Жанр: История
Лунин
...авсегда ли? Дай бог".
Подобные настроения во многом питались прежней ревностью к Польше: имеет
конституцию, претендует на Украину и Белоруссию - и все мало!
Спустя 30 лет, в связи с другим польским восстанием, Герцен вспомнит о 1830 годе:
"Польский вопрос был смутно понимаем в то время. Передовые люди, - люди,
шедшие на каторжную работу за намерение обуздать императорское самовластие,
ошибались в нем и становились, не замечая того, на узкую государственную
патриотическую точку зрения Карамзина; стоит вспомнить факты, рассказанные
Якушкиным, негодование М. Орлова, статью Лунина и проч. У них была своего рода
ревность к Польше; они думали, что Александр I больше любил и уважал поляков,
чем русских".
"Статья Лунина" - взгляд на польские дела - была Герценом получена, но не
опубликована . В 1860-х годах говорили: "Мы за Польшу, потому что мы за Россию", и
редакторам "Колокола" казалось недостаточным то, что писал по этому поводу Лунин; они
боялись задеть польских друзей. Между тем статья заслуживала иного, она интересна как раз не
сходством, а различием с другими декабристскими писаниями о Польше.
Больше всего Герцена, конечно, смутили следующие строки:
"Несомненно все будут согласны в том, что, хотя русское правительство несет
долю ответственности за возникновение беспорядков, однако оно не могло поступить
иначе, как жестоко покарать виновников восстания и силою восстановить свой
поколебленный авторитет. Оно должно было распустить армию, сражавшуюся против
него, уничтожить сейм, вотировавший его низложение, и изменить учреждения,
давшие возможность сделать и то и другое. Ему дали на это право тем, что взялись за
оружие".
Надо привыкнуть к логике Лунина, чтобы понять: в этих строках - ни капли одобрения
Николаю, только логическое, "юридическое" наблюдение, что царь получил формальное
право карать.
В другом месте мы читаем: "Законные, но несправедливые репрессии". Читатель, даже
искушенный, более привычен к иной логике: если "законные" - значит "справедливые", и
наоборот...
Размышляя о восстании, Лунин пытается встать над схваткой, посмотреть на дело шире: в
этой позиции много рассудка и немало силы.
"Дело поляков, как и дело русского правительства, находило до последнего
времени всего только адвокатов. И тому и другому недоставало истинных друзей,
способных рассеять их общие заблуждения и указать на происхождение их гибельных
раздоров".
Попытка вырваться из плена односторонних сочувствий видна в то время и у некоторых
других мыслителей, русских и польских: Хомяков, Тютчев, Мицкевич проклинали вражду и
кровь. Но Лунин, кроме эмоций, представляет целую систему политических размышлений,
которую в тогдашней России больше ни у кого не найти.
6. Хорошо зная Польшу и польские дела 1820-х годов, он с большим знанием разбирает
причины восстания и приходит к выводу смелому и спорному: Россия виновна, но Польше не
следовало восставать. У Лунина был редкий талант - оставаться в одиночестве. Понятно, с
ним не соглашались и те, кто не видел российской вины, и поляки, утверждавшие, что
революции 1830-го во Франции, Италии и других местах обнадеживали и что надо было
восставать, только решительнее!
Лунин соглашается, что конституция 1815 года все время нарушалась Александром I,
Николаем I, Константином, Новосильцевым.
"Но конституция давала законные средства протеста против незаконности этих
актов, вполне подчиняясь им в то же время. Такой способ действия, пассивный, но
действительный, был вполне достаточен для того, чтобы доказать существование
закона и права с тем, чтобы впоследствии заставить и уважать, дав им двойную опору
- принципа и прецедента".
Даже урезанный сейм, конституция, по Лунину, слишком важное завоевание, чтобы
азартно ставить его на карту; он, конечно, думал и о неизбежном влиянии "малой конституции"
на "большую" - российскую, которая рано или поздно должна появиться.
Одобряя англичан, не восставших против Тюдоров и державшихся за свой парламент,
Лунин, разумеется, помнит, что, вытерпев беззаконие Тюдоров, английский парламент восстал
против Стюартов, и король Карл I лишился головы. Но прежде надо было "пустить корни...". В
переводе "на русский и польский" это означало: надо укрепиться, созреть, и только тогда легко
одолеть "Стюарта" - Романова. Знакомые идеи Союза благоденствия... Это пишет
революционер, отрицающий революции неготовые. "Бывают эпохи, в которые стечение
благоприятных обстоятельств придает шансы на успех даже самым рискованным
предприятиям". Но, по Лунину, 1830-1831 годы - не такая эпоха: Россия только что успешно
закончила две войны (с персами и турками), в польском движении больше одушевления, чем
твердой программы действий, и т. п. Лунин и дальше идет:
"Непосредственными результатами восстания были: потеря всех прав, разорение
городов, опустошение селений, смерть многих тысяч человек, слезы вдов и сирот...
Оно причинило еще большее зло, скомпрометировав принцип справедливого и
легального сопротивления произвольным действиям власти. Именно с такой точки
зрения на него (восстание) будет указывать будущим поколениям, - как на соблазн,
которого следует избегать, и как на печальный признак духа нашего времени".
Лунину не изменила его интуиция, и, ничего не зная о тайных движениях "наверху", он
точно угадывает одно обстоятельство, даже сейчас, полтора века спустя, еще не разработанное
как следует историками.
Восстание 1830-го и его подавление многое переменили в ходе российских дел. То, что
Николай I готовил кое-какие реформы, ясно из заседаний секретного комитета, образованного 6
декабря 1826 года. Как бы ни были ограничены эти проекты, они встретили определенную
оппозицию, например, у Константина, который считал, что надо оставить "все по-прежнему".
Николай I перед 1830-м колебался и отнюдь еще не решился на тот жесткий курс, который
всегда связывают с его именем.
Лунин и другие декабристы даже замечали с горечью, что правительством
осуществляются некоторые их проекты (отмена военных поселений, война с Турцией в защиту
Греции, упорядочение законов, некоторое ограничение помещиков) . После победы над
Польшей Николай склоняется к более откровенному произволу, многие проекты отложены,
курс окончательно избран.
Разумеется, успех поляков был бы равен по значению будущему Севастополю и,
вероятно, принес бы России немало пользы. Но преждевременное восстание, по Лунину,
укрепляет деспотизм...
В конце статьи Лунин ищет грядущий выход из положения. Между прочим, брошена
очень интересная мысль:
"Не будучи связаны своим прошлым, как другие европейские народы, они
(русские и поляки) ничего не должны сломать и убирать прежде, чем начинать
создавать... Они кажутся предназначенными начать новую социальную веру, очищая
принципы от тех чужеродных элементов, которые их заслоняют повсюду, и
одухотворить политический мир, возведя свободы, права и гарантии к их настоящему
источнику".
Зная Лунина, мы угадываем в "настоящем источнике" и "социальной вере" католицизм,
соединенный со свободными учреждениями. Он уверен, что, "только подав друг другу с
открытым сердцем руки (русские и поляки), смогут овладеть... орудиями взаимного влияния,
которое народы оказывают друг на друга во имя всеобщего прогресса человечества...".
Однако в отличие от Чаадаева, которому показалось, будто он видел в 1831-м
"последнюю войну", философ-каторжник более печален:
"Народы и правительства не сходят так легко с ложной дороги, куда их завлекли
интересы партии или их собственные страсти. Еще предстоит неравная борьба,
гибельные реакции и бесполезные самопожертвования. Меч насилия и правосудия
будет снова обнажен в угоду заблуждения и предрассудков".
В спокойные годы Пушкин и Мицкевич мечтали о времени, "когда народы, распри
позабыв, в великую семью соединятся" . Но что же делать с этими мечтами, когда есть
сегодняшняя реальность, восстание, и нужно выбрать одно из двух?
Лунин пробует найти третье, его не устраивает система большинства соотечественников
и противников; сегодня - вот оно, польское восстание, и как поступить честному русскому?
Даже если через тысячу лет "народы, распри позабыв, в великую семью соединятся",
надо что-то сделать и сегодня. И если не будет прямого результата, так хоть одной чистой
душой больше, - и то вклад в историю...
1. "Политика такая же специальность, как и медицина. Бесполезно вмешиваться в нее
без призвания... После лекаря поневоле нет ничего смешнее, как политик поневоле. Между
нами есть такие... Я до сих пор не понимаю, как мы могли и из чего искали обманывать себя
на их счет. Это избиение младенцев".
Письмо это пошло к сестре Катерине Сергеевне позже, когда каторгу заменили
поселением и разрешили писать . Лунин, как можно заметить, не чувствует особой любви к
"младенцам" и, возможно, о том сожалеет. Но лишние эмоции обескровили бы его
справедливость. В записную книжку несколько позже заносится:
"Политические изгнанники образуют среду вне общества. Следовательно, они
должны быть выше или ниже его. Чтобы быть выше, они должны делать общее дело,
и полнейшее согласие должно господствовать между ними, по крайней мере,
наружно.
Это сильные и славные личности.
Не следует смешивать с честолюбием, желаниями, восторгами, поэтическими
движениями, порывами благородными, но мгновенными, возникающими на
поверхности общества".
2. Есть странное, а в сущности, естественное сходство между человеком и его архивом.
Встречаются архивы многословные, трусливые, даже нелепые; есть архивы аккуратные и
обильные, ибо жизнь протекала спокойно - скрывать было нечего; архивы мудрые и
рассеянные, потому что таким был и человек...
За 15 лет каторги и поселения Лунин почти не беспокоил власть. В архивах Иркутска и
Читы отложились сотни просьб, уведомлений, разрешений, запрещений и т. п. бумаг,
связанных с именами Волконского, Трубецкого, Муравьевых, Одоевского и других
декабристов: они или их близкие хлопочут о перемещении, лучшем устройстве жен и детей, о
всяких льготах и послаблениях. Это была борьба за минимальные законные права каторжанина
или поселенца; но Лунину, очевидно, претила даже такая форма переговоров с начальством.
Документы, написанные его рукой или от его имени, почти не встречаются в
официальных бумагах Сибирского управления. Он "не разговаривал" с властью, не желал, как
на допросах в комитете, никакого общего языка.
Зато и никаких послаблений, кроме тех, что объявлялись его "разряду" в целом, он не
получал.
Первому разряду после нескольких амнистий полагалось оставаться в Петровском заводе
до 1839 года, однако Никите Муравьеву царь снизил срок до 1836-го.
О переводе Волконского на Кавказ просил Бенкендорфа сам граф и светлейший князь
Воронцов - Бенкендорф отказал; но когда мать Волконского, умирая, просила облегчить
участь сына, царь разрешил и ему выйти на поселение в начале 1836-го.
Тогда же завершался законный каторжный срок и у "второразрядника" Лунина. Сестра
уже восьмой год писала ему каждую неделю, отправляла деньги и вещи, даже прислала карету
и человека для услужения (Лунин не знал, что с ним делать, и его наняли Волконские).
Катерина Сергеевна узнает (вероятно, от Марии Волконской), будто брат ее предпочел бы
поселиться близ Иркутска, и тут же обращается с мольбой к Бенкендорфу, уведомив также
брата.
Ответ Лунина, писанный еще рукою Марии Волконской, случайно сохранился: последнее
и весьма характерное послание из Петровского завода:
"Дорогая и уважаемая сестра, я получил твое письмо №351 от 24 января 1836
года, 2178 рублей 66 копеек денег и сообщение о новых хлопотах по поводу моего
поселения... Деньги для меня бесполезны, потому что мои потребности ограничены,
место поселения для меня безразлично, потому что с божией помощью человеку
одинаково хорошо везде. Будьте спокойны относительно меня и особенно не
хлопочите больше".
Приписка Волконской:
"Ваш брат чувствует себя хорошо. Сергей видел его вчера; у него все упаковано:
его книги и разные предметы, которыми он дорожит и которые получены от Вас. Он,
как всегда, в приятном и почти веселом расположении духа, рад, когда приходят его
навестить, но не переступает за порог своего номера иначе как для обязательной
работы и прогулки во дворе".
3. "Одни женятся, другие пойдут в монахи, третьи сопьются". "Пойдут в монахи..." Не
означает ли это покаяться? Лунин пророчествует выходящим на поселение. Сам же он, надо
понимать, уже выбрал "четвертое поприще"?
Еще немного - и "разрешится от бремени госпожа Петровская тюрьма, произведя на
свет детей, имеющих вид довольно-таки жизнеспособный, хотя все они более или менее
подвержены кто астме, кто рахиту, кто слабости, кто седине" (Ф. Вадковский).
4. 95 лет спустя один из лучших знатоков декабризма Марк Константинович Азадовский
написал карандашом открытку, помеченную: "Петровский завод, 1 июля 1831 г.". Через
неделю она была доставлена в Ленинград Сергею Яковлевичу Гессену, молодому, одаренному
исследователю Пушкина и декабристов (нелепо погибшему в 35-летнем возрасте). Открытка
сохранилась среди бумаг Гессена в Архиве литературы и искусства:
"Думаю, что вам приятно получить весточку с пути, со станции, имеющей такое
название. Очень жалею, что не могу сойти с поезда и пожить здесь хотя бы три денька
- а ведь тут еще есть старики, помнящие Горбачевского . Я, между прочим,
первый раз проезжаю Петровский завод с тех пор, как стал присяжным
декабристоведом-налетчиком - и, действительно, невольно какое-то волнение
охватило. Мне казалось, что меня окружили тени декабристов и я вступил с ними в
беседу. Я просил извинения у Михаила Бестужева, что его "Дневник" приписал было
Николаю (Бестужеву),но Михаил уверил меня, что, напротив, эта ошибка ему даже
очень приятна и лестна. "Вы знаете, как я преклоняюсь перед братом", - сказал он
мне. Оба брата вообще показались мне весьма веселыми и приветливыми...
Видел и Лунина, но старик казался чем-то очень озабочен и встревожен. Зато
фертиком ходил Свистунов и свысока и иронически поглядывал на Лунина, которого
он всегда недолюбливал. С Ивашевым я старался не встречаться.
У меня было начала даже слагаться строфа из поэмы на эту тему ("Ночь в
Петровском заводе"), но звонок, свисток паровоза нарушил обаяние тихой лунной
ночи в Петровском заводе - поезд тронулся - а я отправился спать..."
Все гуще мрак, все пуще горе,
Все неминуемей беда -
Взгляни, чей флаг там гибнет в море,
Проснись - теперь иль никогда...
Ф.И. Тютчев
1. Село Урик в 18 километрах от Иркутска - и я легко достигаю его на автобусе.
Рядом с полуразвалившейся старинной церковью - белый могильный памятник:
Никита Михайлович Муравьев
Родился 19 июня 1797 года,
скончался 28 апреля 1843 года
- Кто это такой? - спрашиваю двух ребятишек лет десяти.
- Космонавт Муравьев, - бойко отвечает первый.
- Ты что? - возмущается второй. - Это был много лет назад такой командир
революции.
Никита Муравьев
Литография с оригинала П.Ф. Соколова,1822 г.
2. "Лес - не каземат, сюртук - не арестантский халат", И вот уж начальник каторги
генерал Лопарский отрядил конвой для сопровождения, а начальник иркутского
адмиралтейства приготовил два брига - "Ермак" и "Иркутск". Прощание с товарищами,
которым сидеть еще три года, и партия из десяти уже бывших каторжан отправляется в
Иркутск.
Июньским днем 1828 года Лунина провезли через этот город на восток. Июньским днем
1836-го вместе с Громницким, Киреевым, Штейнгейлем, Свистуновым, двумя Крюковыми,
Тютчевым, Фроловым, Якушкиным его привозят с востока.
Часть поселенцев отправляется дальше - "к Европе", то есть во владения тобольского
губернатора. Остальных размещают вокруг Иркутска.
С 1836-го Урик сделался на несколько лет самым культурным селом Российской империи,
потому что среди крестьян, "пользующихся правом на 15-десятинный надел" , - Волконские,
Никита и Александр Муравьевы, член Южного общества доктор Вольф и Лунин .
3. "Любезная сестра. Мое прозвище изменилось во время тюремного заключения и в
ссылке, и при каждой перемене становилось длиннее. Теперь меня прозывают в официальных
бумагах: государственный преступник, находящийся на поселении. Целая фраза при моем
имени. В Англии сказали бы: "Лунин - член оппозиции..."
В ту пору он начал заполнять толстую (154 листа) переплетенную тетрадь.
На титульном листе поместились три записи.
Первая констатирует:
"Любя справедливость и ненавидя несправедливость, нахожусь в изгнании".
Вторая, из апостола Павла, ободряет:
"Посему и мы, имея вокруг себя такое облако свидетелей, свергнем с себя всякое
бремя и запинающий нас грех и с терпением будем проходить предлежащее нам
поприще".
Третья запись пророчествует:
"Сестре моей К. Уваровой.
В России два проводника: язык до Киева, а перо до Шлиссельбурга".
Как видно, он решился. Остальное же было делом времени. Впрочем, с виду все
спокойно и благопристойно.
4. "Деревянный дом 6 на 3 сажени, амбар, погреб, конюшня, сенник, баня, английский
садик с песчаными дорожками и беседкой, цветник, огород". (В описи имущества - 406
предметов.)
"Любезная сестра... Приятно сообщить тебе эти подробности, потому что все это
более твое, чем мое дело: ты доставила средства, я только действовал...
Познакомься теперь с моими домочадцами, их немного: Василич, его жена и четверо
детей. Бедному Василичу 70 лет, но он силен, весел, исполнен рвения и деятельности. Судьба
его так же бурна, как и моя, только другим образом. Началось тем, что его отдали в
приданое, потом заложили в ломбард и в банк. После выкупа из этих заведений он был
проигран в щелкушку, променен на борзую и, наконец, продан с молотка со скотом и разной
утварью на ярмарке в Нижнем. Последний барин, в минуту худого расположения, без суда и
справок сослал его в Сибирь. Проделки Василича во время этих многочисленных изменений
задернуты покровом, который поднимать было бы нескромно.
Прочитав где-то, что причиной моего заточения было предположение преступлений,
которые могли бы совершиться, и намерение публиковать сочинения, которые могли быть
написаны, Василич разделяет скромность моих судей и с таким же старанием, как они,
избегает важных допросов. Между собою мы совершенно ладим, несмотря на некоторое
различие в наших привычках и наклонностях. В два года, как судьба соединила нас в сибирских
пустынях, ничто не нарушало еще взаимного согласия. Жена его - существо безвредное,
ограниченное стряпней, присмотром за детьми и укрощением их крика.
Оканчивая картину, надо сказать и о старой белой лошади, которая своей мастью
напоминает статного коня, убитого подо мною в Можайской битве, и о шести собаках с
пышущими мордами, заменяющих мою варшавскую псарню. Теперешнее мое положение с
таким слабым ограждением в краю, наводненном разбойниками, выражает положение
Алкивиада в Вифинском изгнании. Предчувствую, что такой же род смерти прибавит еще
одно сходство с этим необыкновенным человеком. Прощай..."
5. "Войти в дом убийцы не решились, но окружили его и подожгли. Заметив начавшийся
пожар, Алкивиад собрал все, какие удалось, плащи и покрывала и набросил их сверху на огонь,
потом, обмотав левую руку хламидой, а в правой сжимая обнаженный меч, благополучно
проскочил сквозь пламя, прежде чем успели вспыхнуть брошенные им плащи, и, появившись
перед варварами, рассеял их одним своим видом. Никто не посмел преградить ему путь или
вступить с ним в рукопашную, - отбежав подальше, они метали копья и пускали стрелы.
Наконец, Алкивиад пал, и варвары удалились" (Плутарх).
Лунин - Алкивиад и поэтому приподнимается на котурнах, выражается пылко и
велеречиво.
"Тело мое испытывает в Сибири холод и лишения, но мой дух, свободный от
жалких уз, странствует по равнинам Вифлеемским, бдит вместе с пастухами и вместе
с волхвами вопрошает звезды. Всюду я нахожу истину и всюду счастье".
Прочитав о смерти председателя Государственного совета Новосильцева, прежнего
управителя Польши, он пишет сестре (и позже распространяет письмо):
"Какая противуположность в наших судьбах! Для одного - эшафот и история,
для другого - председательское кресло в Совете и адрес-календарь. Упоминая о нем
в этом письме, я открываю для его имени единственную возможность перейти в
потомство".
6. Приятели посмеивались - их можно понять.
Сутгоф - Муханову:
"Лунин живет для истории - пишет какой-то (так!) дребедень".
Вадковский - Пущину:
"Мне рассказывали, что ты с ним (Луниным) целовался, что он тебя очень
полюбил, но эти изъявления еще не означают восхищения, ниже одобрения к его
писаниям и мнениям. Вспомни, что из Петровского в замену его писем ты хотел
послать письма Тютчева, и, зная отчасти твой образ мыслей, я не хотел думать, что ты
тешишься подобными пустяками, и уверен был, что ты ласковым обхождением
отвильнул от затруднения сказать горькую истину".
Последние строки надо так понимать: Из Урика Лунин посылал какие-то письма "в своем
духе" еще не отбывшему всей каторги Пущину. Пущин дал их читать Вадковскому - и оба
высказали в адрес Лунина "горькие истины"; Тютчев из общества Соединенных славян был
добрый товарищ, почти совершенно неграмотный. Вероятно, его плохо скроенное, но
искреннее письмо Пущин и думал противопоставить лунинской "позе"...
Они были бы правы, если б Лунин не решился; у смертников же свой язык.
7. "Корреспонденция наша с поселенными нашими соузниками была еще тягостнее.
Кроме того, что наши письма совершали чудовищные путешествия в 14000 и более верст,
чтобы пройти через III отделение, тогда как мы жили чуть не о бок друг друга, очень часто
случалось, что после полугодового ожидания мы вместо ответа получали запрос на
какую-либо, по их мнению, темную фразу или намек, а комендант - выговор.
Кажется, все было придумано, чтобы отбить охоту к письму, и надо было родиться
Луниным, который находил неизъяснимое наслаждение дразнить "белого медведя" (как
говорил он), не обращая внимания на мольбы обожавшей его сестры (Уваровой)и на лапы
дикого зверя..."
Михаил Бестужев не видел Лунина после каторги и, верно, слыхал о "белом медведе" еще
в Петровском заводе.
Медведями биография Лунина переполнена: около 1812-го прогуливается с ручным
медведем у Черной речки, а через 10 лет - по варшавскому парку (шутка о двуногих и
четвероногих медведях).
В 1814-м зовет братца Артамона пойти на медведя в "дикой Тамбовской губернии", а
через 11 лет его будто бы отправляют на медвежью охоту к силезской границе - и он, вместо
того чтобы бежать, возвращается и сам делается добычей "белого медведя", которого еще через
10 лет опять принимается дразнить. "Тростью он дразнил медведя, он был легок..." (Тынянов).
В интимной тетради-дневнике записал сожаление о той дистанции между чувством и
словом, которая никогда не позволит все выразить:
"Через несколько лет те мысли, за которые меня приговорили к смерти, будут
необходимым условием гражданской жизни. Одни сочинения сообщают мысли,
другие заставляют мыслить. Мысли проявляются мне на французском и русском
языках, религиозные иногда на латинском. Скорбное свидетельство падения, что даже
внутренние мысли души требуют материальной формы" .
8. Сибирь, 7 июня 1837 г.
"Любезная сестра! На последней неделе получил я посылки... Ящик разбит, вещи
попорчены, беспорядок совершенный. Счастье Департамента почт, что мне нельзя ни
разыскивать, ни обнародовать мнений своих о его управлении. Кто берет деньги,
должен исполнять обязательства. Неспособность и мистицизм не оправдывают.
Стариковщина вообще ни к чему не годится. Поручи ей армию, она ее загрязнит,
поручи дворец - сожжет, поручи посылку - изгадит... Дружеское письмо, вместо
того чтобы выразить чувства, наполняется мелочными подробностями и тягостными
обвинениями. Ты доводишь меня до красноречия столоначальника".
План прост: поскольку на поселении разрешено писать своею рукой - значит, что бы ни
было занесено на бумагу, отвечает только писавший (прежде, на каторге, была круговая порука:
нарушение режима одним отразилось бы на всех, за "плохое" письмо ответила бы декабристка,
которая написала его под диктовку).
Письма отправляются не с какой-нибудь оказией, но законно, то есть по почте, через
цензуру. По дороге к адресату письмо обязательно несколькими чиновниками читается,
обсуждается, возможно, копируется.
"Неспособность, стариковшина" - это прежде всего в адрес склонного к мистицизму
министра почт Александра Голицына, одного из тех, кто сидел в следственном комитете.
Почтари особенно обрадуются щелчку, полученному своим министром, ибо нет большей
радости низшему, чем безнаказанно хихикать над вышестоящим... Скорее всего министру
доложат - и придется жаловаться еще выше, но даже к Бенкендорфу неловко нести такие
комплименты от вчерашнего каторжника; если же покарать оскорбителя - все скоро узнают за
что, и будет слава, как у Воронцова, употребившего власть против опального Пушкина. Да и
Уварова, сестра Лунина, принята в высших салонах: выйдет скандал...
Таков был расчет Лунина на этот и другие случаи.
Сохранился и другой, еще более смелый вариант того же письма, пущенный в оборот чуть
позже. Там, кроме суждения о Голицыне, были такие строчки:
"Слышу, что некоторые из наших политических ссыльных изъявили желание
служить в Кавказской армии, в надежде помириться с правительством. По-моему,
неблагоразумно идти на это, не подвергнув себя наперед легкому испытанию.
Следовало бы велеть дать себе в первый день пятьдесят палок, во второй сто, а в
третий двести, чтобы в сложности составило триста пятьдесят ударов. После такого
испытания уже можно провозгласить: "dignus, dignus est intrare in isto docto
соrроrе" .
Написав эти строки, Лунин и своих не пожалел. Артамон Муравьев, тяжело
переносивший Сибирь, мечтал о Кавказе и, как только отбыл каторгу, сразу же послал
пламенную просьбу "преступные помыслы искупить честною смертью". Бенкендорф
наложил резолюцию: "Очень хорошо, но государь не
...Закладка в соц.сетях
