Жанр: История
Лунин
...мо, в котором,
изъявляя желание принести себя в жертву отечеству, просил, чтобы его послали
парламентером к Наполеону с тем, чтобы, подавая бумаги императору французов, всадить
ему в бок кинжал. Он даже показал мне кривой кинжал, который у него на этот предмет
хранился под изголовьем. Лунин точно бы сделал это, если б его послали".
Снова свидетельствует не слишком доброжелательный Николай Муравьев.
Командование, однако, не разрешило покушения - нарушались рыцарские правила
войны (зато, не спросившись, князь Гагарин по прозвищу "адамова голова" отправляется на
пари к Бонапарту и дарит ему два фунта чая, после чего его отпускают обратно).
12. "26 августа 1812-го штабс-ротмистр Лунин участвует в действительном сражении
при селении Бородино" - сначала у Багратионовых флешей, а затем в контратаке у батареи
Раевского. Под ним убита лошадь, но он сам невредим и "пожалован золотою шпагою с
надписью За храбрость ".
В этот день рядом с ним держат позицию Пестель и Дубельт, Якушкин и Воронцов,
совсем юные Муравьевы и приятели их отцов, те, кто уйдет в Сибирь, и те, кто их пошлет. Но
это - завтра, а теперь
"Михаил Лунин октября 6-го в сражении под Тарутиным, 12 и 13 под Малым
Ярославцем, ноября 4, 5 и 6 под Красным, а от оного при преследовании неприятеля
до границы. 1813 года генваря с 1-го в Пруссии, 20-го в герцогстве Варшавском,
марта с 31-го в Шлезии, апреля с 7 в Саксонии, 20 в сражении под г. Люценом, мая 8 и
9 под Бауценом... Августа 14 под Дрезденом, 17, а равно и 18, в действительном
сражении под Кольмумом и за отличие награжден орденом св. равноапостольного
князя Владимира 4 степени с бантом, октября 4, 5 и 6 - под Лейпцигом, а от оного
при преследовании неприятеля до Франкфурта и до Рейна. 1814 года 20 генваря - в
сражении под Брисоном. 13 марта при Фершампенуазе и награжден орденом св. Анны
2 степени. 18 марта при взятии Парижа".
13. "В ресторанах Палерояля все столы были постоянно заняты, и за попойками русские
офицеры бросали из окон деньги толпившемуся народу". Война окончена...
Молодцы же времен очаковских и покоренья Крыма сидят по особнякам и имениям да
ждут писем от усатых и безусых победителей. Жесткому, неудовлетворенному жизнью
сенатору Ивану Матвеевичу кланяются из Парижа 18-летний Сергей и бывалый (21 год)
Матвей Муравьев-Апостол; добрейший барин Захар Матвеевич неспокоен за 20-летнего
Артамона, который заканчивает войну в кавалергардах под присмотром доброго братца
Мишеля Лунина, и еще более надеются на того же доброго братца тетушка Екатерина
Федоровна Муравьева (вдова Михаила Никитича) и ее десятилетний Сашенька:
"Шестнадцатилетний Никита бежал из дому на войну в гороховом сертучке и явился на
аванпосты русской армии, где его схватили за лазутчика. По счастью, Кутузов узнал его..."
Никита должен был удивить братцев феноменальными познаниями, так же как в Париже,
остановившись на квартире дипломата Коленкура, поразил хозяина "своим образованием и
сведениями в военной истории"...
Но что же сам Мишель, старший из братцев, на радость отцу и сестре возвращающийся
живым и невредимым?
26 лет, гвардии ротмистр, три ордена, золотая шпага, высокий, красивый, умный,
образованный, популярный, богатый, сколько угодно женщин, вина, друзей.
И вслед за Цезарем: "Скоро тридцать, но ничего для бессмертия".
1. Михаил Лунин - Артамону Муравьеву.
"22 октября 1814 г.
Наилюбезнейший моему сердцу друг и братец Артамон Захарович, нет четырех
месяцев как судьба соединила нас в Париже, а теперь вновь соединила, и где же? В
опустелой, дикой, гнусной Тамбовской губернии. Событие странное, но не менее того
для меня приятное. Прошу навестить меня в моей степи. В Париже ходили вместе к
девкам (en bonne fortune) , а здесь пойдем вместе за волками, за медведями. Всякая
земля имеет свои забавы, свои увеселения.
Прощай, до свидания.
Михаил Лунин".
Это самое раннее из сохранившихся лунинских писем. Оно было опубликовано С. Я.
Штрайхом в 1926-м и тотчас замечено Юрием Тыняновым, который на первых страницах
"Смерти Вазир-Мухтара" извлек его сокровенный смысл. В лунинском письме нету ни слова о
тайном обществе (в 1814-м и тайного общества еще не было), но по Тынянову оно есть - и
Тынянов прав: таков дух письма!
"Что была политика для отцов? Что такое тайное общество? "Мы ходили в
Париже к девчонкам, здесь пойдем на Медведя " - так говорил декабрист Лунин...
Тростью он дразнил медведя, он был легок..."
Лунин в отпуску (кажется, по делам имения). Артамон Муравьев - в командировке.
Эпитеты, коими награждается в письме Тамбовская губерния, нелестны, но, видимо, они
сродни пушкинским впечатлениям в "Деревне":
Везде невежества убийственный позор...
Здесь барство дикое...
Здесь рабство тощее...
Лунин и Артамон Муравьев торопятся отсюда скорее прочь; куда торопятся?
"Что спокойнее ваших полей и сельских удовольствий?" - взывает из гроба дядюшка
Михаил Никитич.
2. Затем в череду туманных для нас лунинских лет, освещаемых лишь случайными
письмами и анекдотами, столь же случайно попадает год, которому повезло.
Все начинается с того, что семнадцатилетний француз Ипполит Оже жалуется русским
офицерам в Париже; его дела после падения Наполеона совсем плохи...
- Следовательно, вы возлагали какие-нибудь надежды на павшее правительство?
- Да, я надеялся, что в каком-либо сражении меня убьют.
- А что же настоящее правительство?
- Оно лишило меня даже этой надежды...
Офицеры пожалели юношу и уговорили перейти в русскую гвардию: "Великий князь
Константин смирен как ягненок, нужно только уметь блеять заодно с ним". И не успел Оже
опомниться, как очутился в Петербурге, одетый в Измайловский мундир и почти без гроша.
Пока он размышляет, как быть, - успевает познакомиться с многими примечательными
людьми и делается даже популярным благодаря остроумной болтовне, легкости пера и
особенно из-за истории с "кузиной-певицей" Луниной, "которую тогда было в моде находить
интересной" . Оже, поощряемый несколькими аристократами, пишет ей объяснение в
безумной любви, Лунина верит и притворно гневается, меж тем как списки послания ходят по
городу...
Но тут француз вдруг знакомится с Михаилом Луниным, после чего начинается цепь их
совместных приключений.
62 года спустя, в 1877 году, журнал "Русский архив" напечатал воспоминания Ипполита
Оже (в то время еще живого и здорового) о его молодости и больше всего - о Лунине; совсем
недавно мне удалось отыскать подлинную французскую рукопись этих воспоминаний,
содержащую, между прочим, несколько отрывков, которые по разным причинам Петр
Иванович Бартенев, издатель "Русского архива", печатать не стал. Эта рукопись сохранилась в
Архиве литературы и искусства в фонде Вяземских ("Остафьевском архиве") . Из
неопубликованного вступления к запискам видно, что Петр Андреевич Вяземский явился
посредником между Оже и Бартеневым.
Уважение к этим запискам за последние годы выросло, так как некоторые факты удалось
точно проверить. Оже пользовался старыми дневниковыми записями и с 1847-го "хранил в
специальном альбоме документы, которые могли бы когда-нибудь помочь моим воспоминаниям
о России: визитные карточки, приглашения, деловые письма и т. п.".
Не заведи Лунин столь склонного к писаниям приятеля, не будь этот приятель французом,
запомнившим то, что в России полагалось забывать, и не вздумай он в глубокой старости
опубликовать свои записи (пусть несколько приукрашенные), "не было бы" целого года,
наполненного интересными событиями, как "не было" многих других, не менее интересных
лунинских лет.
3. Зимой 1815-1816 года гвардия в Вильне. Лунин на очередной дуэли (по одним
рассказам, с каким-то поляком, по другим - с неким Белавиным) получает пулю в пах, и
друзья просят Ипполита Оже остаться с раненым: "Скука для него хуже всякой болезни. Он был
бы очень вам благодарен, если бы вы иногда навещали его. История с письмом ему очень
понравилась, и он хочет поблагодарить вас. Его милая кузина всегда служит ему мишенью для
шуток".
Оже, конечно, уже слыхал про Лунина, который "был известен за чрезвычайно
остроумного и оригинального человека. Тонкие остроты его отличались смелостью и подчас
цинизмом. Но ему все сходило с рук".
В рукописи эта фраза звучит несколько более рискованно: "Ум и оригинальность Лунина
были столь же известны, как прекрасные плечи его кузины" .
Раненый обрадовался новому приятелю:
"Если б я мог двигаться, то я бы вас обнял. Дайте мне вашу правую руку, которая
так ловко владеет острым пером. О, какой эффект произвело ваше письмо!.. Кузине
было лестно и выгодно получить такое послание, она и разыграла оскорбленную
невинность".
Несколько месяцев Оже посещает Лунина и наблюдает:
"Хотя с первого раза я не мог оценить этого замечательного человека, но
наружность его произвела на меня чарующее впечатление. Рука, которую он мне
протянул, была маленькая, мускулистая, аристократическая; глаза неопределенного
цвета, с бархатистым блеском, казались черными, мягкий взгляд обладал
притягательной силой...
У него было бледное лицо с красивыми, правильными чертами.
Спокойно-насмешливое, оно иногда внезапно оживлялось и так же быстро снова
принимало выражение невозмутимого равнодушия, но изменчивая физиономия
выдавала его больше, чем он желал. В нем чувствовалась сильная воля, но она не
проявлялась с отталкивающей суровостью, как это бывает у людей дюжинных,
которые непременно хотят повелевать другими.
Голос у него был резкий, пронзительный, слова точно сами собой срывались с
насмешливых губ и всегда попадали в цель. В спорах он побивал противника, нанося
раны, которые никогда не заживали; логика его доводов была так же неотразима, как
и колкость шуток. Он редко говорил с предвзятым намерением, обыкновенно же
мысли, и серьезные, и веселые, лились свободной, неиссякаемой струей, выражения
являлись сами собой, непридуманные, изящные и замечательно точные.
Он был высокого роста, стройно и тонко сложен, но худоба его происходила не от
болезни: усиленная умственная деятельность рано истощила его силы. Во всем его
существе, в осанке, в разговоре сказывались врожденное благородство и искренность.
При положительном направлении ума он не был лишен некоторой
сентиментальности, жившей в нем помимо его ведома: он не старался ее вызвать, но и
не мешал ее проявлению. Это был мечтатель, рыцарь, как Дон-Кихот, всегда готовый
сразиться с ветряной мельницею..."
Так уже второй человек (не подозревая о первом) произносит "Дон-Кихот... ".
От Оже не ускользнуло, что Лунин "покорялся своей участи, выслушивая пустую,
шумливую болтовню офицеров. Не то чтобы он хотел казаться лучше их; напротив, он
старался держать себя как и все, но самобытная натура брала верх и прорывалась
ежеминутно, помимо его желания... Он нарочно казался пустым, ветреным, чтобы скрыть
от всех тайную душевную работу и цель, к которой он неуклонно стремился...".
Меж новыми приятелями "все рождало споры и к размышлению влекло...". Оже весел, но
благоразумен. Лунин упрекает: "Вы француз, следовательно, должны знать, что бунт - это
священнейшая обязанность каждого".
Французу нравится общество русских, Лунин же отвечает: "Не созрели, а уже сгнили.
Мы... потомки Екатерины II".
В рукописи эта цитата куда острее и двусмысленнее, чем в "Русском архиве". "Nous
sommes les batards de Catherine II" ("Мы - ублюдки Екатерины II").
4. "Должно быть, я когда-нибудь слышал этот мотив, и теперь он мне пришел на
память.
- Нет, это ваше собственное сочинение.
- Очень может быть..."
Этот разговор происходит уже в Петербурге. Оже приходит в гости и застает Лунина за
фортепьяно. Француз, мечтающий к о литературном успехе и предпочитающий стихи,
выслушивает серию парадоксов:
"Стихи - большие мошенники; проза гораздо лучше выражает все идеи, которые
составляют поэзию жизни; в стихотворные строки хотят заковать мысль в угоду
придуманным правилам... Это парад, который не годится для войны... Наполеон,
побеждая, писал прозой; мы же, к несчастью, любим стихи. Наша гвардия - это
отлично переплетенная поэма, дорогая и непригодная".
Из французов он любит только
"стихи Мольера и Расина за их трезвость: рифма у них не служит помехою...
Стихи - забава для народов, находящихся в младенчестве. У нас, русских, поэт
играет еще большую роль: нам нужны образы, картины; Франция уже не
довольствуется созерцанием, она рассуждает".
Прочитав стихи, принесенные Оже (разочарование, мировая скорбь...), Лунин
снисходительно обличает: "Стих у вас бойкий, живой, но какая цель?"
Выше прозы для него только музыка, самое свободное из искусств.
"Я играю все равно как птицы поют. Один раз при мне Штейбель давал урок
музыки сестре моей. Я послушал, посмотрел; когда урок кончился, я все знал, что
было нужно. Сначала я играл по слуху, потом, вместо того чтоб повторять чужие
мысли и напевы, я стал передавать в своих мелодиях собственные мысли и чувства.
Под моими пальцами послушный инструмент выражает все, что я захочу: мои мечты,
мое горе, мою радость. Он и плачет и смеется за меня. Я бы мог назвать ваш романс
"разочарованный Михаил", но не решаюсь из скромности..."
Тут в "Русском архиве" эпизод обрывается, в рукописи же:
"Он продолжал свои вариации. Я слушал и восхищался, когда внезапно, поместив
на пюпитр мой листок, он запел, без голоса, но с душою, мои стихи о разочарованном,
найдя такую прелестную и оригинальную мелодию, что я закричал от восторга,
совсем забыв о своем авторстве".
Лунин рассказал при случае о любимом композиторе, про которого Оже даже не слыхал,
да и собеседник его узнал недавно от первейших знатоков музыки братьев Вьельгорских:
"Они оба были в восторге от произведений одного немецкого композитора...
Чтоб развлечь моего зятя, Матвей Вьельгорский послал за своим инструментом и стал
играть. Жаль, что вас тогда не было! Вот это была музыка. Мы не знали, где мы, на
небе или на земле. Мы забыли все на свете.
Сочинитель этот еще не пользовался большой известностью; многие даже не
признают в нем таланта. Зовут его Бетховен. Музыка его напоминает Моцарта, но она
гораздо серьезней. И какое неисчерпаемое вдохновение! Какое богатство замысла,
какое удивительное разнообразие, несмотря на повторения! Он так могущественно
овладевает вами, что вы даже не в состоянии удивляться ему. Такова сила гения, но
чтоб понимать его, надо его изучить. Вы же во Франции еще не доросли до серьезной
музыки. Ну, а мы, жители севера, любим все, что трогает душу, заставляет
задумываться..."
Не восемнадцатилетний мальчик, а восьмидесятилетний парижский литератор, видавший
на веку всякое, находит Лунина необыкновеннейшим из людей:
"Он был поэт и музыкант и в то же время реформатор, политико-эконом,
государственный человек, изучивший социальные вопросы, знакомый со всеми
истинами, со всеми заблуждениями...
Я знал Александра Дюма и при обдумывании наших общих работ мог оценить
колоссальное богатство его воображения. Но насколько же Лунин был выше его,
фантазируя о будущем решении важнейших социальных проблем".
5. От музыки и поэзии перешли к делам житейским. Узнав, что Оже и его знакомый
капитан подают в отставку, Лунин радуется:
"Вот вы и свободны! Капитан ваш умно поступил, сбросив с себя цепи,
приковывавшие его ко двору... Я собираюсь сделать то же самое.
- Вы?
- Я еще более на виду: у меня парадный мундир белый, а полуформенный -
красный".
Служить в кавалергардах накладно, отец не дает денег, возможен арест за долги.
Оже: "Вы не первый, не последний".
Лунин: "Тем хуже. Как скоро это такая обыкновенная вещь, для меня она уже не
годится. Если случилось такое несчастье, то нужно выпутаться из него иначе, чем
делают другие".
С родителем Сергеем Михайловичем Луниным почтительный сын Михаил Сергеевич
заключает неслыханную сделку: отец платит долги и дает немного денег на дорогу, сын же
делает завещание... в пользу отца, то есть отказывается от всех притязаний на имения,
капиталы и прочее. Он объявляет, что собирается туда, где есть дело, - в Южную Америку,
например в армию Боливара, - и на столе его уже лежит испанская грамматика.
Любящая сестра Екатерина Сергеевна, ее муж Федор Уваров, сам отец, даже Оже,
ошеломлены столь резким прекращением службы и карьеры .
Лунин, согласно записям Оже, отвечает импровизацией одновременно по-русски,
французски и даже испански:
"Для меня открыта только одна карьера - карьера свободы, которая по-испански
зовется libertad, a в ней не имеют смысла титулы, как бы громки они ни были. Вы
говорите, что у меня большие способности, и хотите, чтобы я их схоронил в
какой-нибудь канцелярии из-за тщеславного желания получать чины и звезды,
которые французы совершенно верно называют crachat . Как? Я буду получать
большое жалование и ничего не делать, или делать вздор, или еще хуже - делать все
на свете; при этом надо мной будет идиот , которого я буду ублажать, с тем чтоб его
спихнуть и самому сесть на его место? И вы думаете, что я способен на такое жалкое
существование? Да я задохнусь, и это будет справедливым возмездием за поругание
духа. Избыток сил задушит меня . Нет, нет, мне нужна свобода мысли, свобода воли,
свобода действий! Вот это настоящая жизнь! Прочь обязательная служба! Я не хочу
быть в зависимости от своего официального положения: я буду приносить пользу
людям тем способом, каковой мне внушают разум и сердце. Гражданин вселенной -
лучше этого титула нет на свете. Свобода! Libertad! Я уезжаю отсюда..."
6. "В Париже я был у Ленорман. Оже: - И что же вам сказала гадальщица? - Она
сказала, что меня повесят. Надо постараться, чтобы предсказание исполнилось".
Оже не знал, где был Лунин в эти дни. 9 февраля 1816 года (в то самое время, когда Лунин
выздоравливал после несчастной дуэли) на квартире кузенов Матвея и Сергея
Муравьевых-Апостолов, в гвардейских казармах Семеновского полка, состоялось первое
собрание первого русского тайного общества. Кроме двух хозяев квартиры там сошлись еще
четверо: родственники Лунина - подполковник Александр Муравьев и прапорщик Никита
Муравьев, поручик князь Сергей Трубецкой и подпоручик Иван Якушкин. Средний возраст
собравшихся боевых офицеров, недавно прошедших путь от Москвы до Парижа, не достигал
даже 21 года, но как раз в этом обстоятельстве они видели свое преимущество:
"В продолжение двух лет мы имели перед глазами великие события, решившие
судьбы народов, и некоторым образом участвовали в них; теперь было невыносимо
смотреть на пустую петербургскую жизнь и слушать болтовню стариков,
восхваляющих все старое и порицающих всякое движение вперед. Мы ушли от них на
100 лет вперед"
(Якушкин).
И.Д. Якушкин
С акварели Н. Уткина
1816 г.
Никита Муравьев через десять лет напишет:
"На 22-м году жизни моей я вступил в Союз спасения, которого правила
возбраняли членам говорить свои мнения и сближаться с людьми чиновными и
пожилыми, полагая их уже наперед противными всякой перемене того порядка, к
которому они привыкли и в котором родились".
Союз спасения - название достаточно откровенное. Ясно, кого и от чего должно
спасать. Пройдет 60 лет - и Матвей Муравьев-Апостол, последний оставшийся из шестерки
учредителей, усомнится даже в способности Льва Толстого постичь истинные настроения
первых декабристов. Старик боялся, что странными и смешными покажутся внукам дедовское
воодушевление, самоотвержение, мечты о всеобщем переустройстве.
"В беседах наших, - напишет Якушкин, - обыкновенно разговор был о
положении в России. Тут разбирались главные язвы нашего отечества: закоснелость
народа, крепостное состояние, жестокое обращение с солдатами, которых служба в
течение 25 лет была каторга, повсеместное лихоимство, грабительство и, наконец,
явное неуважение к человеку вообще".
На самых первых сходках в основном говорили о крепостных с некоторой наивностью,
свойственной искренним и молодым, награждали многих окружающих собственными
добродетелями и помышляли о широком дворянском адресе царю с просьбой об освобождении
крестьян. Впрочем, старики, отставшие "на 100 лет", быстро излечили их от чрезмерного
добродушия и убедили в том, что крестьянский вопрос никак не сдвинется без "введения
конституционного правления".
Крестьянская свобода и Конституция : две главнейшие формулы русской истории
произнесены, и за это слово и дело - одного из шестерых повесят, а остальных - в Сибирь, на
срок куда больший, чем их нынешний возраст...
Впрочем, Союз спасения недолго оставался делом шестерки. Лунин, судя по всему, был
седьмым, и трудно представить, чтобы он не оказался среди кузенов-учредителей, если бы в
феврале находился в столице.
Позже следователи его спросят - кем принят? - и в ответ услышат: "Я никем не был
принят в число членов Тайного общества, но сам присоединился к оному, пользуясь общим ко
мне доверием членов, тогда в малом числе состоящих".
Лунин, 29-летний, принят 20-летними братьями и друзьями, но почти в одно время с ним
в Союз спасения вступает еще несколько солидных: 40-летний Михаил Новиков, племянник
знаменитого просветителя, человек, чьи решительные убеждения, возможно, далеко бы его
завели в 1825-м: если бы не преждевременная смерть в 1822-м, 30-летний штабс-капитан и уже
известный литератор Федор Глинка. К ним следует добавить нового лунинского сослуживца
23-летнего кавалергардского поручика Павла Пестеля, 20-летнего семеновского подпоручика
князя Федора Шаховского - и вот весь круг: 11 собеседников "во спасение России" (лето и
осень 1816 года).
Отдельные подробности о Союзе спасения теперь с трудом улавливаются из лаконичных
воспоминаний и позднейших свидетельств; арестованных декабристов больше допрашивали об
их последних делах, нежели о первых: многое забылось или было утаено, документы союза
были своевременно уничтожены самими заговорщиками.
Но, по крайней мере, один разговор - очевидно, похожий на многие другие - история
сохранила. Время: конец августа или начало сентября 1816 года; участники: Лунин, Никита
Муравьев и Пестель. Зашла, по всей вероятности, речь о том, как перейти от слов к делу
спасения России: разрушить крепостное право и ограничить царя конституцией с парламентом
(за республику был в то время только Михаил Новиков).
Все были согласны, что в России многое меняется с переменой царствования, и Пестель,
составляя через несколько месяцев устав союза, внесет туда пункт - не присягать новому
царю, пока не согласится на коренные реформы...
Как видно, уже тогда, в 1816-м, заговорщики "напророчили" себе 14 декабря 1825-го.
Но будущее темно; зато в недавнем прошлом была ночь с 11-го на 12 марта 1801 года,
ускорившая "благодетельную замену" одного монарха другим; и тут Лунин между делом
заметил, что не трудно устроить заговор и убить Александра I на Царскосельской дороге, по
которой он обычно ездит без большой охраны. Для этого достаточно собрать группу
решительных людей и одеть их в маски (чтобы спутники царя не узнали убийц).
Пушкин записал за Н. К. Загряжской следующий "разговор":
"Орлов... сел подле меня на лавочке. Мы разговорились о Павле I. "Что за урод?
Как его терпят?" - "Ах, батюшка, да что же ты прикажешь сделать? Ведь не
задушить же его?" - "А почему ж нет, матушка?"... Вот таков был человек!"
Сходство ситуаций - павловской (Алексей Орлов) и александровской (Лунин) -
велико, но между ними - почти 20лет; старики же отстали "лет на 100...": Орловы готовы
"придушить", чтобы получить своего самодержца и тысячи душ в придачу, Лунин - чтобы его
лишили итого и другого... Пестель возражает, что прежде надо подготовиться ко взятию
власти, "приуготовить план конституции". Лунин в такую прозу верит куда меньше, чем в
поэзию набега ("Пестель... предлагает наперед енциклопедию написать, а потом к революции
приступить" ) .
Он и не подозревает, что уже сделал почти все для оправдания репутации парижской
гадалки, и даже нет необходимости отправляться за море. Но он собирается... Через несколько
месяцев Лунин резко упрекнет Ипполита Оже за то, что тот не употребляет свои способности
"на пользу отечества", сам же напряженно ищет, выбирая способ своего служения... Союз
спасения его не связывает. Он не видит большой разницы - сражаться ли за свободу или
libertad; судя по всему, надеется вернуться и привезти что-либо новое и важное для
кузенов-заговорщиков.
7. Оже уговаривает ехать не в Монтевидео, а для начала хоть в Париж.
Во-первых, он против людоедства, без которого, говорят, не прожить в пампасах или
сельвасах. Во-вторых, "Старый Свет износился и обветшал; Новый еще не тронут. Америке
нужны сильные руки - Европе, старой, беззубой, нужны развитые умы".
В Париж так в Париж. Лунин заезжает к Уваровой - сестра спит; он не велит ее будить...
Федор Уваров провожает до судна, которое увозит путешественника в Кронштадт.
Старый отец дарит на прощание пуд свечей из чистого воска, 25 бутылок портера, столько же
бутылок рома и много лимонов. Лунин несколько растроган и говорит Оже, что лимонов уж
никак не ожидал и теперь видит, что с отцом можно было бы поладить. Впрочем, он обещает,
может быть, вернуться через полгода...
10/22 сентября 1816 года в два часа пополудни груженный салом французский корабль
"Fidelite" ("Верность") отправляется из Кронштадта в Гавр с двумя пассажирами на борту.
8. Через три дня важный разговор на палубе, который Оже переписывает в свои мемуары
из дневника:
"Лунин разбирал все страсти, могущие волновать сердце человека. По его
мнению, только одно честолюбие может возвысить человека над животною
жизнью . Давая волю своему воображению, своим желаниям, стремясь стать выше
других, он выходит из своего ничтожества. Тот, кто может повелевать, и тот, кто
должен слушаться, - существа разной породы. Семейное счастье - это прекращение
деятельности, отсутствие, так сказать, отрицание умственной жизни. Весь мир
принадлежит человеку дела; для него дом - только временная станция, где можно
отдохнуть телом и душой, чтобы снова пустить
...Закладка в соц.сетях
