Жанр: История
Вавилон
...ичии. С
одной стороны, мы заключаем с ними договор, что не будем препятствовать вторжению
Кира в Халдейское царство и в Вавилон, а с другой - настраиваем халдейский и
вавилонский люд против персов, предупреждая его о персидской опасности.
- Напрасные опасения, - одернул его замару, который угодничал перед
верховным жрецом, - напрасные, потому что мы вовсе не собираемся настраивать народ
против персов, мы лишь используем страх перед персами и заставим их расщедриться.
- И это наше право, - вставил магу.
- Право, которое противоречит понятию о чести и заключенному договору, -
вспыхнул Улу.
- Любые средства священны, если они служат божественному Мардуку, - заметил
мунамбу.
- Именно, любое средство священно, если оно служит богу богов Мардуку, -
подтвердил верховный жрец, - стыдно говорить здесь о бесчестности. Таблицы надо
приготовить немедленно и вывесить на городских воротах. И жертвоприношения -
кровью, огнем и золотом - тотчас будут возложены на алтари храмов.
- Во всех храмах или только в святилищах Мардука? - отозвался бару, всегда
поддерживающий Улу.
- Конечно, только в святилищах Мардука, - сказал замару, хотя Исме-Адад еще
раздумывал над этим.
- Это несправедливо, - возразил Улу, - жрецы в других храмах бедствуют, тогда
как мы...
- Это справедливо, - строго перебил его Исме-Адад, - только мы одни служим
богу богов.
Улу давно уверился в алчности служителей Мардука, готовых драться за лакомый
кусок даже со своими собратьями. О святилищах других богов вспоминали только тогда,
когда от самих храмов требовались пожертвования, но едва речь заходила о приеме даров,
как немедленно оказывалось, что все предназначено святилищу Мардука.
Всю жизнь его приучали считать такой порядок единственно справедливым. Но,
мужая, Улу подходил к поступкам людей с иными мерками, чем те, что были приняты в
Эсагиле. На собственных весах он взвешивал деяния людей и пришел к выводу, что они
далеки от понятия любви, правды и добра и что бог любви, правды и добра должен их
отвергнуть. Вавилон не знал такого бога, но Улу интуитивно ощущал его присутствие в
бескрайних просторах мира. Возможно, таким божеством был даже Мардук, заветные
желания которого служители его культа извратили, сделав Мардука богом гнева и
жестокости.
Улу с отвращением смотрел на присутствующих и с еще большим отвращением
слушал их. Ему казалось, что он задохнется, если проведет с ними еще хоть минуту. Он
невероятно устал и не в силах был выносить больше злокозненные и корыстные речи
своих собратьев. У него кружилась голова от дурманного дыма благовонных трав,
курившихся в золотых чашах в честь небожителей. Он даже сам не мог толком понять, от
этих ли курений или от переживаний ему дурно до тошноты.
Он положил руку на лоб и встал.
Верховный жрец задержал его:
- Брат Улу, с некоторых пор мне непонятно твое поведение. Объясни, что тебя
тревожит, ты ведь сам зачитал нам договор Эсагилы.
Улу чувствовал, как дух непокорности сейчас захлестывает его и вынуждает
вступить в открытую борьбу.
Он собрал все свое мужество и сказал:
- Прочитав вслух эти предложения, я всего лишь исполнил свои обязанности
доверенного, а вовсе не потому, что я принимаю их. Напротив, я с ними не согласен.
Все в недоумении уставились на него, лишь верховный; жрец, хотя его бросило в
пот, пытался сохранить хладнокровие и сказал подчеркнуто мирным тоном:
- Помогите ему, братья. От жары у него помутился рассудок. Выведите его на
воздух.
Исме-Адад думал избавиться от него, но Улу с непреклонным и решительным видом
продолжал:
- Надо сказать народу правду. Не пристало наживаться на опасности, которую сами
же мы и накликали.
Исме-Адад повторил:
- Выведите его!
Два жреца бросились исполнять приказание и вывели Улу на террасу, на свежий
воздух. Улу и не сопротивлялся, он едва стоял на ногах, потрясенный происходившим.
Когда жрецы, выводившие Улу, вернулись, Замару заметил:
- Я уже несколько дней наблюдаю за братом Улу, и вид его мне не нравится.
- Вероятно от жары у него помутился разум, - многозначительно повторил вслед
за Исме-Ададом мунамбу.
Верховный жрец Исме-Адад кивнул.
- Это не первый случай, когда злые демоны в жаркую пору вселяются в тело
человека. Несколько лет назад мы потеряли из-за этого несколько братьев за один месяц.
Возможно, такая же участь ждет и брата Улу, так как и мудрейшие наши лекари
бессильны перед жарой.
Все почтительно согласились с верховным жрецом, который слыл знатоком
сокровенных тайн халдейской медицины.
- Однако, чтобы кончить нашу сегодняшнюю беседу столь же мудро и полезно, -
продолжал Исме-Адад, - как мы ее начали, составим воззвание, чтобы, не мешкая,
повесить таблички.
Никто не возразил, и когда жрецы расходились, на столе верховного жреца уже
лежала вощеная дощечка с текстом воззвания. Его слова должны были раскрыть сердца
халдеев.
Двадцать писцов Эсаги тут же переписали текст на глиняные таблички, а храмовые
прислужники развесили их у ворот города.
В борсиппском дворце гонец из тайной службы повторил Набусардару сообщение о
продвижении армии Кира.
Скажи он это любому другому полководцу, тот Пришел бы в крайнее
замешательство, а Набусардар только громко рассмеялся.
Гонца это только удивило, что он спросил:
- Непобедимый не верит моим словам?
- Да нет же, - сказал Набусардар, все еще продолжая смеяться, - просто я
представил себе, какие лица будут у сановников, у служителей Эсагилы и вавилонских
вельмож, когда до них дойдет эта весть.
- В царском дворце я уже докладывал.
- И что же? - нетерпеливо спросил Набусардар.
- Его величество царь пришел в полную растерянность, когда услышал это,
советники потеряли дар речи, весь двор, очевидно, охватила паника.
Набусардар снова засмеялся, потом внезапно оборвал смех и спросил:
- А Итара, мой начальник тайной службы, не потерял присутствие духа? Сейчас
меня больше интересует настроение командующего тайной службы халдейской армии,
чем вся продажная вавилонская знать, вместе взятая.
- Я говорил о царе, - напомнил Набусардару гонец.
- Я вижу, что полгода вдали от Вавилона уже сделали свое дело и ты усвоил
деревенские манеры. Новый царь - вольнодумец, и у нас уже вошло в обычай: что на
сердце, то и на языке. Каждый может говорить, что угодно, а если тебе захочется плюнуть
в физиономию самому верховному военачальнику, который является в государстве
вторым лицом после царя, смело можешь сделать это.
- Я позволил себе что-нибудь неуместное в отношении твоей светлости,
Непобедимый? - спросил гонец, вконец смутившись; до него не доходил смысл слов
Набусардара, потому что за эти полгода он действительно отвык от Вавилона и не знал,
что здесь происходит.
- Пожалуй, ты один ничего себе не позволил, - шутливо продолжал Набусардар,
- зато все остальные - сколько угодно. Сколько в Вавилоне жителей, столько могил
роется для меня.
Гонец окончательно перестал его понимать.
- Не удивляйся, - продолжал полководец. - В Вавилоне подозревают меня в том,
что я со своей армией хочу напасть на Халдейское царство. Им не верится, что Кир
затевает какие-то военные приготовления против нас. Если бы не твое сообщение, меня
сжили бы со свету. Потому я и засмеялся, как приговоренный к смерти, которого
помиловали. И хотя ты принес печальную весть, ты, наверное, уже понял, почему я рад ей.
Он снова усмехнулся, но постепенно его лицо принимало все более непреклонное
выражение. Он задумался, потом поднял глаза на гонца и сказал:
- Впрочем, персам не подойти к, Вавилону ни с юга, ни со стороны Тигра. На юге
болота, а напротив Вавилона нет ни мостов через реку, ни кораблей. А вплавь им никогда
не преодолеть стремительный Тигр.
Он помолчал, потом озабоченно проговорил:
- Иными словами, опасность, подлинная опасность угрожает нам только с севера.
- Но север защищен Мидийской стеной, - возразил гонец, - самая сильная армия
никогда не возьмет ее. Итара выразил сожаление, что у нас нет еще двух Мидийских стен
- одной на юге и другой напротив Вавилона.
- С некоторых пор Мидийская стена не имеет никакого значения, - процедил
Набусардар и забарабанил пальцами по столу.
- Мидийская стена? - переспросил гонец. - Но персы ведь не знают секрета ее
устройства?
Набусардар только махнул рукой и, встав, зашагал по комнате.
- Персы не знают ее секретов, но с одной стороны нам грозит вероломная измена...
Впрочем, ты немедленно отправишься с донесением к Итаре, не мешкая в Вавилоне ни
одной минуты. Гонец вздохнул, потому что дорогой сюда изрядно устал и рассчитывал,
что ему дадут хотя бы один день передохнуть.
- Ни минуты, - повторил Набусардар, - минута промедления может обернуться
поражением. Итара должен расставить посты на всех дорогах, ведущих из Вавилона на
север. Обыскивать каждого, будь то жрец, торговец или нищий бродяга. Первое время
пусть этим займутся отряды, стоящие на севере. Пока он может располагать для разведки
только собственным отрядом. Но вскоре он получит подкрепление. Можешь передать ему,
что на днях у царя состоится тайное совещание, которое решит, должен ли Вавилон
готовиться к войне с Киром.
- Кто может сомневаться в этом? - серьезно заметил гонец. - Нельзя ждать, пока
Кир превратит Халдейское царство в персидскую провинцию. Теперь его враждебные
намерения очевидны. Он уже покорил Лидию и Мидию, но по всему видать, на этом не
собирается останавливаться. Завоевать Вавилонию, крупнейшую державу мира, одну из
самых богатых, славных, могущественных, - вот что в глазах Кира будет победой,
достойной его. Я не могу понять, кто в Вавилоне может сомневаться в этом и противиться
оборонительным мерам.
- Как всегда, - досадливо ответил Набусардар, - как всегда, Эсагила. Она
настраивает сановников против моего плана обороны, убеждая их, что он не нужен. Она
боится за свои сокровища. Твое известие явилось как нельзя кстати. Теперь в моих руках
неопровержимые улики против персов. И я уверен, мой план утвердят, хоть царь и раньше
без согласия совета намеревался создать самую могущественную армию, которая когдалибо
существовала. Впрочем...
Он вдохнул и покачал головой.
- Впрочем... - повторил гонец.
- Впрочем, к сожалению, он больше думает о том, чтобы с помощью этой армии
добывать себе все новых красавиц, чем побеждать врагов. Поэтому я желал бы добиться
согласия советников. Так или иначе, после совещания мы перестроим армию, а я изыщу
средства снарядить и направить ее против Кира, но... тревожит меня эта
Навуходоносорова стена на севере. Мидийская стена может быть непобедимой крепостью,
но теперь надеяться на это нельзя.
- Кто-нибудь похитил план?
Набусардар испытывающе взглянул на гонца, - не довериться ли ему, ведь это один
из преданнейших воинов Итары? Но передумал.
- Я составлю сообщение Итаре, - сказал он. Он сел и написал на глиняной
табличке тайным письмом:
"Сан-Урри, помощник верховного военачальника, совершил предательство. Он
похитил план Мидийской стены, его местонахождение пока установить не удалось.
Приказываю: охранять дороги, чтобы он не перебежал к персам. Проверить
благонадежность Гобрия. Не пропускать финикийские корабли в Персидское море, чтобы
южный отряд войск Кира не воспользовался ими для переправы через Тигр. Строжайшим
образом обыскивать чужестранцев, включая египтян, хоть они и наши союзники.
Выдавать солдатам достаточно еды и вина, обеспечить обувью и одеждой. Да пребудет
над тобой и твоими воинами покровительство доблестной Иштар из Арбелы".
Исписанную табличку он вложил в кожаный мешок скрепил его печатью и подал
гонцу.
Воина снабдили да дорогу едой, а заботливая Тека дала флягу с освежающим
питьем.
Он простился с Набусардаром и через минуту уже мчался галопом по борсиппским
улицам, через мост, в сторону Вавилона. Оттуда путь его лежал на Киш и Куту. Из Куты
- на север, по берегу Тигра, в расположение главного стана Итары.
Еще долго в ушах Набусардара стоял стук копыт по вымощенным камнем улицам. С
той же отчетливостью он еще слышал слова гонца о передвижениях армии Кира на
халдейских границах. Только теперь, оставшись наедине с самим собой, он начал понастоящему
вникать в то, что произошло.
Халдейское царство, бесспорно, в угрожающем положении и даже окружено с трех
сторон. Окажись в распоряжении Кира мост через Тигр - его мечта исполнилась бы в
одну ночь. Но мостов у Кира нет, а на юге непроходимые болота, кишащие гадами.
Нападение его войска, нацелившегося на Вавилон, Набусардар в силах отразить и с
небольшим количеством воинов.
По-настоящему серьезную угрозу представляет собой север. Эта угроза глубоко
тревожит Набусардара, и он предвидит панику, которая охватила бы всех советников,
если объявить на тайном совещании, что Сан-Урри выкрал план Мидийской стены. Это
уже два веских обстоятельства, которые говорят в пользу его предложений. Если бы он
мог добавить к ним и третье, то есть сведения о персидских лазутчиках внутри
государства, то его план обороны можно считать утвержденным. Гамадан обещал
представить в Вавилон сведения через две недели, не позже. Однако он не является.
Пожалуй, лучше всего наведаться к нему еще раз.
Размышляя таким образом, он следил за неспокойной поверхностью Евфрата, к
голубовато-зеленым волнам которого примешивался красно-кирпичный цвет
плодоносных глин. Это вдруг напомнило ему сине-зеленые глаза Нанаи и красноватый
отблеск ее черных кудрей.
Он вновь живо представил себе ее, и ему захотелось видеть Нанаи как можно скорее,
потому что чем более угрожающий поворот принимали события, тем острее он чувствовал
потребность иметь рядом друга, преданного ему не на жизнь, а на смерть.
Едва занялся новый день, как Набусардар получил от Валтасара приглашение на
тайное совещание. Царь Валтасар не захотел разговаривать с царицей, но поразмыслив,
признал, что выслушать мнение советников не такая уж плохая затея, даже если она
исходит от еврейского пророка.
Теперь Набусардару было крайне важно еще до совещания убедить царя, что
персидские шпионы сеют в народе смуту. Не видя другого выхода, он решил отправиться
в Деревню Золотых Колосьев и узнать, удалось ли Гамадану что-нибудь сделать.
Чтобы привлечь На свою сторону армию, боевой дух которой в позабытых всеми
лагерях пришел в полный упадок, Набусардар распорядился обеспечить окрестные отряды
сытной едой и хорошим вином из своих погребов. Пусть эта будет первым признаком
того, что положение армии меняется к лучшему. Расходы он возьмет на себя. После
совещания вся перестройка армии пойдет за счет царской казны. Если царь еще не
отказался от мысли создать великую вавилонскую армию, не уступающую армии Кира, то
хорошо бы расположить в свою пользу и простой люд, - ведь именно его сыновьям
придется отправиться походом против персидских варваров. Он решил просить Валтасара
снизить налоги крестьянам в царских владениях. Народ никогда не забудет этого и во
время войны станет сражаться с врагами за царя и державу до последнего вздоха. Такое
снижение налогов нанесло бы удар и по Эсагиле, в чьих владениях подати беспрестанно
растут. Набусардар, не колеблясь, приказал бы открыть одну из царских житниц и
разделить зерно между беднейшими. Сам он, пожалуй, распорядится заколоть для
вавилонской бедноты сотню быков со своих пастбищ, где их пасется не одна тысяча. Он
сознавал, что никакими словами нельзя заменить действий, а халдейский люд уже
пресыщен благими речами и жаждет в конце концов вкусить от благих свершений.
Такие мысли роились у него в голове, пока он осматривал комнаты, приготовленные
в его дворце для прекрасной пастушки Нанаи. Он собирался отправиться за ней и ждал,
когда принесут эбеновую шкатулку для ожерелья Нанаи. На крышке была инкрустация из
золота - изображение божества, каким оно получилось у нее на глиняной табличке.
Священный бык с тремя звездочками над головой.
Верная Тека ходила по комнатам следом за ним, радостно возбужденная этими
приготовлениями. Она мысленно воображала себе будущую госпожу борсиппского
дворца прекраснейшей из вавилонских красавиц с телом нежнее пуха и поступью,
подобной порханию мотылька. Речь ее, должно быть; сладостна, как речь богинь, ноги
приучены ходить только по дорогим коврам, а тело не знакомо с тканями более грубыми,
чем тончайшие шелка и виссон. Счастливая улыбка даже разгладила морщины на ее лице.
Осмотрев комнаты, Набусардар вернулся в свой кабинет. Здесь его ждал создатель
каменной статуи Гильгамеша, Гедека. Он протянул ему эбеновую шкатулку с ожерельем.
Обе вещи Набусардар нашел великолепными.
Оставалось только сесть на коня - тот уже был оседлан и слуги держали его в
полной готовности во внутреннем дворе.
Набусардар опоясал себя мечом и, провожаемый Текой, вскочил на рыжего скакуна,
зазвенев золотым и медным набоем наколенников.
Тека подала ему шкатулку и благословила на дорогу.
Стража распахнула ворота и замерла, приставив копья к ноге.
Конь прядал ушами. Набусардар пустил его галопом, и белый с красной каймой
плащ заплескался на ветру, похожий на бурные весенние воды Тигра.
Нанаи уже лежала в домике своего отца. Устига с помощью Сурмы чуть свет
доставил ее сюда из пещер Оливковой рощи.
Если б Устига не был заклятым врагом Халдейского царства, Нанаи считала бы
ночь, проведенную под его опекой, самой счастливой в своей жизни. Она все еще видела
его глаза святого, горящие благородным огнем, слышала его страстную речь. Она
чувствовала, что ее сердце, сердце халдейской крестьянки, покорено обаянием
персидского князя. И вовсе не потому, что он князь, а она всего лишь простая пастушка, а
потому, что до сир пор она ни от кого не слышала таких мудрых и красивых речей.
Едва ли она думала теперь об Устиге, лежа на своей постели в глиняной лачуге, если
б прошедшая ночь была такой, как представлял себе ее отец. Гамадан был уверен, что
Нанаи исполнила то, о чем он просил, когда дал ей кинжал перед уходом на пастбища, и
смирился с этим. Он чувствовал удовлетворение при мысли, что его дочь пожертвовала
своей честью ради спасения Вавилонии.
Увидев Устигу, который пришел перевязать ей рану до наступления темноты,
Гамадан сразу признал в нем персидского лазутчика. Нанаи и не скрывала этого. Она
рассказала отцу о встрече с жрецами и призналась, что Устига спас ей жизнь.
Но отец и слышать не хотел о том, чтобы считать Устигу спасителем. Для него он
оставался кровожадным варваром. Гамадан решил отправиться в. Вавилон и привести
солдат, чтобы они арестовали Устигу, когда тот снова навестит его дочь. Нанаи не
открыла ему убежища персов, и Гамадан считал, что лучшей возможности схватить
Устигу не будет. Надо было только узнать, когда он снова придет осмотреть рану Нанаи.
Гамадан осторожно приступил к расспросам:
- Ты не знаешь, когда этот добрый человек снова посетит наше жилище?
Нанаи всякий раз тревожило его настойчивое любопытство, но она не подавала вида
и отвечала спокойно:
- Когда он найдет нужным, тогда и придет, дорогой отец.
- А он не сказал тебе? - приставал Гамадан.
- Я его не спрашивала, я ведь ничего не смыслю в лечении. Но я уверена, что он
сделает все, чтобы вылечить меня.
Нетерпение Гамадана росло, и, отчаявшись добиться от дочери более определенного
ответа, он решил учинить ей допрос.
Он присел на выступ при входе и сказал:
- Ты ведь знаешь, что я должен сообщить в Вавилон о персидских лазутчиках. Я
дал слово и не могу нарушить обещания.
Нанаи машинально повторила за ним, думая о том, что и она дала слово Устиге:
- Не можешь нарушить обещания...
- Да, подобной низости не допустил ни один из Гамаданов, не допущу и я.
- Ты хочешь выдать Устигу?
- Я хочу выполнить свой долг, - холодно ответил он.
- Ты хочешь, чтобы Устигу убили в Вавилоне? - спросила она, вздрогнув от
дурных предчувствий.
- Мой долг и мое желание - уничтожить его, иначе он уничтожит нас.
- А если твоя дочь дала Устиге слово, согласно обычаям его страны?..
- Какое слово?
- Жизнь за жизнь, отец, этот обычай принят и у халдеев.
Она села на постели, едва сдерживая себя.
- Ты собираешься укрыть в нашем доме преступника, Нанаи? Ведь кто покушается
на свободу другого народа, тот преступник.
С каким удовольствием она думала бы сейчас о зеленых жучках на листьях
ароматных трав, о серебряных нитях паутины, протянувшихся между пальмами.
Но жизнь безжалостно заставляла ее думать о другом.
Она хладнокровно возразила ему:
- А разве халдеи не истязали тело Иерусалима, тело Египта, тело Ассирии, тело
Медии, тело Персии, тело земли лидийцев и земли аммонитян? И разве ты за это считал
Гамаданов преступниками? Напротив, ты, как и все халдеи, считал их победителями и
героями. Такими же героями считает вся Персия и сыновей рода Устигов.
Старый Гамадан смотрел на дочь широко раскрытыми от удивления глазами, так как
до сих пор ему не приходилось слышать от нее ничего подобного.
- Ответь мне, отец: как одни и те же поступки можно считать и героизмом и
преступлением? Или зло только тогда зло, когда оно исходит от других народов, а не от
халдеев? А если его совершают сыны Вавилона, это подвиг? Будь же справедливым, отец.
- Где ты набралась таких речей, Нанаи? - спросил вконец пораженный Гамадан.
Гораздо мучительнее, чем рана на плече, ныла ее душа. С детских лет ее приучали к
мысли, что преданно любить Вавилонию можно, только ненавидя все чужеземное. И она.
верила этому до сегодняшнего дня и вот за одну ночь убедилась в том, что ненавидеть
чужое - еще не значит любить свое. Такая любовь далека от подлинной. Неоценима в
жизни только любовь, которая учит любить все хорошее и отвергать дурное, не делая
различий между своим и не своим. О такой любви мечтает Нанаи и за нее молится
великим богам доброты. Гамадан же, который, сгорбившись, сидит у порога, обращается к
богам гнева и мести и просит вернуть Нанаи с пагубного пути.
- Нанаи... ты... ты, видать, помешалась, - заикаясь, бормотал Гамадан, - ты
сошла с ума. Всемогущий Энлиль покарал нас, ибо меч человека коснулся его священного
тела. Я завещал тебя Вавилонии, и ты не смеешь принадлежать больше никому. Боги
призовут тебя в свое царство. Но пока этого не случилось, исполни свой долг. Ты должна
выдать этого персидского шакала Вавилону.
- У Вавилона нет прав на Устигу, - возразила она.
- Вот как?
- Да. У Вавилона нет прав на Устигу, но если я захочу, я отдам его в руки только
одному человеку в Вавилоне, по имени Набусардар.
- Набусардар! - потрясенный, повторил Гамадан.
- Да, я выдам его Набусардару, но при условии, что поручится мне своей жизнью.
Если он его нарушит, то падет от руки Гамаданов.
Она произнесла это такой непреклонностью, что старик поспешил убраться с порога,
словно это его должен был поразить клинок Нанаи.
- Приближается день, когда ты обязался сообщить в Вавилон о персидских
лазутчиках. Ты прав, слово надо сдержать. Отправляйся в Вавилон и расскажи все
Набусардару. Если он поручится жизнью за жизнь Устиги, я выдам ему князя.
- Боюсь, после такой вести мне самому несдобровать.
- Тебе нечего бояться. Набусардару выбирать не приходится, и он рад будет
заполучить Устигу любой ценой. Так что он не только не расправится с тобой, но, будь
это в его власти, наденет тебе на голову царский венец.
В тоне ее сквозила насмешка: она сердилась на Набусардара за то, что он остался
глух к ее любовным излияниям, а она проявила столько любви к нему, когда
разговаривала с его гонцом, который обещался все передать Набусардару. Ни за что на
свете, никому она не открыла бы своё сердце, а тот, перед кем она изливала душу, не
ответил ей.
Чувство унижения жгло ее, особенно теперь, когда она узнала персидского князя.
Какая громадная разница между ними, очевидно, такая же разница и между Халдейским
царством и Персией.
Отец угадал насмешку и боль в голосе Нанаи.
- Вот как ты теперь разговариваешь, а мне иногда казалось, что твое сердце отдано
Набусардару.
- Чего иной раз не покажется, дорогой отец. - И она горько засмеялась.
Пока он занимался сборами в дорогу, дочь в глубокой задумчивости смотрела через
проем двери вдаль.
Гамадан закрепил ремешки сандалий и подвязал полотняную рубаху, но не
закрывавшую даже колен. Затем он пригладил рукой волосы на голове и бороду, снял с
гвоздика шапку, чтобы защитить голову от солнца, и отправился в путь.
В дверях он обернулся:
- Да хранит тебя Энлиль!
- Да хранит он и тебя, - прошептала Нанаи совсем тихо. После его ухода она попрежнему
глядела через проем двери на поля за деревней.
Вдруг ей показалось, что в тишине раздался далекий стук копыт. Он затихал, потом
усиливался, то прекращался совсем, то возникал снова, пока где-то поблизости не
заскрежетало черпательное колесо на канале, заглушая все прочие звуки.
В ту самую минуту Гамадан узнал в летящем стремглав всаднике верховного
военачальника царской армии Набусардара.
- Благороднейший господин! - закричал Гамадан и бросился ниц на дорогу. Конь
на всем скаку взвился на дыбы, едва не раздавив старика копытами.
- С ума ты спятил? - Набусардар с трудом удерживал лошадь, чтобы не
растоптать путника. Гамадан встал на колени и проговорил:
- Это я, достойнейший господин, я, Гамадан. Ты не помнишь меня.
Только теперь, рассмотрев его в упор, Набусардар признал Гамадана.
- С чем ты идешь ко мне, Гамадан?
- Я несу твоей светлости весть о персидских шпионах.
На лице Набусардара отразились радость и сомнение, словно он отказывался верить
в то, чего так настойчиво добивался.
- Встань, не ползай в пыли! - приказал Набусардар. - И рассказывай!
Гамадан поднялся и, вплотную приблизившись к лошади, шепотом пересказал
Набусардару все, что узнал о лазутчиках. Он уже не оплакивал свою дочь, как во время
первой встречи с полководцем, напротив, глаза его сияли торжеством. Честный Гамадан
принес в жертву самое дорогое, что у него. было. Ради Вавилонии он не пожалел своего
величайшего сокровища.
- Тебя вознаградят за все, Гамадан, - утешал его верховный военачальник, - царь
наградит тебя по-царски, а Набусардар - по-княжески.
- Ах, не
...Закладка в соц.сетях
