Жанр: История
Лунин
...ся в путь...
Это была блестящая импровизация, полная странных, подчас возвышенных идей.
Я не мог с ним согласиться, но также не мог, да и не желал его опровергать; я
слушал молча и думал: "Какая судьба ожидает этого человека с неукротимыми
порывами и пламенным воображением?.."
На рангоут села птичка, ее хотели поймать, но Лунин потребовал, чтобы ее
оставили на свободе... Тут я мог представить ему опровержения на его теорию.
Независимость - это единственная гарантия счастья человека, честолюбие же
исключает независимость: оно ставит нас в зависимость от всего на свете.
Независимость дает возможность быть самим собой, не насиловать своей природы. В
собрании единиц, составляющих общество, только независимые люди действительно
свободны. Бедный Лунин должен был признать справедливость моих доводов, как бы
подтверждение противоречивости, присущей каждому человеку и в особенности
честолюбцу...
Когда я переписывал это место с пожелтевших листков старого дневника, мною
овладело сильное смущение, как будто я заглянул в какую-нибудь древнюю книгу с
предсказаниями. Действительно, в речах Лунина уже сказывался будущий
заговорщик, который при первой возможности перешел от слов к делу и смело пошел
на погибель. Мои же мнения обличали отсутствие сильной воли, что и было
источником моей любви к независимости. По этой же причине я уберегся от многих
опасностей и мог дожить до старости".
9. Буря задерживает плавание. Они задыхаются в каюте, пропахшей салом, но бодрятся. С
палубы доносится бесхитростная матросская молитва: "Всеблагая богородица, на коленях
молим тебя, не дай нам погибнуть в море".
В "Русском архиве", видимо, из-за "католического колорита" эпизод этот сильно
сокращен и почему-то не напечатан следующий рассказ:
"Так как встречный ветер свирепел, нам пришлось повернуть к Борнхольму, где
нас ждала более благоприятная погода, и мы встали на рейде... Остров Борнхольм,
принадлежащий Дании, имеет окружность 25 лье, а число его жителей достигает 20
тысяч. После завтрака за нами пришла рыбачья шлюпка, и мы отправились на берег.
Нас встречал губернатор острова, который, к счастью, говорит по-немецки. Он
оказался любезным человеком, пригласил нас домой и представил семье. Страна эта
печальна, городок беден. Громадные каменоломни и ветряные мельницы - его
единственное богатство.
В церкви мы обнаружили орган, находившийся в очень плохом состоянии.
Однако Мишель, прикоснувшись к нему, добился какого-то сверхъестественного
эффекта. Темой его импровизации стала буря, которую мы пережили: сначала легкое
ворчанье ветра, затем рев и грохот волн - все это ожило во мне, когда вдруг в
промежутках возникла мольба о помощи, обращенная к всеблагой богородице... Я
был удивлен и очарован этой могучей имитацией. Многие окрестные жители
сбежались, не веря, что инструмент, так долго безмолвствовавший, может звучать
столь внушительно и нежно.
На скале, возвышающейся над берегом моря, - живописные развалины замка
Хаммерсхауз, построенного древними датчанами. В XVII веке он был тюрьмой графа
Урфельда, честолюбца, обрученного с принцессой Элеонорой датской, которая
мечтала о короне. Во главе шведской армии граф выступил против
соплеменников-датчан, но был разбит и схвачен. Он окончил свои дни в этом замке
вместе с принцессой Элеонорой, которая сама явилась, чтобы разделить его участь.
Руины очень живописны, и Мишель сделал прекрасный рисунок. Этот замок
называют "замком дьявола". Когда стемнело, мы вступили на верную палубу нашей
"Верности"...
10. В Зунде стали на якорь против Эльсинора и отправились на берег, в гости к принцу
Гамлету.
Лунин вдруг принялся обличать рефлектирующего принца словами неунывающего
Фигаро: "Люди, ничего не делающие, ни на что не годятся и ничего не добиваются". Оже это
записывает и тогда же комментирует: "К несчастью, он сам непременно чего-нибудь да
добьется".
"Избыток сил", гордость, независимость завели Лунина на большую высоту: опасный
момент! Еще немного, и можно сделаться "сверхчеловеком", демоническим героем,
байроническим деспотом, который сражается и даже умирает - от скуки и презрения к
человечеству.
Но он слишком умен и начитан, чтобы не распознать угрозу, а распознав, легко спрыгнуть
с опасной тропы, как с балкона прекрасной дамы...
"Его образование, благодаря разнообразию элементов, вошедших в его состав,
было довольно поверхностно; но он дополнял его собственным размышлением. Его
философский ум обладал способностью на лету схватывать полувысказанную мысль,
с первого взгляда проникать в сущность вещей... Он был самостоятельный
мыслитель, доходивший большей частью до поразительных по своей смелости
выводов".
11. После Зунда их еще долго носит по осенним водам. Наконец - после
полуторамесячных скитаний - достигают Гавра, а на следующий вечер дилижанс доставляет
странников в Париж.
1. 1817 год...
"В Лувре выскабливали со стен букву N . Аустерлицкий мост переименовали в
мост Садов, что представляло двойную загадку, скрывающую в одно и то же время и
Аустерлицкий мост и Ботанический сад.
Наполеон находился на острове Святой Елены, и так как Англия отказывала ему в
зеленом сукне, то он переворачивал наизнанку свои старые мундиры.
Французская академия назначила темой для конкурса: "Счастье, доставляемое
занятиями наукой". Большие газеты превратились в маленькие. Формат был
ограничен, зато свобода была велика. В Академии наук заседал знаменитый Фурье,
забытый потомством, а между тем на каком-то чердаке жил другой, неизвестный
Фурье, память о котором сохранится навсегда .
На реке Сене плескалась и пыхтела какая-то дымящаяся странная штука, плавая
взад и вперед под окнами Тюильрий-ского дворца; это была механическая игрушка,
никуда не годная затея пустоголового мечтателя: пароход. Парижане равнодушно
смотрели на эту ненужную затею... Все здравомыслящие люди соглашались, что эра
революции окончилась навеки..."
В пестром обзоре Виктора Гюго не хватает лишь русского с кавалерийской выправкой,
наследника громадных имений и тамбовских душ, который, прибыв в Париж, объявляет
товарищу: "Мне нужно только комнату, кровать, стол и стул; табаку и свеч хватит еще на
несколько месяцев. Я будут работать: примусь за своего Лжедмитрия " . Зачем же было
ехать так далеко?
Да затем хотя бы, что в Петербурге гвардейскому ротмистру, светскому человеку, жить
своим трудом почти невозможно: сочтут издевательским чудачеством; да и литераторам как-то
еще не привыкли платить. Скорее наоборот - знатным вельможам (Державину, Дмитриеву)
привычнее печататься за собственный счет...
Ипполит Оже узнает, что его друг собирается писать по-французски ("разве я знаю
русский язык?" ); сочинять, хотя в будущем "писательство должно отойти на второй план:
его заменит живое слово, оно будет двигать вперед дело цивилизации и патриотизма"; но до
тех пор писатели и поэты, сочиняющие по-русски, подготавливают почву "для принятия идей"
2. "Я задумал исторический роман из времен междуцарствия: это самая интересная
эпоха в наших летописях, и я поставил себе задачею уяснить ее. Хотя история Лжедмитрия и
носит легендарный характер, но все-таки это пролог к нашей теперешней жизни. И сколько
тут драматизма! Я все обдумал во время бури..."
Оже вспоминает, что пришел в восторг от плана романа. Работа пошла быстро, и француз
пожелал показать ее результаты компетентному лицу. Лунин согласился, но просил не давать
ученому:
"Мысль моя любит выражаться образами. Доказывать, что дважды два четыре, я
не берусь, но я хочу действовать на чувство читателя, и думаю, что сумею. Поэзия
истории должна предшествовать философскому пониманию".
Незаконченный роман прочитал Шарль Брифо, известный в ту пору литератор, будущий
член академии: "Ваш Лунин чародей! Мне кажется, даже Шатобриан не написал бы лучше!"
В 1817-м "не хуже Шатобриана" означало превосходнейшую степень.
Брифо долго не мог забыть прочитанного, пытался порадовать успехом соотечественника
некоторых русских аристократов, но однажды услышал от княгини Натальи Куракиной:
"Лунин - негодяй" (вероятно, подразумевались шутки с императором)...
От "Лжедмитрия" не сохранилось ничего, кроме заглавия. Можно лишь догадываться, что
Смутное время с его анархическими страстями и характерами привлекло Лунина по закону
сродства; свободой выбора, открывавшегося в 1600-х годах для деятельных натур, тогдашних
Луниных. (Не слыхал ли Пушкин о том замысле?..)
3. Уварова - Лунину.
"В тебе есть что-то такое, что невольно располагает с первого взгляда в твою
пользу и вызывает любовь. Таким, как ты, везде удача... Ты чрезвычайно добр... У
тебя только один недостаток, не очень важный: твоя неугомонная страсть рыскать по
белу свету..."
К письму жены Уваров приписывает, что у нее самой тоже один недостаток:
"Она Вас слишком любит... Иностранные министры скоро возненавидят Вас: как
только Катинька завидит кого-нибудь из них, сейчас вручает им письмо к Вам".
Тот же, кому "везде удача", в это самое время пишет Ипполиту, на время отправившемуся
навестить родителей:
"Здоровье расстроилось, не мог встать с постели. Свечи я все сжег, дрова тоже,
табак выкурил, деньги истратил. Я сумею перенести невзгоду: и в счастии и в
несчастии я всегда был одинаков. Но о Вас следует подумать..." Он видит три выхода
для приятеля - выпросить у отца три тысячи франков, поступить на службу или
переехать к родным: "И там можно найти средство приносить пользу обществу, и там
можно учиться и писать. Была бы только крепкая воля! Что же касается до меня, то я
уже начал приискивать себе место. Всякий труд почтенен, если он приносит пользу
обществу. Великий Эпаминонд был надсмотрщиком водосточных труб в Фивах..."
К этому месту Оже сделал примечание, не попавшее в печатный текст:
"В то время как русские армии еще оккупировали Францию, блестящий, умный
кавалергардский полковник цитирует Эпаминонда и Цинцинната, толкуя о труде в
ремесленной. лавочке на пользу отечеству".
4. "Лунин жил в мансарде у одной вдовы с пятью бедняками, у них на всех был один плащ,
один зонтик и т. п., которыми они и пользовались по очереди".
Рассказ декабриста Завалишина несколько сгущает подлинные краски: Лунин в Париже
ходатайствует по делам англичан, нанимается "общественным писарем" и составляет для
безграмотных письма, прошения и даже поздравительные стихи (платят за необыкновенный
почерк!), наконец, дает уроки математики, музыки, английского и... французского языка.
Чем и прожить русскому человеку, как не обучением парижан французскому языку?.
Кажется, приравняв однажды бедность к дуэли или кавалерийской атаке, он преодолевает
ее с не меньшим наслаждением. К тому же верит в судьбу в том смысле, что человек встречает
достаточно всяких людей и обстоятельств, а искусство только в том состоит, чтобы вовремя
заметить и выбрать нужных людей и нужные обстоятельства...
5.
Мы любим все - и жар холодный числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно все - и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений...
Оже признается, что многие дела и мысли Лунина были ему неизвестны или недоступны.
То, в духе века, он погружается в мудреные рассуждения о магнетизме и мистических тайнах
("Лунин и тут являлся тем же привлекательным по своей оригинальности человеком, и я
уверен, что, если б он остался в Париже, он вошел бы в большую славу" ); или вдруг
появляется в салоне очаровательной баронессы Лидии Роже, где знакомится с неожиданными
людьми - от Сен-Симона до бывшего шефа полиции полковника Сент-Олера то
отправляется вместе с Ипполитом навестить знакомого по Петербургу важного иезуита
Гривеля, который находит, что "такие люди... нам нужны". Однако Лунин и Оже не желают
"делаться иезуитами a la robe courte".
В рукописи Оже замечает по этому поводу, что "идеи порядка и дисциплины
отталкивались свободной мыслью Лунина...".
Но наступил день, когда Лунин "сделался несообщителен". Оже "не решался его
расспрашивать, хотя и подозревал его в тайных замыслах, судя по тем личностям, которые
начали его посещать... десять лет спустя Бюше, один из главных деятелей карбонаризма,
сказал мне, что в их совещаниях участвовал какой-то русский , я думаю, что это был
Лунин".
Набраться политической науки, понять эти тайные союзы, оплетавшие едва ли не всю
посленаполеоновскую Европу; может быть, в них найти вожделенный рычаг, на который
должно бросить все способности, силы и честолюбие?
Кажется, новые знакомые отвлекали от Лжедмитрия, а XIX век брал верх над XVII...
6. Неожиданно сестра извещает о смерти отца : "Теперь я богат, но это богатство не
радует меня. Другое дело, если бы я сам разбогател своими трудами, своим умом..." Оже
спрашивает, собирается ли Лунин теперь домой? - Если дела позволят; какие это дела, вы не
спрашивайте лучше, все равно я вам не скажу правды...
Что бы стало с Луниным, проживи его отец еще лет десять - двадцать?
Скорее всего не сносил бы головы - в Париже ли, Южной Америке или возвратившись
на родину. Возможно, способности и ум как раз и погубили бы его, бросая то к одному, то к
другому ("избыток сил задушит меня..." ). Впрочем... при большей ограниченности, может,
достиг бы своего раньше и легче.
Выходом из этого противоречия могла вдруг явиться ограниченность искусственная -
тюрьма, ссылка, где его дарования вынуждены были бы сосредоточиться в одном направлении:
не было бы другого выхода...
На прощальном вечере у баронессы Роже Лунин беседует с Анри де Сен-Симоном,
маленьким, уродливым, удивительно вежливым, магнетически интересным собеседником.
Философ сожалеет об отъезде русского:
" - Опять умный человек ускользает от меня! Через вас я бы завязал сношения с
молодым народом, еще не иссушенным скептицизмом. Там хорошая почва для
принятия нового учения.
- Но, граф, - отвечал Лунин, - мы можем переписываться! Разговор и
переписка в одинаковой мере могут служить для вашей пели..."
Сен-Симон, однако, предпочитает устный спор, где "всякое возражение есть залог
победы". "Да и потом, когда вы приедете к себе, вы тотчас приметесь за бестолковое,
бесполезное занятие, где не нужно ни системы, ни принципов, одним словом, вы непременно в
ваши лета увлечетесь политикой..."
Баронесса заметила, что Сен-Симон сам беспрерывно занимается политикой.
" - Я это делаю поневоле... Политика - неизбежное зло, тормоз, замедляющий
прогресс человечества. - Но политика освещает прогресс!
- Вы называете прогрессом беспрерывную смену заблуждений".
И Сен-Симон принялся развивать свои излюбленные мысли, что необходимо развивать
промышленность и науку, освежая их высоким чувством, новым христианством, "а другой
политики не может быть у народов".
На прощание он говорит Лунину:
"Если вы меня забудете - то не забывайте пословицы: "Погонишься за двумя
зайцами, ни одного не поймаешь". Со времени Петра Великого вы все более и более
расширяете свои пределы, не потеряйтесь в безграничном пространстве. Рим сгубили
его победы; учение Христа взошло на почве, удобренной кровью. Война
поддерживает рабство; мирный труд положит основание свободе, которая есть
неотъемлемое право каждого".
После ухода Сен-Симона русский, по словам Оже, "долго молчал, погруженный в
размышления".
Однако коляска и лакей, нанятые за деньги, присланные из Петербурга, уже ждут. Лунин
говорит, что охотно взял бы Ипполита в Россию, но тот не захочет жить за его счет, да и не
нужно это, - и с обычной дружеской беспощадностью объясняет на прощание:
" - Я вас знаю лучше, чем вы себя, и уверен, что из вас ничего не выйдет и вы
ничего не сделаете, хотя способности у вас есть ко всему.
- Не слишком ли вы строги, милый Мишель?
- О нет! С тех пор, как вы вернулись на родину, вы занимаетесь только
пустяками; а между тем вам открыты все пути, и вы бы могли, употребив свои
способности на пользу отечества, подготовить в то же время для себя хорошую
будущность.
- Я понимаю, что вы хотите сказать, мой друг! Вы уже не в первый раз
стараетесь вразумить меня насчет политики, но это напрасный труд: из меня никогда
не выйдет политического деятеля.
- Тем хуже для вас. Ваше отечество теперь в таком положении. что именно на
этом поприще можно приносить пользу.
- Кроме этой, есть еще и другие дороги.
- Большая дорога и короче и безопасней. Не думайте, что мое пребывание во
Франции останется без пользы для России. Если б вы были таким человеком, каких
мне надо, то есть если бы при ваших способностях и добром сердце у вас была бы
известная доля честолюбия, я бы силою увез вас с собою, конечно, не с той целью,
чтоб вы занимались всяким вздором в петербургских гостиных..."
У заставы русский и француз обнялись и расстались навсегда.
Оже заканчивает записки: "Я продолжал вести бесполезную жизнь, не понимая своей
действительной пользы..."
1. "В числе заговорщиков и их сообщников не было ни одного недворянина... Все -
потомки Рюрика, Гедимина, Чингисхана, по крайней мере, бояр и сановников древних и новых.
Это обстоятельство свидетельствует, что в то время восставали против злоупотреблений и
притеснений именно те, которые менее всех от них терпели, что в этом мятеже не было ни
на грош народности, что внушения к этим затеям произошли от книг немецких и
французских... что эти замыслы были чужды русскому уму и сердцу".
Так Николай Иванович Греч "демократическим копытом" лягнул Рюриковичей и
Гедиминовичей, предлагая свое объяснение непонятной российской аномалии. Не он первый.
Ф.В. Ростопчин
С литографии О. Кипренского
1822
"У нас все делается наизнанку... В 1789 году французская чернь хотела стать
вровень с дворянством и боролась из-за этого, это я понимаю. А у нас дворяне вышли
на площадь, чтоб потерять свои привилегии, - тут смысла нет!"
Так умиравший Федор Васильевич Ростопчин, услышав про 14 декабря, впервые задал
важнейший вопрос.
"Федор Васильевич был умный человек, умевший не хуже фан
Амбурга обходиться с Павлом, не обжигаясь, и сжечь вовремя Москву, но и он со
своей философией XVIII столетия не понял этого странного явления"
(Герцен).
"Тут смысла нет... " А ведь в самом деле странно. Разумеется, "белые вороны"
вылетают из всех сословий и водятся во всех странах: но при этом белых не должно быть:
ворону пристало быть черным...
Философия XVIII века: сын князя - князь, сын сапожника - сапожник, но сапожник
наделен естественными правами не меньше князя и, естественно, хочет стать вровень. А в
Петербурге и у Днепра против собственных привилегий поднимается не один, а сотни, и среди
них князья - Трубецкой, Шаховской, Оболенский, Щепин-Ростовский, да еще граф Орлов,
Чернышев, Бестужев-Рюмин, Муравьевы - родня министрам, генералам и сенаторам.
Любопытно было бы узнать, сколько же имелось в благородном сословии ноздрёвых,
коробочек и сколько же "князей-отступников"?
К 121 осужденному и четырем сотням привлеченных к делу надо прибавить членов их
семейств, которые или разделяли декабристские взгляды, или хоть жалели, сочувствовали (но
не всю родню, разумеется: Михаил Орлов - декабрист, его брат Алексей - будущий шеф
жандармов). Еще, может быть, несколько десятков (если не больше) заговорщиков не было
обнаружено (Кишинев, Кавказ). Наконец, вряд ли меньше числа взятых насчитывали
"декабристы без декабря" (например, Вяземский, Денис Давыдов). В случае победы они,
очевидно, примкнули бы к новой власти, представляя умеренную партию.
Итогом крайне грубого подсчета будет несколько тысяч человек, ставших "в противность
собственной выгоде"; некоторые декабристы полагали, что сочувствующих - раз в десять
больше, чем активных. Николай I думал, что всех прикосновенных к движению было б-7 тысяч,
то есть примерно 10 процентов всего русского дворянства . Немного, да и немало. Вряд ли
какое-нибудь иное сословие столь сильно раздваивалось: были купцы, презиравшие свое
купечество и помогавшие революции, но единицы...
Феодальные и самодержавные кандалы, в которые закована стремящаяся к развитию
страна, исторически созревшие задачи - все это требовало появления деятелей, которые
попытаются эти кандалы сбить... Так было и будет у всех народов, но здесь, в России, история
мобилизует в армию прогресса необычных рекрутов. Почему же?
Юный Лунин - дворянин, душевладелец. Богатство дает свободу выбора, и она была у
Лунина, у Пестеля. И у Бенкендорфа. Каждый выбрал свое...
Нам куда легче объяснить, как вообще появились дворянские революционеры, чем
понять, отчего Лунин пошел к ним, а Бенкендорф - не пошел...
Послушаем Герцена, одного из далеко ушедших и говорящего за многих.
2. "Внутренняя жизнь наша определяется вовсе не по обдуманной программе: в раннем
отрочестве, иногда в ребячестве, инстинкт, окружающая среда без преднамерения, без
полного сознания, без участия воли с той и другой стороны дают направление. Когда молодой
человек впервые приостанавливается в раздумье и начинает разбор себя - его мысли уже
подтасованы, движение по известному направлению уже дано. Остальное зависит от силы
логики, от силы характера, от последовательности".
Немало писано о 1812-м, о книгах, картинах народной жизни, воспитавших людей 14
декабря. Все так, но ведь эти же события, картины и книги были перед глазами и у тех, кто
сделались генерал-адъютантами и цензорами. Мы почти всегда объясняем декабристов,
Герцена именно с того момента, как они "приостанавливаются в раздумье", и забываем, что
"движение уже давно дано" - дано, например, детством, семьей, подталкивающей к
ироническому вольнодумству и мыслям о справедливости.
Будь другое детство, другая семья - необыкновенная личность все равно бы проявилась
- но как! Может быть, министром или камергером: а в революционеры, которые неизбежно,
необходимо должны теперь появиться, - в революционеры пойдет кто-то другой... Все
жизненные тропки, среди которых приходится выбирать, начинаются с одной точки -
рождения: расходясь, они сначала еще недалеки друг от друга. Но чем дальше, тем больше
расстояние, разница; и когда-нибудь тропки так далеко разойдутся, что невозможно даже
представить их древнее пересечение в изначальной точке.
3. Но тому, кто уверен в своей правоте, все на свете ее подтвердит и усилит. Если уж
богатый аристократ сошел на "дорогу торную", у него сразу некоторые преимущества, скажем,
перед радикальным буржуа.
Дворянин неплохо знает народ: крестьяне в его имении, солдаты в полку.
Он меньше заражен буржуазной скаредностью, мещанскими устремлениями. Он имеет
выгодные возможности развиваться, просвещаться.
Самое трудное для аристократов - свернуть со старого тракта, протоптанного предками.
Но как только свернут, их движение будет необычайно ускорено "благоприятными
факторами".
И будто из-под земли "среди пьяных офицеров, забияк, картежных игроков, героев
ярмарок, псарей, драчунов, секунов, серальников" вдруг появляется "фаланга героев,
вскормленная, как Ромул и Рем, молоком дикого зверя... Воины-сподвижники, вышедшие
сознательно на явную гибель, чтоб разбудить к новой жизни молодое поколение и очистить
детей, рожденных в среде палачества и раболепия".
Написав эти строки, Герцен спросил: "Но кто же их-то душу выжег огнем очищения,
что за непочатая сила отреклась в них-то самих от своей грязи, от наносного гноя и сделала
их мучениками будущего?"
Затем ответил сам себе: "Она была в них, - для меня этого довольно теперь..."
1. 15 марта 1818 года царь Александр I поднимается на трибуну варшавского сейма в
польском мундире и с орденом Белого орла.
"Образование, существовавшее в вашем крае, дозволяло мне ввести немедленно
то, которое я вам даровал, руководствуясь правилами законно-свободных
учреждений...
Таким образом вы мне подали средство явить моему отечеству то, что я уж с
давних лет ему приуготовляю и чем оно воспользуется, когда начала столь важного
дела достигнут настоящей зрелости".
Царь просит поляков доказать, что
"законно-свободные учреждения, коих священные начала смешивают с
разрушительным учением, угрожавшим в наше время бедственным падением
общественному устройству, - не суть мечта опасная. Вам принадлежит ныне явить
на опыте сию великую спасительную истину... Могу ли я, не изменяя своим
намерениям, распространить то, что уж мною для вас совершено?"
Самодержавный император всероссийский с 1815 года был по совместительству
конституционным царем польским. Речь при открытии сейма польские депутаты слушали
сочувственно, зато посмеивались над всем этим театром съехавшиеся на церемонию солидные
люди - великие князья, русские генералы и сановники.
" - Что из этого будет? - спрашивает генерал Паскевич графа Остермана.
- А вот что будет: что ты через десять лет со своею дивизиею будешь их
штурмом брать".
Паскевич замечает в своих записках, что его собеседник несколько уменьшил годы и
чины: "Через 12 лет... я брал у них Варшаву штурмом как главнокомандующий".
Даже убежденный монархист Ростопчин приходил в негодование при мысли, что
побежденные поляки будут иметь то, в чем отказано победившим русским. "И если бы это
была только мишура, - говорил он, - которую жалуют в знак милости..."
2. Ревность к Польше, слухи о возвращении украинских и белорусских провинций,
ходившие в столице уже несколько месяцев, к тому же страшные известия из военных
поселений - все это вызвало еще осенью 1817-го два порыва к цареубийству: Ивана Якушкина
и Федора Шаховского.
Лунин только что приехал в Москву, где ввиду прибытия двора и гвардии "в воздух
чепчики бросали".
Горящие глаза, "цареубийственные кинжалы" - все это вызывает у него подозрение, да и
не у него одного. Сергей Муравьев-Апостол некоторое время не иначе величает Шаховского
как "le tigre" , о Якушкине же гадают, не распален ли он несчастной любовью к Наталье
Щербатовой (которая волею судеб вскоре выйдет замуж за другого "цареубийцу",
Шаховского).
С год назад Лунин охотно обсуждал планы покушения ("партия в масках на
Царскосельской дороге"), теперь же он - против; что изм
...Закладка в соц.сетях
