копьями в
пол.
"Эта строёвуха здесь поставлена о'кей!" - отметил Денис. Он в свое время
"оттянул" офицерскую подготовку после университета, предлагали ему и в армии
остаться, хотя, казалось бы, на что им археолог?
Кончалась вторая стража ночи, светильников в коридорах сильно поубавилось,
шагающей толпы уже не было. Но то и дело проскакивали озабоченные скороходы или
буфетчики с подносами, вбегали и выбегали между вросшими, как столп, часовыми.
Денис чувствовал себя разбитым, еле шел, с иронией удивлялся себе, что, даже
протиснувшись в щель мироздания, еще сохранил способность передвигать ноги. Раза два
заблудился, пошел было не в том направлении... Спрашивать не у кого, да здесь и не
принято было ничего спрашивать.
И вот странно! Очутившись в таком неправдоподобном сне бытия, пройдя через
такие физические и нравственные мучения, он чувствовал себя в полном порядке, как
будто бы все, что с ним случилось, и должно было случиться.
И по молодости его возраста, и по его силе и здоровью ему, конечно, думалось о
девушках.
Были ли у него в прежней жизни девушки? Конечно! Одна даже, когда он в армии
служил, была такая безотказная толстушка и поговорка у нее была забавная: "Жить-то
как-то надо!" До еды дело дойдет, до выпивки или до любви, она все свое: жить-то как-то
надо!
Но он не слишком увлекался. Так, пригласит в кино или на дискотеку, домой
проводит... Мать говорила, не знаю, в кого ты такой бесстрастный, это, мол, у нас в крови.
Мы все как будто равнодушные, а потом влюбляемся уж вроде катастрофы!
Студентка Русина произвела на него впечатление больше всех остальных, даже
непонятно почему, все-таки Денису иной раз такие заковыристые красотки попадались. А
эта, белокурая тихоня, вероятно, тем взяла, что уж как-то была по-особому и приветлива,
и мягка, и непреклонна одновременно. Будущая хозяйка и мать так и глядела из ее
светлых глаз, а Денисова мама как раз и предвещала: ты влюбишься только тогда, когда
придет тебе твой черед вить свое гнездо... Но между сэнээсом и практикантом в
экспедиции была дистанция, как между каким-нибудь протосевастом и дровяником из
порта. Однако симпатия, симпатия - возникла и распускалась, как цветок!
И все оборвалось, как в черный провал. Теперь еще загадка - она это или не она в
той девушке, которую украли пираты? Которая теперь, по словам, живет в монастыре
Пантепоптон... Светка это или не Светка - он так и не мог решить. Она же ведь его не
признала!
Проказник Костаки проговорился, будто чародей Сикидит тоже сейчас находится в
столице, но, не желая явиться ко двору с пустыми руками, где-то в глубоком подполье
перетаскивает в сей мир новых бедолаг...
Денису снова стало смешно и странно: значит, кроме него сюда перетащили и
Светку?
Во всяком случае, это он не просто чувствовал или считал обязанным - он просто
знал. Он знал, что обязан разузнать все про Светку Русину, все. И, если это надо, сделать
попытку ее освободить.
А эта Теотоки из головы прямо не идет. Против воли, а все время видит ее глаза -
затаенно страдальческие, просветленные, как с древних икон. Вот с таких византиек
древние богомазы писали свои образа!
Опять он усмехается, а чего усмехаться? Он жив, может ущипнуть себя - не спит.
Жив, значит, надо жить. "Жить-то как-то надо!"
Вот наконец его кувикула. Он и забыл совсем, что у него теперь есть и пристанище,
и домашняя хозяйка, то есть верный слуга Ферруччи де Колон, большая зеленая лягушка.
Вот и он, бывший скороход, не спит, ожидает хозяина. Экономно жжет одну дворцовую
свечу. В кувикуле вкусно пахнет жареной печенкой.
- Что это у тебя тут?
- Как что, господин?
- Боже, гробы какие-то, сундуки...
- Никак не гробы, это мебель, синьор.
- Да на что же мне мебель, да еще в таком количестве?
- О, всемилостивый, пока тебя дома не было, я тебе верно служил. Я отправился в
дворцовое казначейство, там все скряги такие, вымогатели. Но с Ферруччи им не так легко
справиться. Я взял с собой и те бумажки, которые тебе твой коллега принес. Фармацевт.
Они уже уверяют, что бумажки эти недействительны, надо хрисовул выправлять
отдельный, указ...
- Ну, говори, говори быстрее, я устал.
- Грамота нужна от великого хартуллария! Короче говоря, я даже денег у них
выцыганил на твое домашнее обзаведение. Мне тут помог, есть один такой Телхин,
профессиональный клеветник...
- Постой, постой! - Денис уже начинал раздражаться. - Не таранти!
Профессиональный клеветник, это что за фигура?
- Да, да, правда, он бывший. Служил обличителем в суде, потом был изгнан по
подозрению во взятках, но это ложь, так как он честнейший человек! Теперь пенсионер,
но дает консультации, этакая многодетная пиявка.
- Час от часу не легче! Клеветник, обличитель...
- О, синьор! В этой Византии чего вы только не найдете!
- Ладно, а сундуки, сундуки-то зачем?
- Как зачем! - Ферруччи всплеснул тоненькими ручками и выпучил глаза,
действительно как лягушка. - Сейчас они пустые, потом тебе станут присваивать новые
звания, люди начнут нести тебе благодарности и приношения, куда их станем класть?
Денис понял, что спорить здесь бесполезно.
- Короче. Пожрать у тебя есть?
Ферруччи горестно ударил себя в лоб и кинулся готовить, подавать. Принес в тазу
воды умыться, вспомнил про полотенце, бросился за ним, наступил в тот же таз,
завертелся, роняя вещи на пол.
- Ферруччи! - успокаивал его Денис.
Ферруччи усадил синьора на резное вычурное кресло из числа им
благоприобретенных, спинка его изображала не то льва, не то скорпиона. Ужин был
царский - жареная печенка, сладкий фиолетовый лук, бобы во вкуснейшем соусе и целое
блюдо разнообразных фруктов. На десерт предлагался кувшин, как говорится в романах,
доброго вина.
- Живем, Ферруччи? - подмигнул ему Денис.
- Живем, синьор! - воскликнул тот, обрадованный неожиданной лаской.
Пока Денис добросовестно уничтожал все это, Ферруччи пританцовывал вокруг,
заглядывал в глаза. Денис догадался, что надо и поощрить промыслового слугу, сказал
ему спасибо. Ферруччи расцвел, как неаполитанская роза.
- А теперь я повинюсь - часть денег я истратил на себя.
- Ну и что? - великодушно сказал Денис.
- Нет, ты взгляни, взгляни на меня, неужели ты ничего не заметил?
- А что я должен заметить?
- Ах, Боже ты мой! Да я ведь без лягушачьего наряда, ты не замечаешь?
- И правда, ты не зеленый.
- Вот, вот... Я теперь не ведомству дворцового эпарха, теперь я служу тебе.
- Ну и хорошо. Я тобою доволен.
- Да ведь и одежда мне теперь положена другая!
- Ах, вот оно что!
- А во дворце говорят, что ты будто бы приехал в столицу с разбойником
Маврозумом и по рождению скиф.
- Что, что?
- Скиф!
- Почему именно скиф?
- Или тавроскиф, они где-то друг возле друга обитают... Вот, если ты не будешь
возражать, я сделал себе на скорую руку скифский костюм.
Тут только Денис заметил, что трудолюбивый предок Колумба сменил свое прежнее
трико и шляпочку вестника богов на какие-то бесформенные хламиды, в которых он
похож на провинциальную бабушку или кочан капусты.
Усталость брала свое, сытый, он улыбался, Ферруччи хлопотливо подкладывал ему
подушки. Задул фитиль чайничка, и в тот же миг сон отлетел прочь, как будто его и не
бывало. Прожитый день вновь проворачивался жерновами в утомленном мозгу.
Старый хрыч в глубоком подполье где-то творит свои бесовские шашни, прячась от
стражей царского уха и патриаршего глаза. Вдруг мысль неожиданная обожгла: а что,
если заставить пресловутого Сикидита все эти запрограммированные оккультной наукой
манипуляции произвести в обратном порядке? Попадет ли он, Денис, на тот свет так же,
как попал на этот? Или наоборот - на этот свет так же, как на тот?
От этой мысли холодно стало в груди. А вероятность попадания? А не расчлениться
бы, не распластаться среди сходящихся плоскостей бытия? Не попасть бы в какой-нибудь
другой год, например, в 1937-й!
Мысли путались, а сон не шел. Чудился тонкий запах лаванды, смешанный с чем-то
неведомым и волнующим. Денис даже не мог вспомнить, в чем она была одета, кроме
того платка в фускарии Малхаза. Платье, то есть стола, совсем простое, с вышивкой
какой-то, рукава буфиками до локтя, обнажавшими грациозные руки. На плечи накинут
лор - так, что ли, он называется? - узкий шарф с узорами и гербами.
И он уже все-таки засыпал, как услышал чей-то рыдающий крик снаружи. Предок
Колумба в прихожей засуетился, вскочил. Тысячи ног бежали по коридору, как табун
лошадей.
- Он умер, он умер!
Вбежал врач Фармацевт, держа шапочку-тимпанчик.
- Боже милостивый, он умер!
- Да кто умер, кто умер? - не понял спросонок Денис.
- Ну кто же умер? Мануил умер, его величество, боже правый, он умер!
Врачи, конечно, оказались вновь под стражей, и Фармацевт умолял Дениса не
соваться, переждать лихое время. Но тот, повторив, что он не врач, а еле-еле прогнозист,
то есть даже не предвещатель, пошел бродить по залам, до отказа наполненным
придворными, в надежде где-нибудь встретить кесариссу Маруху. Он ее боялся не
больше, чем какую-нибудь андерсеновскую Снежную королеву, а ведь обещала она
отпустить Фоти или кто у них теперь под этим именем...
Как ни странно, колокола и звонницы молчали, ничего не извещая о кончине
монарха. Духовенство, надев скорбное облачение, толпилось на клиросах, не приступая к
заупокойной службе. Медники бросили свои молотки, а шорники свои шила и стояли
посередь улиц под мелким дождем, будто ожидая знаменья с неба.
Высший синклит империи собрался вокруг одра, где лежал усопший, уже не в
порфировой зале, а просто там, где застигла его разрушительница всех надежд и
разрешительница всех противоречий. Патриарх уже не раз вопрошал министров и
царскую семью - начинать ли? И высшие чины империи находились в таком разброде,
что никто не мог взять на себя смелость просто махнуть рукой...
Зеленые осмелели, стучали посохами, требуя вернуть к власти протосеваста Алексея.
Прасины отвечали недружно, да к тому же новость у них открылась сногсшибательная -
первый министр Агиохристофорит перешел на сторону зеленых и тоже требовал
возвращения протосеваста.
- Где ж его найти-то? - спрашивал в толпе придворных верблюд Феодорит,
которого еще именовали светлый старец. - Небось Мануил перед кончиной так его куданибудь
запсил, что его и не найдешь.
Слушая подобные разговоры и споры при дворе и чувствуя, как народ "зеленеет",
Денис понимал, что готовится серьезная смена правительства, а про них, врачей,
предсказателей и прочих, начинают забывать. Вдвоем с Фармацевтом они пристроились
за медной витой колонной вестибюля, ожидали, что будет дальше.
К полудню солнце свежее, словно искупавшаяся богиня, вышло из пелены облаков и
дождик прекратился. По анфиладам Священного Дворца прошел человек, при имени
которого придворные зашевелились, как саранча в мешке.
- Врана! Разве он не в Болгарии? Все чаще упоминалось имя принца Андроника,
двоюродного брата царя, который все еще жил в ссылке.
Врана и другие генералы, приблизясь к смертному одру, отдали воинские почести
императору, и тотчас суровый патриарх дал команду начинать службу. Загудели колокола
Византии.
- Почтеннейший Дионисий из рода, . Археологов! - пропищал возле Дениса
лягушонок, точно такой, каким еще недавно был его Ферруччи. - Извольте, господин,
следовать за мной, порфирородная вас призывает.
В служебной комнате без окон, с тускло горящими канделябрами, Маруха в простом
сером гиматии, похожем на рясу, решала государственные проблемы в полном
одиночестве. Даже кесарь Райнер не решался нарушать ее уединения и обретался в
прихожей с бравыми кавалерами из своего окружения.
- Мы сейчас уходим, - сказала она без обиняков, увидев Дениса. - Бог знает,
когда свидимся.
У Дениса, по правде сказать, сердце екнуло. Он знал все эти средневековые штучки.
Перед уходом возьмут да и зарежут.
- Спасибо за все, - пыталась улыбнуться она. - Хотя уж если ему суждено было
умереть, пусть лучше умер бы в тот день, чем сегодня. Но на все воля Божья, а тебе
спасибо за прямоту.
Денису и раньше было жаль Мануила, а теперь жаль и его дочь, но помочь-то он не
мог никак.
- Я выполняю свое обещание о той девке, о которой ты просил. Которая в
монастыре Пантепоптон. Вот грамотка, бери...
Денис несколько удивился ее обороту "о девке...". Ведь она подробно
информирована о том, кто эта Светка для него, кто эта византийская Фоти. Но отнес это за
счет треволнений дня.
- Теперь скажи, посланец небес, - прищурила она и без того поросячьи глазки. -
А в какой день и час умрет мой супруг, кесарь Райнер? Говори, не бойся, дарую тебе
жизнь.
- А зрение? - заявил спокойно Денис, хотя момент, надо признать, был рисковый.
- А глаза? Вы, римляне, утверждаете, что не имеете права отнять жизнь, дарованную не
вами, и сплошь да рядом отнимаете зрение - Божий свет!
И подумал: эк я разговорился!
А Маруха подняла на него голову и посмотрела с пронзительной опять же печалью.
- Дарую тебе и свет, симпатичный предвещатель! Живи, будь счастлив, только
говори мне правду, мне только правда нужна.
Проклиная былое студенческое легкомыслие и непосещение семинаров, Денис
напряг всю память, мысленно пробежал и Успе
...Закладка в соц.сетях
