Жанр: История
Занимательная греция
.... Но
ведь это от него не зависело! "У него утонул корабль". И это не зависело. "Его осудили на
казнь". И это не зависело. "Он перенес все это мужественно". А вот это от него зависело, это -
хорошо.
Для такого самообладания стоический мудрец должен отрешиться от всех страстей: от
удовольствия и скорби о прошлом, от желания и страха перед будущим. Если мой палец начнет
томиться собственными страстями, вряд ли он будет хорошо действовать; так и человек.
"Учись не поддаваться гневу, - говорили стоики. - Считай про себя: я не гневался день, два,
три. Если досчитаешь до тридцати, то принеси благодарственную жертву богам". Когда Зенона
однажды разозлил непослушный раб, Зенон только и сказал: "Я побил бы тебя, не будь я в
гневе". А когда стоика Эпиктеnа, который сам был раб, нещадно колотил хозяин, Эпиктет
спокойным голосом сказал ему: "Осторожно, ты переломишь мне ногу". Хозяин набросился на
него еще злее, хрустнула кость. "Вот и переломил", - не меняя голоса, сказал Эпиктет.
Если человек достигнет бесстрастия и сольется своим разумом с мировым разумом, он
будет подобен богу, ему будет принадлежать все, что подчиняется мировому разуму, то есть
весь мир. Он будет и настоящий царь, и богач, и полководец, и поэт, и корабельщик, а все
остальные, хотя бы и сидели на троне, хотя бы и копили богатства, будут лишь рабами страстей
и нищими душою. Ибо в совершенстве не бывает "более" или "менее": или ты все, или ты
ничто. Путь добродетели узок, как канат канатоходца, - оступишься ты на палец или на шаг,
все равно ты упал и погиб. Над стоиками очень смеялись за такое высокомерие, но они стояли
на своем.
Над ними смеялись, но их уважали. Это была не Диогенова философия поденщика - это
наконец-то была, несмотря на все чудачества, настоящая философия труженика. А на
тружениках и тогда и всегда держался и дом, и город, и мир. Рабы утешались мыслью, что
душой они вольней хозяев, и цари приглашали стоиков к себе в советники. Македонский царь
Антигон Младший, бывая в Афинах, не отходил от Зенона и брал его на все свои пиры.
Напившись, он кричал ему: "Что мне для тебя сделать?" - а тот отвечал: "Протрезветь".
Сократа афиняне казнили, Аристотеля изгнали, Платона терпели, а Зенона они почтили
золотым венком и похоронили на государственный счет. "За то, что он делал то, что
говорил", - было сказано в народном постановлении.
САД ЭПИКУРА
А кому не по плечу была упрямая добродетель стоиков, те могли искать счастья в
философии эпикурейцев. "Эпикур", "эпикурейцы", "эпикурейский" - эти слова, может быть,
не раз попадались вам у Пушкина и у других писателей. Обычно они там означают привольную
жизнь, полную наслаждений: эпикуреец - это тот, кто живет припеваючи, знает толк в
удовольствиях, изнежен, благодушен и добр.
Настоящий Эпикур, действительно, был благодушен и добр. Но в остальном он был мало
похож на этот образ. Это был больной человек с худым, изможденным лицом, всю жизнь
страдавший от камней в печени. Он почти не выходил из дому, а с друзьями и учениками
беседовал, лежа в своем афинском саду. Питался он только хлебом и водой, а по праздникам -
еще и сыром. Он говорил: "Кому мало малого - тому мало всего" - и добавлял: "Кто умеет
жить на хлебе и воде, тот в наслаждении поспорит с самим Зевсом".
Эпикур, действительно, считал наслаждение высшим благом. Но наслаждение
наслаждению рознь: каждое из них требует усилия, и если усилие требуется слишком большое,
то лучше уж такого наслаждения не надо. Может быть, вино и сладости вкуснее языку, чем
хлеб и вода, но от вина потом кружится голова, а от сладостей болят зубы. Так зачем?
Настоящее наслаждение - это не что иное, как отсутствие боли: когда после долгого мучения
боль тебя отпускает, то бывает мгновение несказанного блаженства; вот его-то мудрецу и
хочется продлить на всю жизнь. Старый Аристипп считал себя учителем наслаждения, но он
был здоровый человек и этого счастья даже не представлял.
Поэтому главное, чем должен дорожить человек, - это покой. Мировая жизнь - игра
случайностей, и каждая случайность может больно задеть человека. Особенно будет мудрец
уберегаться от государственных забот: уж они-то усилий требуют много, а наслаждения
приносят мало. "Живи незаметно!" - вот главное правило Эпикура. (Современников оно
возмущало: "Как? Ведь это значит сказать: "Ликург, не пиши законов! Тимолеонт, не свергай
тиранов! Фемистокл, не побеждай азиатов! И ты сам, Эпикур, не учи друзей философии!")
Живи в одиночку, люби друзей, жалей рабов и сторонись чужих - и ты убережешь свое
наслаждение малым. Так эпикурейцы и жили: о них даже не рассказывали анекдотов, как о
стоиках и всех других философах.
Необразованным людям не дает покоя страх богов, страх смерти, страх боли. Для
философа и этого не существует. Боги блаженны, а раз они блаженны, то они не знают никаких
забот и уж подавно не вмешиваются в нашу человеческую жизнь. Они тоже, как мудрецы,
"живут незаметно" где-то в мировых пространствах, наслаждаются нерушимым покоем и
только говорят сами себе: "Мы счастливы!" Смерть для человека не может быть страшна: пока
я жив - смерти еще нет, а когда наступила смерть - меня уже нет. Боль тоже не заслуживает
страха: непереносимая боль бывает недолгой, а долгая боль - переносимой, потому что
смягчается привычкой. Следить за своей болью Эпикур умел: когда он почувствовал, что боль
дошла до предела, он написал письмо другу: "Пишу тебе в блаженный и последний мой день.
Боли мои уже таковы, что сильнее стать не могут, но их пересиливает душевная моя радость
при воспоминании о наших с тобой разговорах..." - лег в горячую ванну, выпил
неразбавленного вина, попросил друзей не забывать его уроков и умер.
О том, как устроен мир, Эпикур много не задумывался: ведь от этого его покою и
наслаждению не было ни лучше, ни хуже. Вслед за Демокритом он представлял себе, что мир
состоит из атомов, - это потому, что толчея атомов казалась ему похожа на толчею людей -
таких же отдельных, замкнутых и больно задевающих друг друга. Но Демокрит был самым
любознательным из греков и интересовался причинами всего, что есть в природе, а Эпикур
равнодушно принимал любые объяснения, лишь бы они не требовали вмешательства богов в
нашу жизнь. Может быть, небесные светила меж закатом и восходом гаснут и загораются вновь
(как светильники у заботливой хозяйки), а может быть, горя, обходят Землю с другой стороны.
Может быть, гром бывает оттого, что это ветер рвется меж туч, а может быть, это тучи рвутся
по швам, а может быть, это тучи твердеют и трутся жесткими боками друг о друга. Может
быть, землетрясения бывают от подземного огня, от подземных ветров, от подземных обвалов
земли - лишь бы только не от Посейдона-Землеколебателя.
Если уж продолжать наклеивать ярлыки на философские системы, то об эпикурействе
можно сказать: это философия обывателя. Не прихлебателя, который клянчит, не труженика,
который вырабатывает, а именно обывателя, который немножко имеет, большего не хочет,
никого не обижает и думает только о том, что его хата с краю. Эпикурейцев не уважали, но их
любили: они были добрые люди, а их соседям-стоикам, например, доброты явно не хватало.
Кто уставал от жизни, тот приходил к эпикурейцам. Они гордились, что к ним из других
философских школ перебежчиков было много, а от них - никого.
Пока у людей была вместо философии мифология, она представляла им мир большой
семьей, где царствует обычай. Философия, от Фалеса до самого Аристотеля, представляла мир
большим городом, где царствует закон. Теперь у Эпикура и у стоиков этот мир рассыпался на
частицы, меж которыми властвует случай, и перестроился в мировое тело, закон которого -
судьба. Это значило, что маленьким греческим государствам настал конец: они теряются и
растворяются в больших мировых державах - македонской и римской.
СЧАСТЬЕ ПО ПУНКТАМ
В чем счастье? На этот трудный вопрос грек мог ответить совершенно точно: он об этом
пел на каждой пирушке. Была такая старинная песня:
Лучший дар человеку - дар здоровья;
Дар второй - красота; достаток честный -
Ему третий дар;
а за вином
Радость в кругу друзей -
это четвертый дар.
Греческая философия ничего не отменила в этом списке, а только дополнила его. Она
сказала: "Благо для человека бывает трех родов: внутреннее, внешнее и стороннее. Внутреннее
- это четыре добродетели; внешнее - это здоровье и красота; стороннее - это богатство и
слава, это хорошие друзья и процветающее отечество". Какое же благо важнее всего для
счастья? Конечно, внутреннее: его не отнять. Недаром мудрец Биант говорил: "Все мое - во
мне".
Четыре добродетели - это разумение, мужество, справедливость и самая необходимая -
чувство меры. (Недаром Клеобул говорил: "Мера важнее всего!", а Питтак говорил: "Ничего
сверх меры".) Разумение - это знание, что хорошо и что плохо. Мужество - это знание, что
хорошего нужно делать и что не нужно. Справедливость - это знание, для кого нужно делать
это хорошее и для кого не нужно. Чувство меры - это знание, до каких пор нужно это делать и
где остановиться. Мужество - это добродетель для войны, справедливость - для мира;
разумение - это добродетель ума, чувство меры - добродетель сердца. Разумением
порождаются понимание и доброжелательство, мужеством - постоянство и собранность,
справедливостью - ровность и доброта, чувством меры - устроенность и упорядоченность.
Царя Агесилая спросили: "Какая из четырех добродетелей важнее? Наверное, мужество?"
- "Нет! - ответил знаменитый полководец. - Будь у людей справедливость - зачем им
было бы мужество?" Платон считал важнее других добродетелей разумение; Аристотель -
чувство меры; стоики, пожалуй, все-таки мужество, но все согласились бы, что выше этого
стоит справедливость. Когда Платон расчерчивал свое идеальное государство, то разумение у
него было добродетелью правителей, мужество - добродетелью стражей, чувство меры -
добродетелью работников, а справедливость - общей добродетелью, на которой держалось все
государство.
Справедливость оказывалась такой важной потому, что справедливость - это закон, а
закон для грека - все. Понимать ее, мы помним, можно было по-разному: для одних она
означала "равнозаконие" - всем одно; для других, вроде Платона, "благозаконие" - каждому
свое. Даже такая почтенная вещь, как благочестие, была для греков не отдельной
добродетелью, а лишь разновидностью справедливости: благочестие - это справедливое
отношение к богам. Совершать несправедливость - хуже, чем терпеть несправедливость.
Мстить обидой за обиду в старину считалось справедливостью, а у философов -
несправедливостью. "Как мне отомстить врагу?" - спрашивал человек у Диогена. "Стань
лучше, чем ты был", - отвечал Диоген.
Кому же кажется, что среди земных забот все равно невозможно сохранить бесстрастие
истинного мудреца, для тех есть куда более простое житейское правило из одной эзоповской
басни:
Не слишком радуйтесь и в меру жалуйтесь:
И радости и горя в жизни поровну.
Если же спросить у грека, что должен чувствовать человек, достигший счастья, то он,
скорее всего, коротко сказал бы: радость. Этого чувства, кажется, не отвергал никто из
философов, что бы из остального они ни ставили под сомнение. (Недаром Перикл говорил:
"Радоваться нашему достатку мы умеем лучше, чем кто-либо иной".) Уверяют, будто народную
психологию можно определить по тому слову, которым люди здороваются и прощаются.
Русские, расставаясь, говорят "прости", англичане говорят "фарвелл" - "счастливого пути",
римляне, приветствуя, говорили "валэ!" - "будь здоров!", а греки говорили "хайре!" -
"радуйся!".
Здесь остановимся: нашему отступлению конец. А конец бывает (это тоже было
рассчитано по пунктам) четырех родов: во-первых, по постановлению, как когда принимается
закон; во-вторых, по природе, как когда закатывается день; в-третьих, по умению, как когда
достраивается дом; в-четвертых, по случайности, как когда получается совсем не то, чего ты
хотел. Будем думать, что это - конец по умению.
ПРОПОВЕДНИКИ, СПОРЩИКИ, ШУТНИКИ
Последователи Платона в Академии; последователи Аристотеля в Ликее; стоики под
"Расписной стоей"; эпикурейцы в Саду - четыре философских клуба были в Афинах.
Начинающие философы приезжали в Афины поучиться, опытные - себя показать. Афины
после Александра Македонского навсегда перестали быть политической силой. Но они
оставались тем, чем назвал их еще Перикл, - "школой Эллады". Философы расхаживали по
Афинам десятками - важные, бородатые, в серых плащах, поучая и препираясь. Великих
мыслителей среди них было мало. Но все они жили и думали по-особенному, не так, как все,
поэтому посмотреть и послушать их было интересно. А для непривычных - странно. Один
спартанец с удивлением смотрел, как твердокаменный старик Ксенократ спорил с молодыми
учениками Академии. "Что он делает?" - "Ищет добродетель". - "А когда найдет, то на что
она ему?"
Они разное называли счастьем, но сходились в одном: мыслить - это счастье, а все
остальное в жизни неважно. Нужна лишь твердость духа. "Единственное несчастье - это
неумение переносить несчастье", - говорил философ Бион, бывший раб, родившийся в
далекой Скифии.
О философе Анаксархе рассказывали, будто кипрский тиран приказал забить его насмерть
пестами в ступе, а он, умирая, кричал: "Не Анаксарха ты бьешь, а тело его!"
Ксенофонту сказали: "Мужайся: твой сын погиб при Мантинее". Ксенофонт ответил: "Я
знал, что мой сын смертен". Ксенофонт не был философом, но философы этим ответом
восхищались: "Вот так и надо, в ком-то обманувшись, напоминать себе: я знал, что друг мой
слаб; что жена моя - только женщина; что я купил себе раба, а не мудреца".
У одного человека умер сын, и тот его горько оплакивал. Утешить его пришел бродячий
философ Демонакт. Он сказал: "Я умею творить чудеса: назови мне трех людей, которым
никогда никого не приходилось оплакивать, я напишу их имена на гробнице твоего сына, и он
воскреснет". Отец задумался и никого не мог назвать. "Что же ты плачешь, как будто ты один
несчастен?" - сказал Демонакт.
Старый Карнеад ослеп во сне. Он проснулся среди ночи и велел рабу зажечь светильник и
подать ему книгу. Но ничего не было видно. "Что же ты?" - "Я зажег", - ответил раб. "Ну
что ж, - невозмутимо сказал Карнеад, - почитай тогда мне ты".
Бион со спутниками попал в плен к морским разбойникам. Спутники плакались: "Мы
погибли, если нас узнают!" - "А я погиб, если меня не узнают", - сказал Бион. Философ
Пиррон разговаривал вслух с самим собой.
"Что ты делаешь?" - спросили его. "Учусь быть добрым". Этот Пиррон был главою еще
одной философской школы - скептиков. Если Сократ говорил: "Я знаю, что я ничего не
знаю", то Пиррон пошел дальше - он говорил: "Я не знаю даже того, что я ничего не знаю".
Он утверждал, что человек не различает даже жизни и смерти. Его спросили: "Почему же ты не
умираешь?" Он отвечал: "Именно поэтому".
Ксенократу Александр Македонский прислал много денег. Ксенократ отослал их обратно:
"Ему нужнее".
Другого философа звал ко двору пергамский царь. Тот отказался: "На царей, как на
статуи, лучше смотреть издали".
Ксенократа привлекли к суду, оратор Ликург вызволил его защитительной речью. "Чем
ты его отблагодарил?" - спросили Ксенократа. "Тем, что все его хвалят за его поступок", -
ответил Ксенократ.
Ученики Платона играли в кости, Платон их разбранил. Они сказали: "Это же мелочь!" -
"Привычка - не мелочь", - возразил Платон. И может быть, напомнил, что на Крите когда
проклинают врага, то желают ему дурных привычек.
Зенон упрекал юношу в мотовстве, тот оправдывался: "У меня много денег, вот я много и
трачу". Зенон ответил: "Так и повар может сказать: я пересолил, потому что в солонке было
много соли".
Заимодавец требовал денег с должника, тот ответил ему по Гераклиту: "Все течет, все
меняется: я уже не тот человек, который брал у тебя!" Заимодавец прибил его палкою, тот
поволок его в суд, а заимодавец ответил по Гераклиту: "Все течет, все меняется: я уже не тот
человек, который бил тебя!"
Зенона обокрал его раб, Зенон взялся за палку. Раб не даром служил у стоика - он
закричал: "Это мне судьба была украсть!" - "И судьба была быть битым", - отвечал Зенон.
Когда философы спорили, народ собирался вокруг, как на состязание. О философе
Менедеме говорили, будто после философских споров он уходит не иначе как с подбитым
глазом. Аристотелю на кого-то пожаловались: "Он так тебя ругает за глаза!" Аристотель
ответил: "За глаза пусть хоть побьет".
Серьезные философы не любили площадных споров: "В них всегда легче сказать что
угодно, чем то, что нужно". Но другие не жалели для них никаких софизмов.
Женщина-философ Гиппархия, из богатого дома ушедшая бродяжить с киником Кратетом,
переспорила философа Феодора так: "Если Феодор бьет себя, Феодора, - в этом нет ничего
дурного; значит, если Гиппархия будет бить Феодора - в этом тоже нет ничего дурного!" А
самого Диогена один софист дразнил так: "Я - это не ты; я - человек; стало быть, ты - не
человек". - "Отлично! - сказал Диоген. - А теперь повтори-ка то же самое, начав не с себя,
а с меня".
Философ Стильпон кому-то доказывал, что вот эта рыба у торговца не есть еда, потому
что "еда" - понятие общее, а "рыба" - отдельное, и среди этого разговора отошел и стал
покупать эту самую рыбу. Собеседник ухватил его за плащ: "Ты подрываешь свои же доводы,
Стильпон!" - "Ничуть, - отозвался Стильпон, - доводы мои при мне, а вот рыбку того и
гляди распродадут".
РАСПРОДАЖА ФИЛОСОФИИ
Эту сценку сочинил Лукиан, самый насмешливый из античных писателей, живший уже во
II веке н.э.
У Зевса на Олимпе не хватает денег. Он выводит из загробного царства знаменитых
философов и выставляет их на продажу, как рабов. "Продаются великие учители жизни! -
кричит Гермес. - Кто хочет хорошей жизни, подходи и выбирай по вкусу!" Покупатели
подходят и прицениваются.
На помосте - Пифагор. "Вот чудесная жизнь, вот божественная жизнь! Кто хочет быть
сверхчеловеком? Кто хочет узнать гармонию мироздания и ожить после смерти?" - "Можно
его расспросить?" - "Можно". - "Пифагор, Пифагор, если я тебя куплю, чему ты меня
научишь?" - "Молчать". - "Я в немые не хочу! А потом?" - "Считать". - "Это я и без тебя
умею". - "Как?" - "Раз, два, три, четыре". - "Вот видишь, а ты и не знаешь, что четыре -
это не только четыре, а еще и тело, квадрат, совершенство и наша клятва". - "Клянусь твоей
клятвой, не знаю! А еще что скажешь?" - "Скажу, что ты себя считаешь одним, а на самом
деле ты другой". - "Как? Это не я с тобой разговариваю, а кто-то другой?" - "Теперь-то это
ты, но раньше ты был другим и после будешь другим". - "Так и не умру никогда? Неплохо! А
чем тебя кормить?" - "Мяса не ем, бобов не ем". - "Прокормлю! Гермес, запиши его за
мною".
На помосте - Диоген. "Вот мужественная жизнь, вот свободная жизнь! Кто купит?" -
"Свободная? А я не попаду под суд, купив свободного?" - "Не бойся, он говорит, что он и в
рабстве свободен". - "А что он умеет?" - "Спроси!" - "Боюсь, укусит". - "Не бойся, он
ручной". - "Диоген, Диоген, ты откуда?" - "Отовсюду!" - "На кого ты похож?" - "На
Геракла!" - "Почему?" - "Воюю с наслаждениями, очищаю жизнь от излишеств". - "Что же
для этого нужно сделать?" - "Деньги бросить в море, спать на голой земле, есть отбросы, на
всех ругаться, ничего не стыдиться, трясти бородою, драться палкою". - "Ругаться и драться
- это я и сам умею. Но руки у тебя сильные, в землекопы годишься; если отдадут тебя за два
гроша, возьму". - "Бери!"
"А вот две жизни сразу, одна другой мудрее! Кому угодно?" - "Что это? Один все время
смеется, другой все время плачет. Ты что смеешься?" - "Над тобой смеюсь: ты думаешь, ты
раба покупаешь, а на самом деле - только атомы, пустоту и бесконечность". - "Что пустоты в
тебе много, это я вижу. А ты что плачешь?" - "Плачу, что все приходит и уходит, что во
всякой радости - горе, а в горе - радость, что нет вечного в вечности, а вечность есть дитя,
играющее в кости". - "Не по-людски говоришь!" - "Не для людей говорю". - "Так тебя и не
купит никто". - "Все равно достойны слез: покупатели и непокупатели". - "Оба они
сумасшедшие: не надо их!" . - "Эх, Зевс, останутся эти у нас непроданными!".
"Выводи афинянина". - "Прекрасная жизнь, разумная жизнь, святая жизнь - кому?" -
"Как, Платон, тебя опять в рабство продают? Ну а если я куплю тебя, что я буду иметь?" -
"Весь мир". - "Где же он?" - "Пред моими очами. Ибо все, что ты видишь, - и земля, и
небо, и море, - на самом деле совсем не здесь". - "Где же они?" - "Нигде: ведь если бы они
существовали где-нибудь, то это не было бы существованием". - "А почему я их не вижу?" -
"Потому что глаз души твоей слеп. Я же вижу и тебя, и себя, и истинного тебя, и второго себя,
и вот так все на свете вижу дважды". - "Что ж, купить в одном рабе целый мир - я готов!
Беру его, Гермес".
"Продается доблестная жизнь, всесовершенная жизнь! Кто хочет знать все?" - "Как это:
все?" - "Он один - мудрец, а значит, он один и царь, и богач, и полководец, и
мореплаватель". - "Он один и повар, он один и плотник, он один и скотник?" -
"Конечно". - "Такого раба грех не купить. Стоик, стоик, а ты не в обиде, что ты раб?" -
"Нимало. Ведь это от меня не зависит, а что от меня не зависит, то мне безразлично". - "Вот
покладистый молодец!" - "Но берегись: если я захочу, то могу обратить тебя в камень". -
"Как? Разве ты Персей с головой Медузы?" - "Скажи: камень есть тело?" - "Да". - "А
человек есть тело?" - "Да". - "А ты - человек?" - "Да". - "Стало быть, ты - камень". -
"Холодею! Пожалуйста, преврати меня обратно в человека". - "В два счета. Камень
одушевлен?" - "Нет". - "А человек одушевлен?" - "Да". - "А ты - человек?" - "Да". -
"Стало быть, ты не камень". - "Ну спасибо, что не погубил, - беру тебя".
"Продаем самого смышленого, самого толкового, самого дельного! Аристотель, выходи!"
- "А что он знает?" - "Он знает, сколько времени живет комар, до какой глубины море
освещается солнцем и какова душа у устрицы". - "Вот это да!" - "А еще он знает, что
человек - животное смеющееся, а осел - нет, и что осел не умеет строить дома и корабли". -
"Довольно, довольно, покупаю его; бери с меня, Гермес, любые деньги".
"Ну, кто у нас еще остался? Скептик? Выходи, скептик, может, кто тебя и купит". -
"Скажи, скептик, а что ты умеешь?" - "Ничего". - "Почему?" - "Мне кажется, что вообще
ничего нет". - "И меня нет?" - "Не знаю". - "И тебя нет?" - "Подавно не знаю". - "Чему
же ты меня научишь?" - "Незнанию". - "Вот уж чем и впрямь больше нигде не научишься!
Сколько с меня за него, Гермес?" - "За знающего раба берем пять мин, ну а за такого,
пожалуй, одну". - "Вот тебе мина. Ну что, любезный, купил я тебя?" - "Это неизвестно". -
"Как? Я ведь заплатил за тебя!" - "Кто знает?!" - "Гермес, деньги и все
присутствующие". - "Разве здесь кто-нибудь присутствует?" - "А вот пошлю я тебя жернова
ворочать - сразу почувствуешь, кто здесь раб и кто не раб!"
"Полно спорить! - перебивает их Гермес. - Ты ступай за твоим хозяином, а вы все,
которые у нас ничего не купили, приходите сюда завтра. Сегодня мы распродавали философов,
а завтра будем ремесленников, мужиков и торговцев. Может, они лучше годятся в учителя
жизни?"
Дела и годы (до н.э.)
405-367 - тиран Дионисий Старший в Сиракузах
401 - поход десяти тысяч греков
396-394 - Агесилай воюет в Азии
388 - философ Платон у Дионисия Старшего
387 - Платон начинает учить в Академии. "Царский мир".
371 - битва при Левктре
366 и 361 - поездки Платона к Дионисию Младшему
362 - битва при Мантинее
359-336 - царь Филипп Македонский
355 - фокидяне захватывают Дельфы
353 - смерть князя Мавзола, строительство галикарнасского мавзолея
347 - смерть Платона
344-337 - Тимолеонт освобождает Сицилию
342-336 - Аристотель - учитель Александра Македонского
338 - битва при Херонее
335 - разрушение Фив. Встреча Александра с Диогеном
335 - Аристотель начинает учить в Ликее
334-323 - завоевание Азии Александром Македонским
323 - последнее восстание против Македонии
322 - смерть Демосфена
317 - смерть Фокиона
317-289 - тиран Агафокл в Сиракузах
315 - первое выступлений драматурга Менандра
310-307 - поход Агафокла в Африку
ок.306 - Эпикур начинает учить в Саду
ок.300 - Зенон начинает учить в Стое
ок.280 - расцвет Феокрита, сочинителя идиллий
СЛОВАРЬ V
Старые знакомые
Большинство слов, о которых мы говорили раньше, были такие научные, что всякому
было ясно: они не русские, они заимствованные, с греческого - так с греческого. А вот
некоторые слова совсем простые - такие, что вряд ли кто задумывался над их
происхождением. Это потому, что в русский язык они пришли давно, стали привычны и подчас
переосмыслялись и видоизменились.
АД. По-гречески первоначально подземное царство (и бог, его царь) называлось
"не-видимое" - а-ид-ес; и мы, пересказывая мифы, обычно пишем аид. Потом это слово стало
произноситься адес; потом, уже в средние века, - адис; отсюда наше ад.
АТЛАС. Атласом или Атлантом (в разных падежах по-разному) звали могучего титана,
брата Прометея; за то, что он боролся против богов, ему велено было стоять на краю земли и
поддерживать плечами небесный свод; а потом его обратили в высокую гору. Гора эта (вернее,
целый массив) - в северной Африке, и до сих пор называется Атлас, а лежащий к западу от нее
океан - Атлантический. В XVI в. знаменитый картограф Г.Меркатор, издав альбом
географических карт, украсил его переплет фигурой Атласа с огромной сферой на плечах. По
этой фигуре все такие альбомы стали называть атласами. Название же ткани "атлас" совсем
другого происхождения - от арабского" слова, которое значит "гладкий".
ГАЗ. Это слово ввел в употребление в начале XVII в. фламандский химик ван-Гельмонт,
изучавший состав воздуха. Он говорил, что воздух есть хаос, состоящий из разных паров, а
слово "хаос" произносил и писал на фламандский лад: газ. Слово же хаос, конечно, греческое и
означает "беспорядок, всеобщее смешение", а буквально - "пустота, зияние
...Закладка в соц.сетях
