Жанр: История
Занимательная греция
...иходилось быть под таким опасным обвинением, но и ему, не стесняясь,
мешали работать. Однажды государственная комиссия заказала ему статую и все время давала
советы, что и как должно быть в ней изображено. Поликлет стал делать одновременно две
статуи: одну он никому не показывал и делал по своему усмотрению, другую держал на виду и
покорно вносил в нее все требуемые поправки. Когда настал срок, он представил комиссии обе
статуи на выбор. Комиссия сказала: "Первая статуя прекрасна, а вторая ужасна!" - "Так
знайте же, - ответил Поликлет, - первую сделал я, а вторую сделали вы".
Прошло пятьдесят, сто лет и почета скульпторам стало больше. За ними ухаживали, их
прославляли, их произведениями дорожили. У скульптора Праксителя была подруга Фрина,
первая красавица Греции; ей хотелось иметь скульптуру Праксителя, но непременно самую
лучшую; а Пракситель никак не хотел признаться, какая из них лучшая, и говорил: "Все
хороши!" Однажды он ужинал у Фрины, как вдруг вбежал раб и крикнул: "В твоей мастерской
пожар!" Пракситель вскочил: "Если погибнет мой "Эрот", то и я погиб!" - "Успокойся, -
сказала Фрина, - никакого пожара нет, а ты подари мне, пожалуйста, вот этого самого
"Эрота"!"
И когда над всем миром стал властвовать Александр Македонский, то в похвалу ему
говорили: он позволяет писать себя только Апеллесу, а ваять себя только Лисиппу - лучшему
художнику и лучшему скульптору этой поры. Времена изменились, и портреты уже не казались
ни знаком тщеславия, ни оскорблением богов.
ЗНАМЕНИТЫЕ СКУЛЬПТУРЫ
Если попытаться перечислить самые знаменитые скульптуры тех скульпторов, о которых
шла речь, то, пожалуй, это будут: "Тираноубийцы" Крития и Несиота, "Дискобол" Мирона,
"Дорифор" Поликлета, "Афродита Книдская" Праксителя, "Апоксиомен" Лисиппа и
"Лаокоон" Агесандра.
Ни одна из этих статуй не дошла до нас - и все же мы их знаем. Дело в том, что
сохранились их копии, подчас довольно многочисленные: богатые люди любили украшать свои
дома и дворы копиями знаменитых скульптур. Представьте себе, что Третьяковская галерея
погибла, а репродукции и копии с ее картин сохранились, - вот так и здесь. По древним
копиям мы судим о древних оригиналах, не забывая, конечно, что копия всегда хуже оригинала
и часто бывает неточна. Иногда голова статуи лучше сохранилась в одной копии, а туловище -
в другой; тогда ученые делают гипсовые слепки этой головы и этого туловища, совмещают их и
изучают получившуюся реконструкцию.
Древнейшие статуи были простые и прямые. Они стояли навытяжку, руки по швам, глядя
прямо перед собой, как солдат перед фотографом. Мужские статуи были нагие, женские -
одетые: на первых скульпторы учились точно передавать анатомию тела, на вторых - складки
драпировок. А шесть статуй, которые мы перечислили, - это как бы шесть ступеней, по
которым восходили скульпторы к передаче гибкости и подвижности живого тела.
Двойная статуя в честь тираноубийц Гармодия и Аристогитона была поставлена после
свержения тирании в Афинах. Ксеркс, захватив Афины, снял ее и увез в Персию. Когда персов
прогнали, поставили новую, она и сохранилась в копиях: Аристогитон протягивает ножны,
Гармодий выхватывает из них меч. Греки привыкли, что их однофигурные статуи
симметричны: правая сторона фигуры точь-в-точь как левая. И первую свою двухфигурную
статую они сделали так же симметрично: в центре оба героя вынесли вперед руки и выдвинули
ноги, по краям - отвели их назад. Получилось очень цельно и величественно. Вспомните
хорошо знакомую вам статую В. Мухиной "Рабочий и колхозница": в ней две фигуры
объединены точно такой же позой.
"Дискобол" был знаменит тем, что это была первая и удивительно смелая попытка
неподвижной статуей передать движение. Для этого скульптор Мирон выбрал неуловимый
момент между двумя движениями: атлет только что до предела раскачал свое тело в замахе и
вот-вот рванется в посылающий толчок. Главным для скульптора было преодолеть привычку к
симметричным фигурам, и он ее преодолел: никакой симметрии в статуе нет. Но он не
преодолел другой привычки: его "Дискобол" рассчитан только на взгляд спереди, как картина;
обходить его кругом неинтересно. Искания продолжались.
"Дорифор" ("Копьеносец") Поликлета - это статуя, которую скульптор сделал как
иллюстрацию к своему сочинению "Канон" ("Мера"). Здесь он рассчитывал те самые
пропорции человеческого тела, которые должен соблюдать художник: какую долю тела
составляет ступня, голова и так далее. Голова здесь укладывается в росте еще не восемь, а
только семь раз: фигура сложена плотнее и крепче. Но главным у Поликлета было открытие
перекрестной неравномерности движения тела: если из двух ног сильнее напряжена левая, то из
двух рук - правая, и наоборот. (Вспомните: маршируя, вы делаете одновременно шаг левой
ногой и взмах правой рукой, а потом наоборот.) Дорифор напряжен именно так: опирается он
на правую ногу, а копье держит в левой руке. От этого все его тело приобретает естественную
легкость и гибкость, "Дорифора" можно обойти и видеть: он не позирует, он живет.
"Афродита Книдская" стала каноном женской красоты, как "Дорифор" - мужской. Это
была первая нагая женская статуя - до тех пор делались только одетые. Чтобы это не слишком
поражало, Пракситель изобразил богиню как бы после купания: у ног ее - сосуд для воды, в
руке - покрывало. Все равно это было непривычно; говорили, что статую Афродиты
заказывали Праксителю жители острова Коса, он сделал две нагую и одетую; "заказчики
поколебались и все-таки взяли одетую, а соседи их и соперники, жители Книда, отважились
взять нагую, и это прославило их город; со всей Греции любители прекрасного ездили в Книд
только затем, чтобы посмотреть на Афродиту Праксителя.
Красивое слово "Апоксиомен" означает всего лишь "обскребающийся": юноша,
полукруглым скребком счищающий с себя масло и песок после упражнений в борьбе. Это
такой же атлет, как у Поликлета, но пропорции его стройнее, а поза свободнее: голова его
укладывается в росте восемь раз, и стоит он настолько непринужденно, не обращая внимания
на зрителя, что если "Дорифора" можно было обойти вокруг, то "Апоксиомена" нужно обойти
вокруг - иначе ни с какой отдельной точки зрения полного впечатления от него не получишь.
Именно этого и добивался Лисипп. Когда его спрашивали, как у него это получается, он
отвечал: "Когда я начинал учиться, я спросил учителя, какому из мастеров подражать; и он мне
ответил: "Природе". Для Лисиппа "Апоксиомен" был лишь одной из полутора тысяч сделанных
им статуй, но потомкам он полюбился больше всех. Из Греции его увезли в Рим, там он стоял
на площади, а когда один император вздумал перенести его к себе во дворец, то народ поднял
такой ропот, что пришлось вернуть статую обратно.
"Лаокоон" словно переносит нас в другой мир. До сих пор перед нами были цветущие
мужчины, здесь - старик и дети; до сих пор был величавый покой, здесь - мучительная
борьба. Это вкусы новой эпохи, после Александра Македонского, когда искусство уже смелее
играло с земными страстями. Лаокоон был жрец, предостерегший троянцев, что город их может
пасть от деревянного коня; за это Посейдон выслал из моря двух змей, и они задушили
Лаокоона и двух его сыновей. Мы видим: один уже изнемог, другой еще только что схвачен, а
между их опутанными телами - торс отца, который выгнулся в последнем напряжении,
набравши воздуха и задержавши выдох: перед нами такое же мгновение неподвижности между
двумя сильными движениями, как в "Дискоболе" Мирона. Статую эту раскопали в начале XVI
в., и великий Микельанджело твердо сказал, что это лучшая статуя в мире.
В этот список шедевров могли бы войти еще две статуи. Одна - это статуя Зевса в
Олимпии работы Фидия; вся античность единодушно считала ее чудом света, но до нас она не
дошла даже в копиях: она была огромная, деревянная, с облицовкой из золота и слоновой
кости, и копированию не поддавалась. Другая - это Гермес с младенцем Дионисом на руках
работы Праксителя; это единственная статуя великого мастера, дошедшая до нас в подлиннике,
и ученые сверяются с ней, чтобы по поздним копиям других статуй представить себе
оригиналы, но в древности она никакой особенной известностью не пользовалась.
И еще две статуи неизвестных мастеров следует здесь хотя бы назвать: Аполлона
Бельведерского и Венеру Милосскую (правильнее - Афродиту Мелосскую). Первая
изображает бога, только что поразившего змея Пифона:
Лук звенит, стрела трепещет,
И, клубясь, издох Пифон,
И твой лик победой блещет,
Бельведерский Аполлон!
(А. С. Пушкин)
Вторая - статуя с отбитыми руками, которых не реставрируют,
потому что любая реставрация помешает видеть изгиб тела богини:
Так, вся дыша пафосской страстью,
Вся млея пеною морской
И все победно и вея властью,
Ты смотришь в вечность пред собой.
(А. А. Фет)
XVIII век преклонялся перед Аполлоном Бельведерским, XIX
век - перед Венерой Милосской; сейчас восторг перед ними
уменьшился, но из уважения к отцам и дедам не упомянуть о них
нельзя.
ЗНАМЕНИТЫЕ ХУДОЖНИКИ
Праксителя спросили: "Какие твои статуи больше тебе нравятся?" Он ответил: "Те,
которые расписывал художник Никий".
Мы привыкли к белым статуям в наших музеях и забываем, что у греков статуи были
раскрашены: открытые части тела в телесный цвет, одежда - в красный и синий, оружие - в
золотой. Глаза мраморных статуй кажутся нам слепыми именно потому, что зрачки у них не
вырезывались, а писались по мрамору краскою. Храмы тоже не были целиком белые: фриз и
фронтоны раскрашивались, обычно в синий цвет, и на этом фоне, как живые, выступали статуи
и барельефы.
Греки любили яркость. Неудивительно, что они любили и живопись. Но греческую
живопись мы знаем гораздо хуже, чем греческую скульптуру: картины сохраняются труднее,
чем статуи. "Древнюю архитектуру мы знаем по развалинам, скульптуру по копиям, живопись
по описаниям", - сказал один ученый. Поэтому нам больше приходится принимать на веру то,
что рассказывали греки о своих знаменитых художниках.
С чего началась живопись? С любовного свидания. Одной девушке было жалко
расставаться со своим возлюбленным, и она сделала вот что: поставила его так, чтобы луна
отбрасывала на стену его тень, и обвела эту тень углем. Юноша ушел, а тень осталась. Эта
первая в мире картина будто бы долго хранилась в одном из коринфских храмов.
Потом началось совершенствование. Греки точно сообщали, какой художник первым
начал отличать мужские профили от женских; какой - рисовать головы повернутыми и
вскинутыми; какой - изображать говорящих с открытым ртом какой - класть тени, чтобы
фигуры казались выпуклыми. Эти картины, наверное, нужно представлять себе по образцу
рисунков на вазах; все в профиль, все застывшие в простых и сразу понятных позах, задние
фигуры не меньше передних, а выше их, так что картина кажется не окном в глубокое
пространство, а стеной, покрытой многофигурным ковром. Таковы были знаменитые картины
художника Полигнота на афинской городской площади: "Взятие Трои" и "Битва при
Марафоне", каждая в целую стену.
Греки рисовали, как рисуют дети: сперва чертили контур, потом его закрашивали. Красок
поначалу было только четыре: белая, желтая, красная, черная. Лучшую белую делали из
известняка с острова Мелоса (отсюда наше слово "мел"), лучшую желтую - из аттической
глины, красную привозили с Черного моря, а для черной пережигали виноградные косточки
или даже слоновую кость. Современные художники чаще всего пишут масляными красками на
холсте; в Греции этого не было. Когда расписывали стены по сырой штукатурке, то разводили
краски прямо водой, они всасывались и засыхали; потом такой способ стали называть "фреска".
А когда писали на деревянных досках, то приготавливали краски не на масле, а на яичном
желтке (этот способ потом назывался "темпера", так работали средневековые иконописцы) или
на растопленном воске (этот способ потом вышел из употребления, и секреты его утрачены).
Труднее всего было изобразить две вещи: красоту и выражение лица. Когда Гомеру нужно
было описать Елену, взошедшую на троянскую стену, он не стал говорить, как она была
прекрасна, - он сказал: "Старцы троянские посмотрели на нее и молвили: "Да, за такую
красоту не жаль вести такую войну!" У художников такого выхода не было. Один живописец в
отчаянии попробовал написать Елену золотыми красками - ему сказали: "Ты не сумел сделать
Елену красивой и сделал ее нарядной".
Другой живописец должен был изобразить пир двенадцати богов. Картина осталась
недоконченной: художник начал писать лица младших богов, истратил на них все свои
способности, и на Зевса у него не хватило сил.
Третий живописец, встретившись с такой же трудностью, справился с ней умнее. Он
писал "Жертвоприношение Ифигении" - как перед походом на Трою царь Агамемнон по воле
богов отдает на смерть свою родную дочь. Девушку несут к алтарю герои Одиссей и Диомед, на
их лицах - скорбь; у алтаря стоит с ножом жрец Калхант, на его лице - еще более тяжкая
скорбь; Ифигения простирает к небу руки - скорбь на ее лице почти неописуема; а лицо отца,
самого Агамемнона, художник даже не пытался изобразить и окутал ему голову плащом. Эта
изобретательность его прославила.
Самыми знаменитыми в живописи были две пары соперников: в V веке Зевксис и
Паррасий, в IV веке Апеллес и Протоген.
Зевксис с Паррасием поспорили, кто лучше напишет картину. Собрался народ, вышли
двое соперников, у каждого в руках картина под покрывалом. Зевксис отдернул покрывало -
на картине была виноградная гроздь, такая похожая, что птицы слетелись ее клевать. Народ
рукоплескал. "Теперь ты отдерни покрывало!" - сказал Зевксис Паррасию. "Не могу, -
ответил Паррасий, - оно-то у меня и нарисовано". Зевксис склонил голову. "Ты победил! -
сказал он. - Я обманул глаз птиц, а ты обманул глаз живописца".
Зевксис недаром выбрал предметом для своей картины виноградную гроздь: это он умел
изображать как никто. Однажды он написал мальчика с гроздью в руках, и опять птицы
слетались и клевали ягоды, а народ рукоплескал. Недоволен был только сам Зевксис. Он
говорил: "Значит, я плохо написал мальчика: если бы мальчик был так же хорош, птицы
боялись бы подлетать к ягодам".
У Апеллеса с Протогеном состязание было необычное. Однажды Апеллес пришел к
Протогену и не застал его дома. Он взял кисть, набрал желтой краски и провел по его стене
тонкую-тонкую черту. Вернувшийся Протоген воскликнул: "Только Апеллес мог писать так
тонко!" - схватил кисть и провел поверх Апеллесоврй черты еще более тонкую свою,
красную. На другой день опять пришел Апеллес, увидел эту черту в черте и вписал в них еще
одну, черную, самую тонкую, и Протоген признал себя побежденным. Кусок стены, где
состязались два художника, потом вырезали и бережно хранили. В галерее римского
императора Августа среди многофигурных мифологических картин этот белый квадрат с тремя
цветными линиями казался совсем пустым - и оттого вызывал особенный восторг.
Когда Апеллеса спрашивали, кто пишет лучше, он или Протоген, Апеллес отвечал:
"Владеем кистью мы одинаково, но класть кисть вовремя лучше умею я". Это значило, что
слишком долгая работа над картиной бывает и вредна: картина становится как бы вымученной.
Но это не значило, что труд художника не нужен: он нужен, и повседневно. Правилом Апеллеса
было: "ни дня без черты!" Потом писатели перетолковали это и для себя: "ни дня без строчки!"
Как когда-то над По лик летом, так и над Апеллесом иногда стояло не очень понимающее
начальство. Однажды Александр Македонский посмотрел на свой конный портрет и стал
критиковать его вкривь и вкось. А конь Александра посмотрел на нарисованного коня,
потянулся к нему и заржал. "Видишь, царь, - сказал Апеллес, - конь твой разбирается в
живописи лучше, чем ты".
А другой случай того же рода перескажем лучше словами Пушкина:
Картину раз высматривал сапожник
И в обуви ошибку указал.
Взяв тотчас кисть, исправился художник.
Вот, подбочась, сапожник продолжал:
"Мне кажется, лицо немного криво...
А эта грудь не слишком ли нага?.."
Тут Апеллес прервал нетерпеливо:
"Суди, дружок, не свыше сапога!"
АФИНСКИЕ ПРАЗДНИКИ
Все эти мраморные храмы, украшенные скульптурами знаменитых ваятелей и картинами
знаменитых живописцев, были построены не затем, чтобы стоять понапрасну. К ним сходились
люди, чтобы чтить богов праздниками.
Помните: жители города Тарента хвастались, что у них праздников больше, чем дней в
году? Афиняне были скромнее: у них в году было около 50 праздников, и занимали они в
общей сложности около 100 дней. Вы скажете, что и это много? Но подумайте о трех вещах.
Во-первых, у греков не было еженедельных выходных, как у нас по воскресеньям, - так что
праздники были просто возможностью отдохнуть. Во-вторых, у греков бедняки почти не ели
мясного, а На праздниках приносились жертвы, и жертвенное мясо Шло на угощение, - так
что это было возможностью подкормиться за государственный счет. А в-третьих, и в-главных,
гражданам хотелось собраться вместе, и если город их процветал, то поблагодарить богов, а
если бедствовал, то попросить у них помощи. На праздниках они были не зрителями, а
участниками: все представления, даже театральные и хоровые, были, по-современному
выражаясь, самодеятельными. Зрителями считались боги. а Три праздника были главными в
афинском году: во-первых, Панафинеи в честь Афины; во-вторых, Анфестерии и Дионисии в
честь Диониса; в-третьих, Элевсинии в честь Деметры.
Панафинеи справлялись в июле, тотчас после жатвы. Это был праздник шествий и
состязаний. Шествие шло поблагодарить Афину за удачный год и окутать ее статую новым
покрывалом, которое целый год ткали избранные по жребию афинские девушки. Это то самое
шествие, которое изображено на фризе Парфенона. А состязания были такие же, как в Олимпии
и на других играх: бег, скачки, борьба, прыжки, метание копья и диска. Победители получали
большие амфоры с маслом из олив, собранных в священной роще Афины; на амфорах была
изображена Афина-Воительница с копьем и щитом. Начинались же состязания факельным
бегом: от алтаря Любви в пригородной роще бегуны эстафетой несли горящий факел к алтарю
Афины на Акрополе. Говорили, что этот бег учредил когда-то сам Прометей, добыватель огня.
Анфестерии справлялись в феврале, а Дионисии в марте: первый праздник был проводами
мертвого царства зимы, второй - встречей новой весенней жизни. Это тоже были праздники
шествий и состязаний, но особенных. Шествия изображали прибытие Диониса, бога
плодородия, из заморских стран в верные Афины: на Анфестериях он ехал на корабле,
поставленном на колеса, а изображал его архонт-жрец в маске, на Дионисиях он следовал
посуху с дорожной свитой, а изображала его статуя из городского храма. Состязания на
Анфестериях были в выпивке: вскрывали молодое вино, раздавали большие кружки, по
трубному сигналу начинали взапуски пить, и кто первым допивал, тот получал в награду мех с
вином. А состязания на Дионисиях были совсем другие - на круглой площадке вокруг
Дионисова алтаря пять дней подряд соревновались хоры. В первый день исполняли песнопения,
вроде тех, которые слагали Терпандр и Арион, во второй - комедии, в третий, четвертый и
пятый - трагедии. Каким образом хоры исполняли комедии и трагедии, об этом будет речь на
следующих страницах.
Наконец, Элевсинии справлялись в сентябре, на повороте года к зиме, и это был праздник
таинственный. Был миф: у богини земли Деметры была дочь Кора, ее похитил в жены
подземный бог Аид. Деметра удалилась в город Элевсин (в дне пути от Афин), замкнулась в
храме, и земля во всем свете перестала родить плоды. Боги пожалели ее и разрешили Коре
проводить треть года с матерью на земле, треть года с мужем под землей, а треть года - с кем
сама захочет; она выбрала мать, и поэтому в Греции зима короткая, а лето длинное. Это значит,
говорили греки, что вот так и зерно, умирая в земле, возрождается новым колосом; и человек,
умирая, хоть не может воскреснуть вновь, но может обрести за гробом новую блаженную
жизнь, если будет посвящен в тайное учение элевсинских жрецов Деметры и Коры.
Это посвящение и совершалось на Элевсиниях. Объявлялось священное перемирие, в
Элевсин стекались толпы народа, из Афин шла процессия и несла закрытый круглый короб, а в
нем неведомые священные предметы. Были жертвоприношения, ночные песни и пляски,
посвящаемые постились, а потом пили Деметрино питье "кикий" из вина с тертым сыром,
крупой и кореньями и входили в храм. Там перед ними раскрывался заветный короб,
показывались и объяснялись священные предметы, а потом каждый произносил слова: "Я
постился, я пил кикий, я брал из короба, я сделал то, что сделал, я положил обратно в короб" -
и считался посвященным. А на другую ночь для тех, кто был посвящен в прежние годы,
показывалось еще более таинственное зрелище - сперва мрак и плач со всех сторон, а потом
яркий факельный свет и ликование. Но что это были за священные предметы и что это было за
зрелище, нам неизвестно. Об этом всем разрешалось знать и никому не разрешалось говорить
- и, действительно, об этом никто не говорил и не писал. А знали все, потому что в
элевсинские таинства посвящались даже рабы: перед смертью все равны.
ТЕАТР ДИОНИСА
Сейчас для нас театр - дело будничное. В любой день мы можем посмотреть афишу,
выбрать театр и спектакль и вечером пойти туда, куда нам нравится, - лишь бы удалось
купить билет. В Афинах это было не так. Представления давались только два раза в году - на
больших и малых Дионисовых праздниках; только на одном месте - в театре Диониса под
открытым небом на южном склоне Акрополя; не вечером, а четыре дня напролет, пятнадцать
пьес подряд. Смотрели их, не зная заранее даже названий пьес, потому что все они ставились
впервые и больше обычно уже не повторялись; и, наконец, без опасения за билет, так как театр
вмещал 15 тысяч человек (всемеро больше, чем московский Большой театр), а государство
выплачивало зрителям (не актерам, а зрителям!) их дневной заработок, чтобы они могли эти
четыре дня спокойно сидеть в театре. Потому что театр был не развлечением, а священным
делом: это был местный афинский способ чтить бога Диониса.
Сперва театральные представления в Афинах были только хоровые: хор в 15 человек
мерно двигался то в одну, то в другую сторону перед алтарем и пел сначала воззвание к богу,
после этого какой-нибудь поучительный миф, а затем молитву о милости. Но потом, еще при
Солоне, кому-то пришло в голову поставить рядом с хором еще одного человека, который,
надев маску, сам бы говорил от лица какого-нибудь участника мифа - вот так же, как
архонт-жрец в маске изображал на празднике Анфестерий самого бога Диониса. Можно даже,
чтобы сперва он говорил от одного лица, а потом от другого - например, за спутника Одиссея,
а потом за самого Одиссея.
Понятно, что при такой постановке актеру нужно было место, где сменить одежду и
маску. Поэтому рядом с пляшущим хором стали ставить деревянную палатку, а заодно -
расписывать ее переднюю стену в напоминание о месте действия: как лагерный шатер, или как
фасад дворца, или как скалы и лес. Если актер выходил из передней двери палатки, это
означало, что герой выходит из шатра, если из правой - то из лагеря, если из левой - то с
поля боя. Палатка по-гречески называлась "скенэ", отсюда наше "сцена"; в Афинах актеры
играли еще не "на сцене", а "перед сценой". А "плясовое место" хора по-гречески называлось
"орхестра", отсюда наше "оркестр".
Появление актера сразу сделало хоровые представления гораздо интереснее: об одном и
том же событии актер говорил с одной точки зрения, как свидетель или участник, а хор - с
другой, как сочувствующий. Тогда сделали следующий шаг - ввели второго актера. Теперь он
мог вступать в разговор с первым, а хор на это время замолкал и пел песни лишь в промежутках
между диалогами. Ввел это новшество поэт Эсхил. И вот как это примерно выглядело.
Трагедия называется "Прометей прикованный". На стене скены изображены дикие скалы.
Двое актеров вносят деревянную куклу в рост человека. Из их разговора ясно: это Власть богов
и бог Гефест пришли приковать Прометея к скале на краю света - за то, что он дал людям
огонь. Один из актеров уходит, а другой меняет маску и начинает говорить за Прометея:
"...Смотрите: я - бог, и что терплю я от богов!.." Только теперь появляется хор. Он изображает
нимф Океанид: они поют сочувствующую песню. Вслед за ними возвращается второй актер:
теперь это их отец, титан Океан, он примирился с богами и зовет к тому же Прометея.
Прометей отказывается. Нимфы поют горюющую песню; Прометей отвечает им рассказом о
том, что он сделал для людей. Вновь появляется второй актер, в маске с рогами; это царевна Ио,
за любовь к Зевсу превращенная в корову и бегущая за тридевять земель. Прометей ободряет ее
я предсказывает, что из ее потомков выйдет тот герой, который в грядущем освободит его, -
Геракл; хор поет об участи Ио. Предыдущий эпизод открывал зрителю прошлое Прометея, этот
эпизод - будущее; теперь на очереди трагическое настоящее. Второй актер является в новой
маске и с жезлом в руке: это Гермес, вестник богов, требует, чтобы Прометей выдал тайну,
которая позволит Зевсу править вечно. Прометей гордо отказывается: "Я ненавижу всех
богов!.." Гермес грозит, что за это он будет низвержен в преисподнюю, и действительно,
Прометеи восклицает: "Вот и впрямь, на деле, а не на словах задрожала земля, и молнии
вьются, и громы гремят..." - вплоть до последних слов:
О мать святая Земля! О Эфир,
На землю с небес изливающий свет,
Посмотрите: страдаю безвинно!
"Прометей прикованный" - небольшая трагедия, часа на два игры. Но тотчас вслед за
ней шла другая, "Прометей освобожденный", а потом третья, "Прометей-огненосец" (о том,
как в честь примирения Прометея с богами учреждался праздник факельного бега), и наконец
- четвертая, тоже на мифологическую тему, но с веселым хором козлоногих сатиров,
спутников Диониса. Такой цикл из четырех трагедий одного поэта наз
...Закладка в соц.сетях
