Жанр: История
Занимательная греция
...или у себя на площади статую Демосфена, то на подножии
этой статуи они написали:
Если бы мощь, Демосфен, ты имел такую, как разум,-
Власть бы в Элладе не смог взять македонский Арес.
ФОКИОН ЗА МАКЕДОНИЮ
Главным врагом македонян в Афинах был Демосфен, а главным сторонником македонян
был старый Фокион. Демосфен боролся словом, Фокион - делом. Он был хорошим
полководцем, ходил.в походы с Ификратом и Тимофеем, а теперь он твердо говорил: воевать
Афины больше не могут, им нужен мир.
За твердость характера его называли новым Аристидом. Его никто не видел ни
смеющимся, ни плачущим. Гиперид с товарищами подсмеивался при всех над его всегда
сумрачным лицом. Фокион отвечал: "Смейтесь, смейтесь! но от моей хмурости никому худа не
было, а от вашего смеха уже немало было слез".
Когда Фокион вставал в народном собрании, чтобы выступить, то Демосфен,
презиравший всех остальных ораторов в Афинах, шепотом говорил друзьям: "Вот топор,
который поднимается рубить мои речи". А между тем Фокион не считал себя оратором и
говорил, как деловой человек, ясно и сжато. "О чем ты думаешь?" - спрашивали его, когда он
обдумывал речь. Он отвечал: "Думаю, чего бы убавить".
Фокиона избирали полководцем сорок пять раз, сорок пять лет подряд, и всегда без его
просьбы, а по собственной воле народа. А между тем он, как и Демосфен, не льстил народу. Он
говорил в собрании: "Афиняне, вы можете заставить меня делать то, чего я не хочу, но не
можете заставить говорить то, чего я не хочу". Когда однажды на какие-то его слова весь народ
начал рукоплескать, он оборотился к товарищам и спросил: "Не сказал ли я чего-нибудь
дурного?"
Демосфен говорил Фокиону: "Когда-нибудь афиняне казнят тебя!" Фокион отвечал: "Да,
если сойдут с ума; а тебя - если возьмутся за ум".
Его упрекали, что он не хочет добра отечеству. Он отвечал: "Или умейте побеждать, или
умейте дружить с победителем; а что умеете вы?"
Народ и сам чувствовал, что его силы на исходе. Толстый Демохар, племянник
Демосфена, поднимаясь на Акрополь, говорил, переводя дух: "Я - как Афинское государство:
пыху много, силы мало". Но признаться в этом было обидно, и народ волновался. Решался
вопрос, воевать или не воевать с Филиппом Македонским. Собрание бушевало. Гипериду
кричали: "Ты хочешь нарушить закон!" Гиперид кричал в ответ: "За лязгом македонского
оружия нам уже не слышно законов!" Демаду кричали: "Вчера ты говорил нам одно, сегодня -
другое!" Демад кричал в ответ: "Я могу перечить себе, но не могу перечить благу государства!"
Изысканный Гиперид бранился с трибуны последними словами, народ возмущался: "Мы хотим
слушать твою речь, а не брань!" Гиперид отвечал: "Лучше не думайте, речь это или брань, а
думайте, во вред вам или на пользу эта брань!" На Демада кричали: "Наши отцы не говорили и
не делали так, как ты!" Демад отвечал: "Наши отцы управляли государственным кораблем, а
мы - его обломками!"
Фокион стоял на своем: войны Афины не выдержат. Ему кричали: "Боишься?" Он
отвечал: "Не вам меня учить отваге, и не мне вас трусости". Один сикофант спросил: "Ты -
полководец, и ты отговариваешь от войны?" Фокион сказал: "Да, хоть я и знаю, что на войне я
тебе начальник, а в мире ты мне начальник".
Демосфен пересилил: война была объявлена. Стали обсуждать план войны. Демосфен
предлагал вести войну подальше от Аттики. Фокион сказал: "Надо думать не о том, где воевать,
а о том, как победить: при победе военные опасности всегда далеко, при поражении - всегда
близко". Он говорил народу все, что он хотел, но делал то, чего хотел народ: он принял
начальствование и повёл ополчение. Ополченцы обступили его и давали советы; он сказал:
"Как много я вижу полководцев и как мало бойцов!"
Херонейский разгром был горем не только для врагов, но и для друзей Филиппа в
Афинах. Дряхлый Исократ, много лет призывавший греков объединиться под македонским
царем, при вести о Херонее уморил себя голодом, чтобы его похоронили в тот же день, что и
павших бойцов. Филипп хотел наградить тех афинян, которые стояли за него в прошлые годы.
Он предложил Фокиону богатый подарок. Фокион спросил гонца: "Почему мне?" Гонец
ответил: "Потому что царь только тебя считает в Афинах честным человеком". Фокион сказал:
"Пусть же он мне позволит и впредь оставаться честным человеком".
Филипп Македонский умер. Афиняне ликовали и хотели принести богам
благодарственную жертву. Фокион не позволил им этого, сказав: "Со смертью Филиппа в
македонской армии стало меньше только одним человеком!"
Филиппа сменил Александр Македонский. Он тоже предлагал Фокиону богатый подарок;
Фокион опять отказался. Александр сказал: "Прими эти деньги если не для себя, то для сына".
У Фокиона был сын, который пошел не в отца: это был самый известный в Афинах забулдыга и
мот. Фокион ответил: "Если он будет жить, как я, - этого ему слишком много; если будет
жить, как живет, - этого ему слишком мало".
Умер Александр Македонский, и в Афинах опять началось ликование, и опять Фокион его
удерживал: "Подождем подтверждений: ведь если он мертв сегодня, то будет мертв и завтра, не
так ли?" Подтверждения пришли, и опять Фокиону в его восемьдесят лет пришлось воевать
там, где он хотел бы дружить. Поначалу афиняне одерживали победы, но Фокион им говорил:
"Берегитесь: вы хорошие бегуны на короткие дистанции и плохие - на длинные". Он
тревожился: "Когда же мы кончим побеждать?" - "Ты не рад нашим победам?" - "Рад
победам, но не рад войне". Побеждать афиняне кончили скоро; это Фокиону пришлось
выпрашивать для них у македонян тяжкий мир, по которому погибли Гиперид и Демосфен.
Фокион погиб в смутах, когда началась борьба наследников Александра за власть и краем
задела Афины. Его и других поборников македонской власти бросили в тюрьму и приговорили
к казни. Ему дали, как Сократу, выпить чашу яду, но он был крепкого здоровья, яду не хватило,
а больше у палачей отравы не было. Фокион сказал: "Неужели в Афинах даже умереть нельзя
по-человечески?" Сосед Фокиона плакался, что тоже должен умереть; Фокион сказал ему:
"Разве мало чести умереть вместе с Фокионом?" Его спросили: "Что завещаешь сыну?" Он
сказал: "Завещаю не мстить за меня афинянам".
Херсонесская присяга
Развалины греческого города Херсонеса находятся возле нынешнего Севастополя. Там
была демократия афинского образца с советом и архонтами, называвшимися "демиургами".
После какого-то покушения на эту демократию (как раз в конце IV в. до н.э.) все херсонесцы
принесли вот такую присягу. Она сохранилась в надписи на камне.
"Клянусь Зевсом, Землей, Солнцем, Девою и богами и героями нашими! Я буду
един со всеми в заботе о свободе и благоденствии города и граждан и не предам ни
Херсонеса, ни укреплений, ни окрестностей его ни эллину, ни варвару, а кто замыслит
такое предательство, тому буду врагом. Я не нарушу народовластия, а кто захочет
нарушить, тому не позволю и раскрою его умысел пред народом. Я буду служить
народу в качестве демиурга и члена совета как можно лучше и справедливее и в суде
буду подавать голос по закону. Я не буду разглашать ничего во вред городу и
гражданам, я не дам и не приму дара во вред городу и гражданам. Я не буду
замышлять ничего несправедливого против граждан, верных закону, и другим того не
дозволю; если же окажусь связан клятвою с кем-либо неверным закону, то да будет
нарушение этой клятвы мне и моим близким во благо, а соблюдение во зло. Хлеб,
свозимый с равнины, я не буду ни продавать, ни вывозить в какое-либо иное место, но
только в Херсонес. Зевс, и Земля, и Солнце, и Дева, и боги олимпийские! Если я
соблюду это, да будет благо мне и дому и роду моему, если же не соблюду, да будет
зло мне и дому и роду моему, и пусть ни земля, ни море не приносят мне плода, и
пусть жены..."
На этом каменная надпись обрывается.
ТИМОЛЕОНТ, ДВАЖДЫ ТИРАНОБОРЕЦ
В эти годы крушения свободы в Афинах неожиданной вспышкой мелькнуло недолгое
восстановление свободы на другом конце Греции - в Сиракузах. Героем этого подвига был
коринфянин по имени Тимолеонт.
Когда Тимолеонт появился в Сиракузах, он был уже тираноборцем со стажем. Дело было
так. У Тимолеонта был брат Тимофан. Тимолеонт его любил и во всем ему помогал. Но тот
употребил эту помощь во зло: он встал во главе наемников и сделался в Коринфе тираном.
Тимолеонт умолял брата отречься - но тот только насмехался над ним. Тимолеонт пришел к
нему с двумя друзьями - тиран стал гневаться. Тогда Тимолеонт заплакал и закрыл лицо
плащом, а друзья его выхватили мечи и уложили Тимофана на месте. Коринфяне радовались
свободе, но на Тимолеонта смотрели с восторгом и ужасом: вот человек, который во имя закона
государства попрал закон родства. Мать Тимолеонта и Тимофана затворилась в доме и
отказалась видеть сына. Это сломило душу Тимолеонта: он мучился тоской, чуждался людей и
пытался уморить себя голодом. Так, на краю безумия, он провел двадцать лет.
В это время в Коринф явились послы из Сиракуз. Они просили помощи: ведь Сиракузы
были колонией Коринфа. После Дионовых смут здесь снова взял власть недоброй памяти
Дионисий Младший, а против него восстал новый соперник, еще хуже, чем он, и привел с
собою на Сицилию карфагенян. Карфагеняне распоряжаются в Сицилии, как у себя дома:
требуют чего хотят, говорят: "Иначе с вашим городом будет - вот", - вытягивают перед
собой руку ладонью вверх и переворачивают ладонью вниз. Коринфяне взволновались. В
помощь Сиракузам собрали отряд добровольцев, а вести его предложили Тимолеонту. Ему
сказали: "Бели победишь - останешься для нас тираноубийцею; если нет - останешься
братоубийцею". И Тимолеонт радостно пустился в путь - желанным подвигом загладить
память о нежеланном подвиге.
Поход был победоносен, Сиракузы освобождены. Дионисий давно уж сам был не рад
своей власти и бросился к Тимолеонту, как к спасителю. Сопернику Дионисия велено было
жить простым обывателем близ Сиракуз, а когда он вновь поднял мятеж, его казнили. Крепость
сиракузских тиранов срыли до основания; на месте наемнических казарм поставили здание
суда, а над карфагенянами Тимолеонт одержал такую победу, что воины после боя гнушались
медной добычей, а брали только золотую и серебряную. Вслед за Сиракузами стали свергать
тиранов и другие города. Свергнутых распинали на крестах в городских театрах, чтобы
граждане любовались редким зрелищем - заслуженным наказанием тирана.
Дионисий Младший отрекся от власти, и Тимолеонт послал его жить в Коринф: пусть все
греки видят ничтожество павшего тирана. Ожиревший, подслеповатый Дионисий стал здесь на
старости лет школьным учителем, бранился с мальчишками, таскался по рынкам, пьянствовал и
судился с уличными мерзавцами. Он нарочно старался жить так, чтобы все его презирали:
боялся, что иначе заподозрят, будто он снова хочет стать тираном, и расправятся с ним. Страх
его был не напрасен: его действительно трижды привлекали к суду как опасного человека и
трижды оправдывали из презрения. Его спрашивали: "Как это твой отец был никем, а стал
тираном, ту же был тираном и стал никем?" Он отвечал: "Отец пришел к власти, когда люди
измучились от демократии, а я - когда измучились от тирании". И вспоминал: "Отец,
попрекая меня за разгул, говорил: "Я был не такой"; я ему: "Так у тебя же не было
отца-тирана"; а он мне: "А у тебя, коли так, не будет сына-тирана". Его дразнили: "Что,
Дионисий, помогла тебе философия Платона?" Он отвечал: "Конечно. Это благодаря ей я
спокойно переношу перемену счастья".
Сиракузы были разорены гражданскими войнами. Городская площадь заросла травой, и
на ней паслись кони. Чтобы наполнить городскую казну, были проданы статуи тиранов,
стоявшие на главной площади. Не просто распроданы, а проданы в рабство: их приносили в
суд, произносили над ними обвинение, выставляли на аукционе и продавали, как рабов: кто
даст больше.
Наконец случилось событие, после которого никто уже не сомневался: да, в Сиракузах
водворилась демократия. Двое сикофантов привлекли Тимолеонта к суду за то, что он-де
недостаточно усердно одерживает победы на благо сиракузского народа. Сиракузяне сперва
опешили, потом расхохотались, а потом собрались расправиться с неблагодарными
обвинителями. Тимолеонт сказал им: "Оставьте: я для того и трудился, чтобы каждый
сиракузянин мог говорить все, что считает нужным".
Тимолеонт не вернулся в Коринф, а остался в Сиракузах: здесь он не был братоубийцей,
здесь он был только тираноборцем. Он старел, окруженный народной любовью и почестями.
Когда народное собрание обсуждало особенно важные дела, оно посылало за ним; его
привозили, слабого и слепого, на великолепной колеснице, его встречали рукоплесканиями и
славословиями, потом рассказывали ему дело, а он, не сходя с колесницы, говорил, что он об
этом думает, его шумно благодарили, а затем колесница трогалась обратно. Хоронили его
целым городом, а у могилы его выстроили гимнасий для занятий свободной молодежи.
АГАФОКЛ, ТИРАН-ГОРШЕЧНИК
Свободы, завоеванной Тимолеонтом, хватило Сиракузам ровно на двадцать лет. А затем
они снова оказались под властью тирана - такого тирана, о котором знать вспоминала с
ненавистью, а беднота подчас и добрым словом.
Его звали Агафокл, он был сын гончара и сам гончар. О тиранах полагалось
коллекционировать все дурные знамения; так и при рождении Агафокла, говорят, откуда-то
стало известно предсказание, что он принесет много бед Сицилии и Карфагену. Отец его
торжественно отрекся от новорожденного, унес и положил его умирать в глухом месте, а рабу
велел наблюдать. Но младенец чудесным образом не умирал ни день, ни два; раб заснул, и
тогда мать тайком унесла младенца и передала своим родственникам. Через семь лет отец
случайно увидел мальчика и вздохнул: "Вот и сын бы наш сейчас был такой же!" Тут мать ему
открылась, и Агафокл вернулся в родной дом, на страх Сицилии и Карфагену.
Он вырос, стал воином-наемником, дерзким и сильным: никто не мог носить такого
тяжелого панциря, как он. Он сделался начальником отряда; правители пытались его убить, но
он подставил им вместо себя своего двойника, а сам остался цел. В Сиракузах шла гражданская
война, народ боролся со знатью. Его пригласили навести порядок; он окружил войсками здание
совета, перерезал и отправил в изгнание несколько тысяч богатых и знатных, а народу обещал
передел земли и отмену долгов. Так начинали многие тираны, но первое, что они делали после
этого, - окружали себя стражей и чувствовали себя как среди врагов, а Агафокл этого не
сделал. Он ходил один среди толпы, был со всеми прост и сам первый подшучивал над своим
гончарным ремеслом. "Горшечник, горшечник, когда заплатишь за глину?" - кричали ему со
стен города, который ему случилось осаждать. "Вот разживусь на вас и заплачу!" - отозвался
Агафокл, взял город и продал жителей в рабство.
На него шли войной карфагеняне. Войска долго стояли друг против друга на равнине близ
той крепости, где когда-то Фаларид жег людей в медном быке. Было предсказание: "Много
храбрых мужей погибнет на этой равнине", но чьих мужей - было неизвестно, и поэтому обе
стороны медлили. А когда сошлись, то победу одержали карфагеняне. У них были пращники,
метавшие камни весом в мину; у греков таких не было. Карфагеняне подступили к самым
Сиракузам и начали осаду.
И вот здесь произошло нарушение всех правил военного искусства. Вместо того чтобы
отбиваться, Агафокл оставил в Сиракузах брата, а сам собрал какое попало войско - он
записывал в него даже рабов, желавших освободиться, - чудом прорвался сквозь
карфагенский осадный флот и поплыл к берегу Африки. Они высадились в трех переходах от
Карфагена и под звуки труб сожгли на берегу свои корабли - чтобы не было соблазна к
отступлению. "Это наша жертва Деметре Сицилийской"-, - говорил Агафокл, показывая на
летящий к небу огонь и дым. Греки пошли по лугам, полям и садам, разоряя сытые имения и
поднимая на войну африканские племена, ненавидевшие карфагенян. По ночам со стен
Карфагена жители видели, как по всем концам долины полыхают их усадьбы. Из Сицилии в
Карфаген приходили плачевные вести: осада Сиракуз не удалась, осаждающий вождь получил
предсказание: "Сегодня ты будешь обедать в Сиракузах", обрадовался, пошел на приступ,
потерпел поражение и обедал в Сиракузах не как победитель, а как пленник.
Четыре года войско Агафокла наводило страх на Африку. И все-таки победа ему не
далась. Брать города было все труднее. Под Утику, второй после Карфагена город в Африке, он
двинул осадные башни, на которых живой защитой привязаны были карфагенские пленники;
это не помогало, карфагеняне били по своим без жалости. Утику он взял, но Карфаген выстоял.
Африканцы не поддержали Агафокла: их конные орды стояли зрителями при каждой битве
греков с карфагенянами и ждали исхода, чтобы броситься грабить слабейшего. В Сицилии
начиналась новая междоусобная война. Войска Агафокла стали роптать, собственный сын его,
Архагат, попытался было взять отца под стражу. Тогда Агафокл бросил все - и армию и сына
- и бежал в Сицилию, наводить порядок у себя дома.
Неслыханный африканский поход как внезапно начался, так внезапно и кончился.
Брошенные войска в ярости прежде всего перерезали брошенных родственников и помощников
тирана, а потом рассеялись и перешли на карфагенскую службу. Когда один воин занес меч над
Архагатом, сыном Агафокла, тот крикнул: "А что, по-твоему, Агафокл сделает за мою смерть с
твоими детьми?" - "Все равно, - ответил убивавший, - мне довольно знать, что мои дети
хоть ненадолго переживут детей Агафокла".
В Сицилии Агафокл застал такое отчаянное положение, что готов был отказаться от
тиранической власти. Бывалые друзья его уняли: "От тиранической власти живыми не уходят".
Он заключил мир с карфагенянами, соглашение с соперниками, восстановил мир, стал
восстанавливать власть. Здесь застала его смерть. Говорили, будто родной внук, сын погибшего
Архагата, отравил Агафокла, подложив ему отравленную зубочистку. Яд ее разъедал десны и
вызывал такие мучения, что Агафокл будто бы приказал сжечь себя заживо на погребальном
костре.
СВИРЕЛЬ ФЕОКРИТА
Пока Сицилию разрывали на части тираны и тираноборцы, об этой же самой Сицилии
сочинялись безмятежные и нежные стихи. В этих стихах Сицилия оказывалась сказочным
краем вечного золотого покоя, где живут кроткие пастухи, пасут блеющие стада, любят своих
пастушек и состязаются в игре на свирели и в простодушных песнях о своей жизни и своей
любви. Эти быстро входившие в моду стихи назывались "идиллии" - "картинки"; они очень
нравились горожанам, давно расставшимся с настоящим сельским трудом, но не переставшим
говорить, как они любят мирную сельскую жизнь на лоне природы. Потом поэты стали
поселять своих пастушков не в Сицилии, а в Аркадии, но первый поэт-идиллик писал о
Сицилии, потому что сам был из Сицилии. Его звали Феокрит; он родился в Сиракузах как раз
при Агафокле, а жил потом далеко, в египетской Александрии.
У Пушкина Евгений Онегин, когда хотел пооригинальничать, "бранил Гомера,
Феокрита", которых все знали со школьной скамьи, и разговаривал о науке политической
экономии, которую бе знал никто. Гомера знаем и мы, с него начиналась классическая
греческая поэзия; познакомимся же и с Феокритом, на котором она, можно сказать, кончается.
Встретились Дафнис с Меналком, коровий пастух и овечий:
Оба они белокуры, по возрасту оба - подростки,
Оба играть мастера на свирели и в пенье искусны.
Первым, на Дафниса глянув, Меналк к нему так обратился:
"Сторож мычащих коров, не сразиться ли, Дафнис, нам в пенье?
Стоит мне захотеть - и я мигом тебя одолею".
Дафнис на это в ответ обратил к нему слово такое:
"Пастырь мохнатых овец, ты мастер, Меналк, на свирели,
Но хоть из кожи ты лезь, не видать тебе в пенье победы".
Меналк. Хочешь помериться силой? Согласен ли выставить ставку?
Дафнис. Смериться силой готов и выставить ставку согласен.
Меналк. Ставлю мою свирель: хороша, с девятью голосами,
Вся белоснежным воском покрыта от верха до низа.
Дафнис. И у меня есть свирель, и моя с девятью голосами,
Сам я ее вырезал, - погляди, еще палец не зажил.
Меналк. Кто же нам будет судьей? И послушает кто наши песни?
Дафнис. А позовем вон того пастуха от козьего стада!
Мальчики кликнули громко. Пастух подошел, услыхавши.
Мальчики начали песни - пастух был над ними судьею.
Меналк. Нимфы рек и долин, у которых я пел на свирели!
Бели вам нравились песни мои, то послушайте просьбу:
Дайте овечкам моим вы сытную травку; но если
Дафнис пригонит коров, то пускай и они попасутся.
Дафнис. Всюду весна, и повсюду стада, и поввюду теснятся
Наши телята к коровам, сосут материнское вымя.
Милая девушка мимо прошла; а как скрылась из виду,
Даже быки загрустили, а я, их пастух, - и подавно.
Меналк. Я не хочу ни угодий Пелопа, ни золота Креза,
Я не хочу побеждать бегунов, быстроногих как ветер.
Песни хотел бы я петь над морем, с красавицей рядом,
Глядя за стадом моим на приморском лугу сицилийском.
Дафнис. Гибнут деревья от стужи, от засухи гибнут потоки,
Птице погибель - силки, а зверю - капканы и сети.
Гибель мужчине - от нежной красавицы. Зевс, наш родитель!
Ведь не один я влюблен: ты и сам был к красавицам нежен.
Меналк. Добрый волк, пощади моих коз, не трогай козляток
И не кусай меня. Я мал, но о многих забочусь.
Ты же, рыжий мой пес, разоспался больно уж крепко:
Это не дело - так спать, коли мне помогать ты назначен.
Дафнис. Раз чернобровая девушка, видя, как гнал я теляток,
Мне закричала вдогонку, смеясь: "Красавец, красавец!"
Я ж ни словечка в ответ, ни насмешки в ответ на насмешку:
В землю потупив глаза, пошел я своею дорогой.
Меналк. Овцы, щиплите смелей зеленую свежую травку:
Прежде чем кончите вы, подрасти успеет другая. Живо!
Паситесь, паситесь, наполните вымя полнее:
Пусть будут сыты ягнята; остаток заквасим в кувшинах.
Дафнис. Сладко мне слышать мычанье коров и дыхание телок,
Сладко мне летом дремать близ потока под небом открытым.
Желуди - дуба краса, для яблони плод - украшенье,
Матка гордится теленком, пастух же - своими стадами.
Кончили мальчики песни, и так козопас им промолвил:
"Сладко ты, Дафнис, поешь, на диво твой голос приятен,
Радостней пенье твое, чем мед из пчелиного сота.
Вот - получи же свирель. Добился ты в пенье победы.
Если б меня, козопаса, ты мог научить этим песням -
Я бы за это тебе подарил и козу и подойник".
Дафнис так рад был победе, что громко в ладоши захлопал,
В воздух подпрыгнул, как юный олень, завидевший матку.
И отвернулся Меналк, печально и грустно поникнув:
Плакал он так, как будто невеста пред скорою свадьбой.
Первым меж всех пастухов с той поры стал славиться Дафнис;
Скоро, совсем молодым, он женился на нимфе Наиде.
СТОЙКИЕ СТОИКИ
В эти самые годы, вскоре после смерти Александра Македонского, в Афины приехал
незаметный человек, смуглый, худой и неуклюжий: купеческий сын с Кипра по имени Зенон. В
юности он спросил оракул: как жить? - оракул ответил: "Учись у покойников". Он понял и
начал читать книги. Но на Кипре книг было мало. В Афинах он прежде всего отыскал лавку, где
продавались книги, и здесь среди свитков "Илиады" на потребу школьников ему попалась
книга воспоминаний о Сократе. Зенон не мог от нее оторваться. "Где можно найти такого
человека, как Сократ?" - спросил он у лавочника. Тот показал на улицу: "Вот!" Там, стуча
палкой, шумно шагал полуголый Кратет, ученик Диогена. Зенон бросил все и пошел за нищим
Кратетом. Потом ему принесли весть: корабль с грузом пурпура, который он ждал с Кипра,
потерпел крушение, все его имущество погибло. Зенон воскликнул: "Спасибо, судьба! Ты сама
толкаешь меня к философии!" - и уже не покидал Афин.
На афинской площади был портик - стена с расписным изображением Марафонской
битвы, перед ней - колоннада и навес от солнца. Портик - по-гречески "стоя". Здесь, в
"Расписной стое" стал вести свои беседы Зенон, и учеников его стали называть "стоики". Это
были люди бедные, суровые и сильные. Старший из них, Клеанф, бывший кулачный боец,
зарабатывал деньги тем, что по ночам таскал воду для огородников, а днем слушал Зенона и
записывал его уроки на бараньих лопатках, потому что купить писчие дощечки ему было не на
что.
До сих пор философы представляли себе мир большим городом-государством с
правителями-идеями, или с гражданами-атомами, или с партиями-стихиями. Зенон представил
себе мир большим живым телом. Оно одушевленно, и душа пронизывает каждую его частицу: в
сердце ее больше, чем в ноге, в человеке - чем в камне, в философе - чем в обывателе, но она
- всюду. Оно целесообразно до мелочей: каждая жилка в человеке и каждая букашка вокруг
человека для чего-нибудь да нужна, каждый наш вздох и каждый помысел вызван
потребностью мирового организма и служит его жизни и здоровью. Каждый из нас - часть
этого вселенского тела, все равно как палец или глаз.
Как же должны мы жить? Как палец или глаз: делать свое дело и радоваться, что оно
необходимо мировому телу. Может быть, наш палец и недоволен тем, что ему приходится
делать грубую работу, может быть, он и предпочел бы быть глазом - что из того?
Добровольно или недобровольно он останется пальцем и будет делать все, что должен. Так и
люди перед лицом мирового закона - судьбы. "Кто хочет, того судьба ведет, кто не хочет, того
тащит", - гласит стоическая поговорка. "Что тебе дала философия?" - спросили стоика; он
ответил: "С нею я делаю охотой то, что без нее я бы делал неволей". Если бы палец мог думать
не о своей грубой работе, а о том, как он нужен человеку, палец был бы счастлив; пусть же
будет счастлив человек, сливая свой разум и свою волю с разумом и законом мирового целого.
А если что-то этому мешает? Если нездоровье не дает ему служить семье, а семья -
служить государству, а тиран - служить мировому закону? Если он раб? Это - ничто, это -
лишь упражнения, чтобы закалить свою волю: разве стал бы Геракл Гераклом, если бы в мире
не было чудовищ? Главное для человека - не беда, а отношение к беде. "У него умер сын"
...Закладка в соц.сетях
