Жанр: История
Занимательная греция
... отпущенных и половину - богу Асклепию. Покровителя же себе пусть
выберут из фокейцев сами, какого пожелают.
СОФИСТЫ И СОФИЗМЫ
Подчинение раба господину, подчинение жены мужу, подчинение младших старшим,
подчинение гражданина государству, подчинение человека богам - это были неписаные
законы греческой жизни. И чем больше греки в народных собраниях сочиняли писаных
законов, в каждом городе своих, тем крепче они помнили про эти неписаные, для всей Эллады
общие.
Писаные законы можно было обсуждать, дополнять, совершенствовать, они менялись по
многу раз на глазах каждого. Неписаные оставались такими же, как при предках. И вот
мыслящие люди Греции один за другим стали задумываться: хорошо ли это? Точно ли они
вечны и едины для всех? Может быть, и они держатся не "по природе", а "по уговору"? Может
быть, и их стоило бы пересмотреть?
Гражданин должен подчиняться государству? Но государство меняется: что вчера было
незаконным, то завтра будет законным; где же здесь "вечное"? Раб должен подчиняться
господину? Но человек сегодня свободен, а завтра попал в плен и стал рабом; разве это "по
природе"? Младшие должны подчиняться старшим? Но вот у греков принято стариков
почитать, а у индийских дикарей - убивать и поедать; что же здесь "единое для всех"?
Человек должен подчиняться богам? А собственно, знаем ли мы, что такое эти боги?
Здесь любой слушатель приходил в ужас и начинал, ничего не слушая, бранить своего
мыслящего собеседника за такое кощунство. А тот невозмутимо отвечал: "Я ведь не
утверждаю, что все именно так и есть, я лишь говорю, что мне так кажется. Если тебе кажется
иначе - попробуй доказать, что все обстоит иначе; если получится убедительно - я с
радостью с тобой соглашусь. И пожалуйста, не сердись: я ведь только предлагаю обсудить, что
такое боги и хорошо ли поедать стариков, так же трезво, со всеми "за" и "против", как ты
обсуждаешь в народном собрании, не взимать ли с приезжих рыбаков лишний грош налога".
"Но я не умею доказывать такие вещи!" - говорил собеседник. "Не умеешь? Как же
будешь ты спорить и в народном собрании и в суде? Что ж, тогда возьми урок у меня: мы давно
уже приметили все приемы, какими Перикл-олимпиец и другие ораторы убеждают народ, и я
охотно им тебя научу. Захочешь - докажешь, что стариков надо почитать, а захочешь -
докажешь, что надо поедать. Но имей в виду: стоить это будет недешево". - "Кто же ты такой,
что не учишь нас, что нам говорить, а учишь, как нам говорить?" - "Как бы сказать? Я не
мудрец - обладатель мудрости; не философ - искатель мудрости; я софист - специалист по
мудрости!"
Такие софисты стали появляться в Афинах еще при Перикле. Народ сбегался их слушать:
говорили они и вправду завораживающе, а спорить умели на любую тему "за" и "против".
Богачи платили им за уроки такие деньги, что софист Горгий пожертвовал в Дельфы золотую
статую на доходы с ученья.
Правда, всех смущало: а вдруг дурные люди научатся этому искусству убеждать и
употребят его во вред? Но софисты отвечали: "Это нас уже не касается. Мы - как кузнец,
который продает покупателю нож; а зарежет ли тот этим ножом курицу или родного отца,
кузнец не в ответе".
И еще смущало: софисты берут плату, и большую, как какие-нибудь ремесленники, а ведь
свободному человеку это стыдно! Но софисты отвечали: "Это такая же условность, как и все у
людей: по уговору. - это стыдно, а по природе - вовсе и нет". И софист Гиппий гордился тем,
что знает не только все науки, но и все ремесла: сам себе выткал плащ, окрасил его пурпуром,
расшил золотом, стачал сандалии, вытесал посох и выковал перстень.
Самый старший из софистов, Протагор, в молодости был дровосеком. Философ Демокрит
увидел его за работой и заметил, что он связывает дрова в вязанки самым математически
выгодным образом. Демокрит угадал в нем талант и сделал его своим учеником. Этому
Протагору принадлежит самая знаменитая фраза всей греческой философии: "Человек есть
мера всем вещам - существованию существующих и несуществованию несуществующих".
Это, между прочим, значило: если люди верят в богов - боги есть, если не верят - богов нет!
О Протагоре рассказывали забавную историю. Был у него ученик, учившийся судебному
красноречию. По уговору ученик должен был заплатить учителю после первого выигранного
дела. Ученье кончилось, но ученик не спешил выступать в суде. Тогда Протагор сам подал на
него в суд. Протагор рассуждал: "Если я выиграю дело, он заплатит по приговору, если он -
он заплатит по уговору". А ученик рассуждал: "Если я выиграю дело, то не буду платить по
приговору, если проиграю - то по уговору". Как быть?
Может быть, Протагор сам сочинил эту историю как "софизм" - задачу на то, чтобы
найти неправильный ход мысли. Таких софизмов было немало. Например, "Рогатый": "То, чего
ты не потерял, ты имеешь; ты не терял рогов; стало быть, ты имеешь рога". Или -
"Покрытый": "Знаешь ли ты, кто стоит перед тобой под покрывалом? Нет? А ведь это твой
отец; значит, ты не знаешь собственного отца". Или - "Лысый": "У меня густые волосы; если
вырвать один волос, я не стану от этого лысым; если вырвать все - стану; а если вырывать
волосок за волоском, то на котором волоске я стану лысым?"
Самым знаменитым был софизм "Лжец": "Критянин сказал: "Бее критяне - лжецы";
сказал он правду или ложь?" Если правду - значит, он тоже лжец - значит, он солгал -
значит, на самом деле критяне правдивы - значит, он все-таки сказал правду - и так далее,
опять сначала.
Если хотите, вот вам тот же софизм в немного иных декорациях - "Крокодил". Крокодил
схватил ребенка и сказал матери: "Я отпущу его, если ты угадаешь, отпущу ли я его". Мать
безнадежно сказала: "Не отпустишь". Что должен сделать крокодил?"
ОТКРЫТИЕ ЯЗЫКА
Когда софисты доказывали, что все людские обычаи - условность, что даже самые
привычные из них возникли не "по природе", а "по уговору", то в руках у них был один почти
неопровержимый пример: язык. В самом деле, вот мы говорим "стол", но что общего между
этими четырьмя звуками и тем домашним предметом, который они обозначают? Ничего. Персы
называют этот предмет совсем другим словом и отлично обходятся. Не ясно ли, что язык
существует не по природе, а по уговору, как любой закон?
И его можно даже усовершенствовать, как любой закон. Вот, например, одни говорят
"мирт", как будто это растение - мужчина, а другие "мирта", как будто оно женщина. Почему
бы не собраться и не условиться, что считать правильным и что неправильным? Или вот еще.
Названия самцов и самок животных обычно похожи друг на друга: лев - львица, заяц -
зайчиха. А вот самка петуха почему-то курица. Не лучше ли договориться, чтобы и ее тоже
звать "петушиха"? Или вот еще. Первая строка "Илиады" - это обращение к Музе: "Гнев,
богиня, воспой Ахилла, Пелеева сына..." Хорошо ли это? Ведь "воспой" есть приказание, а
можно ли приказывать Музе? Вернее было бы, пожалуй, так: "Хорошо бы тебе, Муза, воспеть
гнев Ахилла..."
Мы привыкли говорить о роде существительных, о наклонении глаголов, как о чем-то
само собой разумеющемся. А они тоже когда-то были открыты впервые - именно тогда, когда
софист Протагор сказал: "Названия бывают трех родов: как у мужчин, как у женщин и как у
вещей" и "высказывания бывают четырех родов: вопрос, ответ, приказание и просьба". Все
наши грамматические понятия восходят к греческим: "название" - это наше "имя"
(существительное, прилагательное, числительное); "высказывание" - это наш "глагол"
("глаголати" - по-старославянски значит "сказывать"), а при нем "при-глаголь-е" -
"на-речи-е". "Склонение" - это значит: нормальная форма "имени" - "именительная", а все
остальные как бы отклоняются от нее то в одну, то в другую сторону, образуя отпадения,
"падежи". А вы задумывались, почему первым склонением в вашей грамматике называется
склонение слов женского рода? Потому что первым словом, которое склоняли греческие
ученики в школах, было "Муза", а Муза - женского рода.
Но это было много позже, а пока сама мысль о том, что родной язык нужно как-то
изучать, вызывала у публики лишь веселый смех. Зачем, если мы и так его знаем с детства?
Сочинители комедий не жалели насмешек над новомодными чудаками. Говорят, слова бывают
мужские, женские и средние? Ах, догадываюсь: женские слова - это у изнеженных богачей,
средние - это у нас, простых граждан, а мужские - у деревенских мужиков. Как, нет? Ах,
понял: это значит, что у козла жена коза, а у осла, стало быть, оса, а у кувшинки муж -
кувшин, а у корзинки, должно быть, корзин...
Впрочем, бывало и не до смеха. Издавна люди верили в молитвы, в заклинания: если
сказать такие-то слова, то по ним и сбудется, потому что между словами и вещами есть тайная
связь. А теперь оказывается - нет никакой связи, одна условность. Как же быть? Нет, не может
быть, чтобы названия вещам были даны по уговору, - наверное, все-таки по природе. Нужно
только додуматься до их первоначального смысла. Почему бог называется "бог"? Потому что
люди поклонялись солнцу и луне, видели в небе их бег и называли этот бег "бог". Почему
человек называется "человек"? Потому что он смотрит вокруг себя, "очами ловит" и умом
понимает все на свете: он "оче-ловец", так что и это слово не случайно. (По-гречески, конечно,
эти созвучия другие, но, поверьте мне на слово, такие же странные.) Больше того: почему слова
"мой", "меня", "мною" все содержат звук ле? Потому что при этом звуке я удерживаю воздух
закрытыми губами - как бы оставляю его при м-м-мне! Почему дательный падеж кончается на
у: бог-у, дом-у, окн-у? Потому что при звуке у из губ трубочкой вылетает узкая, как стрела,
струйка воздуха и как бы у-казывает, кому-у мы что-то даем или к кому-у идем. Не смейтесь,
пожалуйста: над доводами такого рода ученые серьезно думали еще сто лет назад.
Уверяли, будто египетский царь однажды даже сделал опыт, чтобы проверить, откуда
пошел человеческий язык. Он взял двух новорожденных младенцев и отдал на воспитание
пастуху-козопасу, взяв с него клятву, что он при них не произнесет ни одного слова, а только
будет слушать, какое первое слово произнесут они сами. Прошло два года, и пастух доложил:
дети тянут к нему ручонки и лепечут: "Бек, бек!" Тогда царь послал по всему миру гонцов: у
какого народа в языке есть слово "бек"? Оказалось, что по-фригийски "бек" значит "хлеб".
После этого египтяне стали считать самым древним народом на земле фригийцев, а себя только
вторым.
Так люди впервые заговорили о том, как они говорят, а значит, и задумались о том, как
они думают.
СОКРАТ, ИЛИ ЕЩЕ РАЗ СТРАХ БЕСКОНЕЧНОСТИ
Афиняне удивлялись, восхищались, негодовали, слушая софистов. И только один человек,
оборванный и босой, был спокоен и добродушен. Он улыбался и говорил: "Не пугайтесь,
граждане. Пусть Горгий сколько угодно доказывает, что нет никакой разницы, почитать
стариков или поедать стариков, но предложите-ка ему самому убить и съесть старика, и он так
же откажется, как и вы. А вот интересно - почему?"
Это был Сократ, знаменитый афинский мудрец и чудак.
Вид у него был смешной: лысый череп, крутой лоб, курносый нос, толстые губы. Когда-то
в Афины приехал ученый знахарь, умевший по чертам лица безошибочно угадывать характер.
Его привели к Сократу - он сразу сказал: "жаден, развратен, гневлив, необуздан до
бешенства". Афиняне расхохотались и уже хотели поколотить знахаря, потому что не было в
Афинах человека добродушнее и неприхотливее, чем Сократ. Но Сократ их удержал: "Он
сказал вам, граждане, истинную правду: я действительно смолоду чувствовал в себе и
жадность, и гнев, но сумел взять себя в руки, воспитать себя - и вот стал таким, каким вы меня
знаете".
Жил он бедно, ходил в грубом плаще, ел что попало. Объяснял: "Я ем, чтобы жить, а
остальные живут, чтобы есть". И еще: "Говорят, боги ни в чем не нуждаются; так вот, чем
меньше человеку надо, тем больше он похож на бога". Гуляя по рынку, он приговаривал: "Как
приятно, что есть столько вещей, без которых можно обойтись!"
Ему присылали подарки - он отказывался. Жена его Ксантиппа злилась и бранилась -
он объяснял: "Если бы мы брали все, что дают, нам бы ничего не давали, даже если бы мы
просили". Ксантиппа попрекала его бедностью: "Что скажут люди?" Он отвечал: "Если люди
разумные, то им все равно; если неразумные, то нам все равно". Ксантиппа жаловалась, что ей
не в чем выйти посмотреть на праздничное шествие. Он отвечал: "Видно, ты не так хочешь на
людей посмотреть, как себя показать?" Она ругалась - он улыбался; она окатывала его водой
- он отряхивался и говорил: "У моей Ксантиппы всегда так: сперва гром, потом дождь".
Мудрецом его объявил сам дельфийский оракул. Был задан вопрос: "Кто из эллинов
самый мудрый?" Оракул ответил: "Мудр Софокл, мудрей Еврипид, а мудрее всех Сократ". Но
Сократ отказался признать себя мудрецом: "Я-то знаю, что я ничего не знаю". Даже богам он
молился так, словно не знал о чем: "Пошлите мне все хорошее для меня, хотя бы я и не просил
о том, и не посылайте дурного, хотя бы я и просил о том!"
Любимым его изречением была надпись на дельфийском храме: "Познай себя самого".
Иногда он замолкал среди разговора, переставал двигаться, ничего не видел и не слышал -
погружался в себя. Однажды он простоял так в одном хитоне целую холодную ночь с вечера до
утра. Когда потом его спрашивали, что с ним, он отвечал: "Слушал внутренний голос". Он не
мог объяснить, что это такое; он называл его "демоний" - "божество" и рассказывал, что этот
голос то и дело говорит ему: "не делай того-то" - и никогда: "делай то-то". Иногда речь идет о
большом и важном, а иногда о пустяках. Например, шел он с учениками к рынку, и демоний
ему сказал: "Не иди по этой улице"; он пошел по другой, а ученики не захотели и потом
пожалели: в узком месте на них выскочило стадо свиней, кого сбило с ног, а кого забрызгало
грязью.
Вот такой внутренний голос, полагал Сократ, есть у каждого, хоть и не каждый умеет его
слышать. Этим голосом и говорит тот неписаный закон, который сильнее писаных. Оттого и
Горгий, как бы он там ни рассуждал, никогда старика не убьет и не съест. А это главное - не
то, что мы думаем, а то, что мы делаем. Ведь о столяре мы судим не по тому, как он рассуждает
о столах и стульях, а по тому, хорошо ли он их сколачивает. Философ может очень красиво
описывать, как из атомов слагаются и земля, и небо, и звезды, но пусть попробует он в
доказательство сделать хотя бы самую маленькую звезду! Нет? Так не будем говорить о
мироздании, а будем говорить о человеческих поступках: здесь мы можем не только
рассуждать, что такое хорошо и что такое плохо, а и делать хорошо и не делать плохо.
Этому тоже надо учиться - как всему на свете. Есть ремесло плотника, есть ремесло
скульптора; быть хорошим человеком - такое же ремесло, только гораздо более нужное. Ради
него-то и бросил Сократ все другие ремесла и зажил бедняком и чудаком. Ремесло это - в том,
чтобы знать, что такое справедливость, благочестие, храбрость, дружба, любовь к родителям,
любовь к родине и тому подобное. Именно знать: если человек знает, что такое справедливость,
он и поступать будет только справедливо. Вы скажете: "Но ведь есть сколько угодно людей,
которые знают, как надо бы поступить справедливо, а все-таки поступают несправедливо: кто
по злобе, кто из страха, кто из корысти". Что ж, значит, они недостаточно знают, что такое
справедливость, только и всего. Если бы знали по-настоящему, то не предпочли бы ей ни
утоление злобы, ни безопасность, ни выгоду.
Если бы внутренний голос сопровождал нас на каждом шагу, доискаться до
справедливости и до всего прочего было бы очень просто. К сожалению, это не так: часто он
молчит, тут-то мы и делаем самые нехорошие ошибки. Чтобы этого избежать, надо постараться
перебрать все возможные жизненные случаи и о каждом спросить себя: справедливо или
несправедливо? У старых афинян опыт был небольшой, и они говорили: "Справедливо только
то, что есть в наших законах и обычаях". Софисты посмотрели шире и сказали: "А еще важнее
их - право сильного да право хитрого". Мы посмотрели глубже и сказали: "А еще важней -
веление внутреннего голоса". Но, наверное, можно посмотреть и еще шире и глубже...
До сих пор афиняне слушали Сократа с сочувствием: хорошо он отделал этих софистов!
Но тут вдруг у них начинала кружиться голова, и в сердце просыпался знакомый страх
бесконечности. На этот раз - не бесконечности мира, а бесконечности мысли. Если каждый раз
смотреть все шире и глубже, то ведь мы никогда и не остановимся! Старую справедливость
потеряли, а новую так и не найдем. А тогда - жить-то как же?
РАЗГОВОР СОКРАТА
У Сократа был молодой друг по имени Евфидем, а по прозвищу Красавец. Ему не
терпелось стать взрослым и говорить громкие речи в народном собрании. Сократу захотелось
его образумить. Он спросил его:
"Скажи, Евфидем, знаешь ли ты, что такое справедливость?" - "Конечно, знаю, не хуже
всякого другого". - "А я вот человек к политике непривычный, и мне почему-то трудно в этом
разобраться. Скажи: лгать, обманывать, воровать, хватать людей и продавать в рабство - это
справедливо?" - "Конечно, несправедливо!" - "Ну а если полководец, отразив нападение
неприятелей, захватит пленных и продаст их в рабство, это тоже будет несправедливо?" -
"Нет, пожалуй что, справедливо". - "А если он будет грабить и разорять их землю?" - "Тоже
справедливо". - "А если будет обманывать их военными хитростями?" - "Тоже справедливо.
Да, пожалуй, я сказал тебе неточно: и ложь, и обман, и воровство - это по отношению к врагам
справедливо, а по отношению к друзьям несправедливо".
"Прекрасно! Теперь и я, кажется, начинаю понимать. Но скажи мне вот что, Евфидем:
если полководец увидит, что воины его приуныли, и солжет им, будто к ним подходят
союзники, и этим ободрит их, - такая ложь будет несправедливой?" - "Нет, пожалуй что,
справедливой". - "А если сыну нужно лекарство, но он не хочет принимать его, а отец
обманом подложит его в пищу, и сын выздоровеет, - такой обман будет несправедливым?" -
"Нет, тоже справедливым". - "А если кто, видя друга в отчаянии и боясь, как бы он не
наложил на себя руки, украдет или отнимет у него меч и кинжал, - что сказать о таком
воровстве?" - "И это справедливо. Да, Сократ, получается, что я опять сказал тебе неточно;
надо было сказать: и ложь, и обман, и воровство - это по отношению к врагам справедливо, а
по отношению к друзьям справедливо, когда делается им на благо, и несправедливо, когда
делается им во зло".
"Очень хорошо, Евфидем; теперь я вижу, что, прежде чем распознавать справедливость,
мне надобно научиться распознавать благо и зло. Но уж это ты, конечно, знаешь?" - "Думаю,
что знаю, Сократ; хотя почему-то уже не так в этом уверен". - "Так что же это такое?" - "Ну
вот, например, здоровье - это благо, а болезнь - это зло; пища или питье, которые ведут к
здоровью, - это благо, а которые ведут к болезни, - зло". - "Очень хорошо, про пищу и
питье я понял; но тогда, может быть, вернее и о здоровье сказать таким же образом: когда оно
ведет ко благу, то оно - благо, а когда ко злу, то оно - зло?" - "Что ты, Сократ, да когда же
здоровье может быть ко злу?" - "А вот, например, началась нечестивая война и, конечно,
кончилась поражением; здоровые пошли на войну и погибли, а больные остались дома и
уцелели; чем же было здесь здоровье - благом или злом?"
"Да, вижу я, Сократ, что пример мой неудачный. Но, наверное, уж можно сказать, что ум
- это благо!" - "А всегда ли? Вот персидский царь часто требует из греческих городов к
своему двору умных и умелых ремесленников, держит их при себе и не пускает на родину; на
благо ли им их ум?" - "Тогда - красота, сила, богатство, слава!" - "Но ведь на красивых
чаще нападают работорговцы, потому что красивые рабы дороже ценятся; сильные нередко
берутся за дело, превышающее их силу, и попадают в беду; богатые изнеживаются, становятся
жертвами интриг и погибают; слава всегда вызывает зависть, и от этого тоже бывает много
зла".
"Ну, коли так, - уныло сказал Евфидем, - то я даже не знаю, о чем мне молиться
богам". - "Не печалься! Просто это значит, что ты еще не знаешь, о чем ты хочешь говорить
народу. Но уж сам-то народ ты знаешь?" - "Думаю, что знаю, Сократ". - "Из кого же состоит
народ?" - "Из бедных и богатых". - "А кого ты называешь бедными и богатыми?" -
"Бедные - это те, которым не хватает на жизнь, а богатые - те, у которых всего в достатке и
сверх достатка". - "А не бывает ли так, что бедняк своими малыми средствами умеет отлично
обходиться, а богачу любых богатств мало?" - "Право, бывает! Даже тираны такие бывают,
которым мало всей их казны и нужны незаконные поборы". - "Так что же? Не причислить ли
нам этих тиранов к беднякам, а хозяйственных бедняков - к богачам?" - "Нет уж, лучше не
надо, Сократ; вижу, что и здесь я, оказывается, ничего не знаю".
"Не отчаивайся! О народе ты еще подумаешь, но уж о себе и своих будущих
товарищах-ораторах ты, конечно, думал, и не раз. Так скажи мне вот что: бывают ведь и такие
нехорошие ораторы, которые обманывают народ ему во вред. Некоторые делают это
ненамеренно, а некоторые даже намеренно. Какие же все-таки лучше и какие хуже?" -
"Думаю, Сократ, что намеренные обманщики гораздо хуже и несправедливее
ненамеренных". - "А скажи: если один человек нарочно читает и пишет с ошибками, а другой
ненарочно, то какой из них грамотней?" - "Наверное, тот, который нарочно: ведь если он
захочет, он сможет писать и без ошибок". - "А не получается ли из этого, что и намеренный
обманщик лучше и справедливее ненамеренного: ведь если он захочет, он сможет говорить с
народом и без обмана!" - "Не надо, Сократ, не говори мне такого, я и без тебя теперь вижу,
что ничего-то я не знаю и лучше бы мне сидеть и молчать!" И Евфидем ушел домой, не помня
себя от горя.
"И многие, доведенные до такого отчаяния Сократом, больше не желали иметь с ним
дела", - добавляет историк, записавший для нас этот разговор.
"ОБЛАКА" СГУЩАЮТСЯ
Когда софисты съезжались в Афины, они думали: народу-законодателю приятно будет
слушать их речи о том, что незыблемых законов нет, все - дело уговора, любой закон можно и
ввести и отменить. Оказалось - нет. По этим рассуждениям выходило, что народ имеет такое
же право править, как знатные, и беднота - как богачи. Это, действительно, было приятно
слушать. Но по этим же рассуждениям выходило, что на такое же право могут притязать и
рабы, и союзники, и варвары. А это уже было очень неприятно. Пока афинская беднота шла к
власти, ей хотелось, чтобы все мешавшие этому законы можно было отменить. Когда она
достигла власти, ей уже хотелось, чтобы все оставшиеся полезными для нее законы были
вечными и незыблемыми. Философы рассуждали слишком последовательно и этим были
опасны. Может быть, чем меньше рассуждать, тем лучше? Не объявить ли мысль
государственным преступлением?
И объявили. Правда, для благовидности правящий народ притворился, что защищает от
дерзких философов не собственную власть, а власть богов. Был принят закон: кто будет
говорить о богах и небесных силах иное, чем говорили отцы и деды, тот виновен в
государственной измене. Мыслящие люди сразу почувствовали себя неуютно. Под ударом
оказались и старые философы, и новые софисты, и будто бы ничего не знающий Сократ.
Из старших философов первым попал под суд Анаксагор, друг Перикла. Оказалось, что он
утверждал, будто Солнце - не бог, а раскаленная глыба величиной с Пелопоннес и Луна - не
бог, а такая же Земля, как наша, с городами и людьми. Анаксагора спас Перикл. Он вышел к
народу и спросил: "Кто может сказать обо мне что-нибудь худое?" Никто не посмел. "Так вот,
Анаксагор - мой учитель, а учитель не может быть хуже ученика". Анаксагора не казнили, но
отправили в изгнание. Он отнесся к этому по-философски. "Дорога на тот свет отовсюду одна".
Ему сочувствовали: "Ты лишился общества афинян". Он отвечал: "Не я - их, а они - моего".
Возмущались: "Они тебя хотели осудить на смерть!" Он отвечал: "Но ведь природа давно
осудила на смерть и меня и их".
Из софистов под обвинением оказался главный - Протагор. За обедом у своего друга
поэта Еврипида он читал свое новое сочинение "О богах". Оно начиналось словами: "О богах
трудно сказать, существуют они или нет, потому что предмет этот сложен, а жизнь наша
коротка". Собственно, ничего подрывного тут не было: почти то же когда-то говорил Гиерону
Сиракузскому поэт Симонид. Но среди застольников оказался кто-то не. в меру бдительный, он
поспешил с обвинением в суд. Протагору пришлось бежать из Афин за море, и по пути он
утонул при кораблекрушении.
За Сократа взялись не сразу: во-первых, он был не приезжий, а свой, афинянин;
во-вторых, он был очень уж забавен и чудачлив. Прежде чем привлечь к суду, ему сделали два
предупреждения.
Первым предупреждением была комедия Аристофана "Облака". Как умел Аристофан
выводить на сцену собственных современников, мы уже видели. Здесь на сцене Сократ. Он
живет под вывеской "Мыслильня", качается там в корзине под потолком, чтобы быть поближе
к небу, размышляет о тайнах мироздания (например, передом или задом жужжит комар?) и
молится Облакам. Облака - это новые боги: вид они умеют принимать какой угодно (чем не
"вода" или "воздух" философов?), а греметь умеют не хуже старого Зевса. Как они гремят? А
вот как у тебя в животе бурчит, так и в Облаках бурчит, и это называется "гром". К Сократу
приходит мужик с сыном: "Помоги нам, сын у меня за знатью тянется, скачками увлекается, все
добро промотал, как нам спастись от кредиторов?" - "Проще простого: они вас к суду, а вы
клянитесь Зевсом, что ничего у них и не брали. Зевса-то давно уже нет, вот вам и не будет
ничего за ложную клятву". Старик радехонек, но не тут-то было! Повздорил он с сыном из-за
мелочи (не сошлись во взглядах на стихи Еврипида), сын недолго думая взял палку и стал отца
колотить. Отец в ужасе кричит: "Нет такого закона - отцов колотить!" - а сын
приговаривает: "А вот возьмем и заведем". Тут только поним
...Закладка в соц.сетях
