Жанр: История
Проклятые короли 1-7.
...а, которого союзники решили
предать суду, то король постановляет, что свои обвинения они должны
изложить епископу Теруанскому, которому Тьерри подчинен как Эйрский прево,
но он не может обратиться за защитой в Артуа, ибо упомянутый выше Тьерри
зело ненавидим в этом краю. Его братья, сестры и племянники тоже не могут
жить в Артуа, пока епископ Теруанский не вынесет своего решения,
одобренного королем..."
Услышав эти последние слова, д'Ирсоны сразу утратили желание идти на
мировую.
- Посмотрите на вашего племянника, видите, как он торжествует!
Робер Артуа и в самом деле обменивался понимающими улыбками с Карлом и
Филиппом Валуа.
Такое подчеркнутое бесстыдство глубоко уязвило графиню Маго. Махнув
обеими руками в сторону д'Ирсонов и приказывая им замолчать, она
произнесла вполголоса:
- Последнее слово еще не сказано, друзья мои, еще не сказано. Разве я
когда-нибудь лишала вас своего покровительства, Тьерри? Наберитесь
терпения!
Монотонный голос канцлера Морнэ замолк; чтение документа было
закончено. Епископ Суассонский, который тоже участвовал в переговорах,
шагнул вперед, держа в руках Евангелие, и подошел к баронам; они дружно
поднялись с места и вытянули вперед правую руку, а Жерар Киерес поклялся
от их имени на Священном писании, что впредь они будут свято соблюдать
волю короля. Затем епископ направился к Маго.
А король тем временем блуждал мыслями по дорогам Франции. "Конечно, мы
совершим паломничество в Амьен, но пешком пройдем одно только последнее
лье. Весь путь проделаем в экипаже, укутавшись теплыми покрывалами. Надо
бы заказать теплые ботинки на меху, я велю сшить для Клеменции
горностаевый плащ, она накинет его на шубку, а то еще простудится... Будем
надеяться, что она исцелится от своих недугов, мешающих нашей любви". Уйдя
в свои мечты, он рассеянно вглядывался в золотые пальцы длани правосудия,
когда вдруг услышал чей-то зычный голос:
- Я отказываюсь присягать, я не скреплю этого жестокого решения!
В зале воцарилось молчание, и все взгляды обратились к Сварливому.
Дерзкий отказ, брошенный прямо в лицо королю, испугал своей
неправдоподобной смелостью даже самых отчаянных. Каждый ждал, какие
страшные угрозы сорвутся сейчас с королевских уст.
- Что такое происходит? - спросил Людовик, наклонившись к канцлеру. -
Кто отказывается? А я полагал, что решение мое правильное.
Блеклыми выпученными глазами он медленно обвел ряды присутствующих, и
многие из них, видя, как далеко унесся мыслями их государь, как
безразлично ему все, что здесь происходит, подумали про себя: "Да,
ничтожный достался нам владыка".
Тут поднялся Робер Артуа, с грохотом отодвинув кресло; он направился к
королю, и половицы заходили, запели под его красными сапогами. Он глубоко
вздохнул, словно вобрал в себя весь воздух, наполнявший зал, и воскликнул
своим громовым голосом:
- Государь, кузен мой, долго ли вы будете терпеть публичные дерзости и
открытое неповиновение? Мы, все ваши родичи и ваши советники, не намерены
этого сносить. Полюбуйтесь, как злоупотребляют вашим великодушием! Вы
знаете, что я лично противился полюбовному соглашению с мадам Маго, более
того, я стыжусь, что в наших с ней жилах течет одна кровь, ибо малейшую
благожелательность она принимает за проявление слабости и, осмелев,
пускается на самые последние подлости. На сей раз вы поверите мне,
мессиры, - продолжал он, призывая присутствующих в свидетели и ударяя себя
в грудь, на которой еле сходилось пурпуровое полукафтанье, - на сей раз,
надеюсь, вы поверите, что не зря я твержу, не зря доказываю в течение
долгих лет, что я ограблен, разорен, предан, обворован этим чудовищем в
женском облике, которое не желает признавать ни воли короля, ни власти
господа бога! Но стоит ли удивляться подобным поступкам женщины, которая,
нарушив волю своего умирающего отца, присвоила не принадлежавшее ей добро
и, воспользовавшись моим младенчеством, обобрала меня, сироту!
Графиня Маго, стоя во весь рост, скрестив на груди руки, презрительно
глядела на племянника, а в двух шагах от нее мялся на месте епископ
Суассонский, держа в руках тяжелое Евангелие.
- Знаете ли, государь, - продолжал Робер, - знаете ли вы, почему
графиня Маго отказывается признать сегодня ваш приговор, с которым она
согласилась вчера? Потому что вы добавили параграф, обращенный против
мэтра Тьерри д'Ирсона, против этой продажной и проклятой души, против
этого мошенника, которого стоило бы разуть, дабы убедиться, не копыта ли у
него вместо ног! Это он по приказу графини Маго похитил и спрятал с ней
вместе завещание, оставленное моим дедом графом Робером II, где тот
отказывал мне свое графство и свое имущество и передавал мне свои права
вершить суд. Тайна этой кражи связала их обоих; и вот почему графиня Маго
осыпает благодеяниями братьев, да и всю родню Тьерри, а они вымогают
последние гроши у несчастного народа, некогда благоденствовавшего и столь
обнищавшего ныне, что нет ему иного выхода, кроме бунта.
Бароны Артуа стояли, гордо выпрямившись, и по их освещенным радостью
лицам видно было, что еще минута - и они наградят ликующими криками
Робера, как если бы он был прославленным менестрелем, исполнявшим песнь о
герое.
- Если вы осмелитесь, государь, - продолжал Робер, переходя от яростных
обвинений к насмешкам, - если вам достанет храбрости затронуть интересы
мэтра Тьерри, отнять у него хоть частицу украденного, если вы тронете хоть
ноготь на мизинце самого последнего из его племянников, это будет с вашей
стороны, государь, непростительной неосторожностью! Графиня Маго уже
сейчас выставила когти и готова плюнуть в лик божий. Ибо клятвы, которые
она произносила при вашей коронации, и уважение к вам, которое она не раз
выказывала, преклонив колено, - звук пустой по сравнению с
верноподданническими чувствами в отношении мэтра Тьерри, ибо, по сути
дела, он, и только он, настоящий ее владыка!
Робер закончил свою тираду. Графиня Маго не пошевелилась. Тетка и
племянник впились друг в друга взглядом.
- Ложь и клевета текут из твоих уст, Робер, подобно слюне, - спокойно
произнесла графиня. - Берегись, как бы тебе не прикусить собственный
язычок, а то чего доброго помрешь.
- Замолчите, мадам, - вдруг заорал Сварливый, которому не хотелось
уступить в накале ярости своему кузену. - Сейчас же замолчите! Вы меня
обманули! Запрещаю вам возвращаться в Артуа, прежде чем вы не скрепите
своей подписью соглашение, которое я принял, и весьма хорошее соглашение,
как все утверждают. Повелеваю вам жить только в Париже или в Конфлане, и
нигде более. На сегодня хватит. Совет закрывается.
Сильный приступ кашля прервал его речь, и он скрючился на троне.
"Сдохни же!" - прошипела Маго сквозь зубы.
Граф Пуатье не произнес ни слова. Он сидел, покачивая ногой, и
задумчиво поглаживал подбородок.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СРОК КОМЕТЫ
Во второй четверг после дня Богоявления, когда обычно начинаются
ярмарки, в отделении банкирского дома Толомеи, что в Нофле-ле-Вье, царила
великая суета. Весь дом от чердака до подвалов чистили и мыли, словно
ожидая посещения августейшего гостя; деревенский живописец толстым слоем
краски покрывал входные двери; протирали мелом железные уголки сундуков,
заблестевшие ярче серебра; прошлись, щеткой по всем закоулкам, смахнув
паутину; белили известкой стены, натирали воском прилавки; и приказчики,
обслуживая клиентов, гневались, не находя на привычных местах книг
записей, весов и бирок для счета.
Молоденькая девица лет семнадцати, статная, красивая, с румяным от
мороза личиком, переступила порог и остановилась, удивленная всей этой
суматохой. Камлотовый песочного цвета Плащ, окутывавший ее стройную
фигурку и скрепленный у ворота серебряной пряжкой, свидетельствовал, как и
все ее манеры, что девушка эта была из благородной семьи. Завидев ее,
толпившиеся в конторе горожане скинули шапки.
- Ах, мадемуазель Мари! - воскликнул Рикар, главный приказчик
отделения. - Честь и место! Входите, входите, погрейтесь. Ваша корзиночка,
как и всегда, ждет вас, но со всеми этими уборками я запер ее от греха в
соседней комнате.
И, обратившись к здоровенному крестьянину, который просил обменять ему
луидор на мелкую серебряную монету, он добавил:
- Хорошо, хорошо, сейчас вами займутся, мэтр Гиймар.
Он обернулся к своему подручному и крикнул:
- Питон! Займись-ка мэтром Гиймаром.
Рикар провел девушку в соседнюю комнату, общий вал для служащих банка,
где сейчас ярко пылал камин. Из стенного шкафа он извлек ивовую корзинку,
прикрытую холстом.
- Орехи, масло, свежее сало, пряности, пшеничная мука, сухой горошек и
три большие колбасы, - перечислял он. - Пока у нас имеется хоть кусок
хлеба, вам тоже будет что покушать, таков приказ мессира Гуччо. И все "то
я, как договорено, занес на счет... Зима что-то затянулась, и боюсь, чтобы
к весне не начался голод, как в прошлом году. Но сейчас мы хоть будем
иметь провизию.
Мари взяла корзиночку.
- А письма нет? - спросила она.
Главный приказчик - наполовину итальянец, наполовину француз, звавшийся
в действительности Рикардо, - с притворно грустным видом покачал головой.
- Нету, мадемуазель, на сей раз нету письма!
Увидев разочарование, отразившееся на личике Мари, он добавил с
улыбкой:
- Письма нету, зато есть хорошая новость!
- Он выздоровел? - воскликнула девушка.
- А ради чего же, скажите на милость, мы в середине января взялись за
уборку, когда, как вам известно, покраску и побелку раньше апреля не
делают.
- Рикар, неужели это правда? Ваш хозяин приезжает?
- Конечно же, Santo Dio [Святый боже (ит.)], приезжает, он уже в Париже
и известил нас, что прибудет сюда завтра. Уж больно ему не терпится
попасть в наши края, он, слыхать, едет даже без остановок.
- Как я счастлива! До чего же я рада, что снова его увижу!
Но тут Мари спохватилась - подобное проявление радости могло быть
сочтено за нескромность - и поспешно добавила:
- Вся наша семья будет рада вновь его увидеть.
- Это уж само собой разумеется, да только у меня что-то ухо нынче,
разболелось, а тут еще эта ярмарка. Ни к чему мне лишние заботы!
Подождите-ка, мадемуазель Мари, я хочу знать ваше мнение насчет горницы,
которую мы ему приготовили, и вы мне откровенно скажите: по вкусу она вам
или нет?
Он провел Мари во второй этаж и, открыв дверь, показал ей довольно
просторную горницу, правда низкую, зато с навощенными до блеска
потолочными балками. В горнице стояла топорно сделанная дубовая мебель,
узенькая кроватка, покрытая красивым покрывалом из итальянской парчи,
немного оловянной посуды и подсвечник. Мари внимательно оглядела комнату.
- По-моему, очень мило, - произнесла она. - Но я думаю, я надеюсь, что
ваш хозяин вскоре переберется в замок.
Рикар снова улыбнулся.
- И я тоже надеюсь, - ответил он. - Все вокруг, уверяю вас,
заинтригованы неожиданным приездом мессира Гуччо и его намерением здесь
поселиться. Со вчерашнего дня народ к нам под любым предлогом валом валит
и беспокоят нас по пустякам, будто никто в городе не может отсчитать на су
двенадцать денье. А все затем, чтобы поглазеть на наши хлопоты и в сотый
раз спросить, почему, мол, мы все это затеяли. Надо вам сказать, что с тех
пор, как мессир Гуччо прогнал отсюда прево Портфрюи, от которого мы все
немало натерпелись, его в наших краях очень полюбили. Готовятся устроить
ему встречу, и я по всему вижу, что он будет настоящим хозяином Нофля...
после ваших братьев, разумеется, - добавил Рикар, провожая гостью до
садовой калитки.
Никогда еще дорога от Нофля до замка Крессэ не казалась Мари такой
короткой. "Приезжает... приезжает... приезжает, - перепрыгивая через
колеи, твердила она про себя, словно припев. - Он приезжает, он меня
любит, и скоро мы поженимся. И он будет хозяином Нофля". Корзинка с
припасами стала вдруг совсем невесомой.
Во дворе усадьбы Крессэ она встретила своего брата Пьера.
- Приезжает! - крикнула Мари, бросившись ему на шею.
- Кто приезжает? - ошалело осведомился Пьер, высокий крепкий малый.
Впервые за много месяцев он видел, что его сестра радуется от души.
- Гуччо приезжает!
- Вот это добрая новость! - воскликнул Пьер де Крессэ. - Он славный
парень, и я с удовольствием вновь увижу его у нас.
- Он будет жить в Нофле, дядя отдал ему их контору. А потом...
Мари запнулась, но, не в силах дольше скрывать свою тайну, привстала на
цыпочки и, прижавшись к небритой щеке брата, прошептала:
- Он будет просить моей руки.
- Вот те на! - отозвался Пьер. - Откуда ты это взяла?
- Ниоткуда не взяла, я знаю... знаю... знаю...
Привлеченный их разговором, Жан де Крессэ, старший брат, вышел из
конюшни, где он как раз чистил своего коня. В руках он держал пучок
соломы.
- Как, похоже, что из Парижа прибывает наш зятек, - обратился к нему
младший Крессэ.
- Какой еще зятек? Чей зятек?
- Как какой? Наша сестрица нашла себе супруга!
- Что ж, хорошее дело! - отозвался Жан.
Он тоже решил принять участие в игре и благодушно поддерживал разговор,
казавшийся ему просто ребяческой шуткой.
- А как же зовется, - продолжал он, - сей высокородный барон, которому
не терпится войти во владение нашими обвалившимися башнями и нашим
достоянием, сиречь нашими долгами? Хочу надеяться, сестрица, что он по
крайней мере богат, ибо как раз это-то нам и требуется.
- О да, он богат, - ответила Мари. - Это же Гуччо Бальони.
Но, поймав взгляд старшего брата, она поняла, что готовится драма. Ей
вдруг стало холодно, и в ушах у нее зазвенело.
Жан де Крессэ, правда, еще старался обратить дело в шутку, но в голосе
его послышались строгие нотки. Он захотел узнать, на основании чего, в
сущности, сестра говорит о близкой перемене в своей судьбе. Испытывает ли
она к Гуччо особую склонность? Вела ли она с ним беседы, выходящие из
рамок благопристойности? Не писал ли он ей тайком от их семьи?
На каждый из этих вопросов Мари отвечала "нет", но смятение ее росло с
каждой минутой. Пьер тоже почувствовал себя не совсем ловко. "Эх, и свалял
же я дурака, - думал он, - лучше бы было промолчать".
Все трое, не обменявшись ни словом, вошли в зал, где их мать мадам
Элиабель сидела возле очага за прялкой. В последние месяцы почтенная
владелица замка вновь приобрела присущую ей пышность форм, чему немало
способствовали припасы, которые со времени прошлогодней голодовки по
распоряжению Гуччо доставляла Мари.
- Подымись в свою комнату, - приказал Жан де Крессэ сестре.
В качестве старшего брата он заменял главу семьи, и Мари беспрекословно
ему повиновалась.
Когда на верхнем этаже хлопнула дверь, Жан рассказал матери о том, что
только что стало ему известно.
- Да ты уверен ли, сынок? Возможно ли это? - воскликнула та. - Кому же
это может прийти в голову мысль, что девушка нашего круга, предки которой
уже в течение трех веков были рыцарями, пойдет за ломбардца? Я уверена,
что этот самый Гуччо - впрочем, весьма миленький мальчик и держится он с
достоинством, - уверена, повторяю, что он даже не помышляет об этом.
- Не знаю, матушка, помышляет или нет, - отозвался Жан. - Знаю только,
что Мари помышляет, даже очень.
Пухлые щеки мадам Элиабель залил румянец.
- Эта девчонка невесть что забрала себе в голову, - проговорила она. -
Если этот молодой человек навещал нас и неоднократно доказывал нам свою
дружбу, то, полагаю, действовал он так скорее ради вашей матери, чем ради
вашей сестры. О, конечно, все это вполне благопристойно, - поспешила она
добавить, - и никогда ни одно слово, могущее оскорбить мою женскую честь,
не сорвалось с его губ. Но женщина всегда догадается об отношении к ней, и
я сразу же поняла, что он заинтересован мной.
При этих словах почтенная дама выпрямилась на стуле и выпятила свою
мощную грудь.
- Я не желаю подвергать ваши слова сомнению, - отозвался Жан де Крессэ,
- однако, матушка, я не совсем уверен в вашей правоте. Вспомните-ка, что в
последний приезд Гуччо мы несколько раз оставляли его наедине с Мари,
когда она, казалось, была так больна, а с тех пор, смотрите, как она
поправилась.
- Возможно, потому, что с того времени она начала есть досыта, да и мы
тоже, - заметил Пьер.
- Верно, но прошу учесть, что мы получали сведения о Гуччо только от
Мари - путешествие в Италию, перелом ноги и прочее. Ведь почему-то именно
Мари сообщал Рикар все эти новости, а не нам. А как она настаивала, чтобы
самой ходить в Нофль, за припасами! Поверьте мне, здесь кроется какая-то
хитрость, которую мы с вами проморгали.
Мадам Элиабель отодвинула прялку, смахнула с юбки приставшие шерстинки
и, поднявшись со стула, заявила оскорбленным тоном:
- И впрямь, со стороны этого желторотого юнца большая подлость
пользоваться своим богатством, неизвестно как нажитым, чтобы совратить мою
дочь, и он еще смеет воображать, что за несчастный кусок сала и штуку
материи можно купить согласие нашей семьи, когда за одну честь называться
нашим другом надо платить, и платить.
Пьер де Крессэ единственный в семье умел рассуждать здраво. Был он
человек простой, честный и без предрассудков. Подобная неблагодарность,
помноженная на пустое тщеславие, выводила его из себя. "Они просто
завидуют Мари, каждый по-своему, а завидуют", - подумал он, переводя
взгляд с матери на брата, которые взаимно распаляли друг друга.
- Вы оба, верно, забыли, - вслух произнес он, - что до сих пор должны
его дяде триста ливров, которых он с нас пока не требует, равно как и
проценты, а они продолжают нарастать. И если прево Портфрюи не арестовал
нас и не прогнал отсюда, то и этим мы обязаны только Гуччо. И
вспомните-ка, что лишь благодаря провизии, доставляемой по его приказу, за
которую с нас, кстати сказать, не берут ни гроша, мы избежали голодной
смерти. Прежде чем его гнать, подумайте лучше, чем бы ему отплатить за все
добро. Гуччо богат и с годами будет еще богаче. У него сильные
покровители, и если он приглянулся даже самому королю Франции, который
направил его вместе с посольством в Неаполь за новой королевой, то
пристало ли нам так чиниться.
Жан пожал плечами.
- А кто нам все это рассказывал - опять-таки Мари, - заметил он. -
Послали его как купца, чтобы он там торговался.
- И пускай король посылает его в Неаполь, а дочку свою он за него
небось не выдаст! - воскликнула мадам Элиабель.
- Насколько я знаю, матушка, Мари не королевская дочка, - возразил
Пьер. - Конечно, она красавица...
- Я не продам сестру за деньги! - заорал Жан де Крессэ.
Одна надбровная дуга выступала у него сильнее другой, и в гневе
асимметричность черт становилась особенно заметной.
- Не продашь, а подыщешь ей какого-нибудь старикашку, и тебя не будет
оскорблять, что он богат, при том условии, конечно, если он носит шпоры на
своих подагрических ножках. Если она любит Гуччо, то какая же это продажа?
Знатное происхождение! Ба, нас с тобой, слава богу, двое, и мы уж
как-нибудь постоим за себя в этом отношении. Заявляю вам, я лично смотрю
на этот брак благосклонно.
- Значит, ты будешь смотреть благосклонно, как твоя сестра поселится в
Нофле, в нашем ленном владении, и будет торчать за прилавком, отвешивая
серебро и торгуя пряностями? Ты бредишь, Пьер, и я диву даюсь, откуда это
в тебе так мало уважения к нашему семейству, - воскликнула мадам Элиабель.
- Во всяком случае, пока я жива, никогда я не соглашусь на этот неравный
брак, да и твой брат тоже. Верно ведь, Жан?
- Конечно, матушка, хватит нам спорить, и прошу тебя, Пьер, никогда не
заводи таких разговоров.
- Ладно, ладно, ты ведь старший, поступай, как считаешь нужным, -
ответил Пьер.
- Ломбардец! Ломбардец! - причитала мадам Элиабель. - Приезжает Гуччо,
говоришь? Тогда предоставьте действовать мне, дети мои. Мы не можем
закрыть перед ним дверей, мы ведь стольким ему обязаны, да и долга пока не
уплатили. Что ж, мы его хорошо примем, даже очень хорошо, но, если он
станет хитрить, если у него столь коварные намерения, я отплачу, я отобью
у него охоту появляться в наших краях, ручаюсь вам.
На заре следующего дня лихорадка, охватившая контору в Нофле, казалось,
перекинулась в замок Крессэ. Мадам Элиабель загоняла служанку и вызвала
шестерых соседей-крестьян для поденной работы. На мытье полов не пожалели
воды, расставили столы, словно готовилась свадьба, по обеим сторонам
камина сложили охапки дров; конюшню застлали свежей соломой, подмели двор
березовой метлой, а в кухне на вертеле уже жарились целиком барашек и
молодой кабан, в печь посадили пироги; и по деревне прошел слух, что
Крессэ готовится к встрече королевского посланца.
Воздух был морозный, легкий, и скупое январское солнце играло на голых
ветвях, роняя в дорожные лужи капельки света.
Гуччо, в плаще, подбитом дорогим мехом, в широком зеленом капюшоне,
кончик которого свисал ему на плечо, приехал ближе к полудню верхом на
прекрасном сытом гнедом коне в наборной сбруе. За ним следовал слуга, тоже
верхом на лошади, и за версту чувствовалось, что едет человек богатый.
Мадам Элиабель и оба ее сына вышли навстречу гостю в праздничных
одеждах и буквально очаровали его своим приемом. Во всем ему виделись
добрые предзнаменования - и в богатом убранстве стола, и в усердии слуг, и
в нежных объятиях мадам Элиабель, и во всеобщей радости при встрече. Само
собой разумеется, Мари посвятила семью в их замыслы, и, конечно, все
теперь радуются. Здесь знают, зачем он явился, и обращаются с ним уже как
с женихом. Один только Пьер де Крессэ казался смущенным.
- Добрые мои друзья, - воскликнул Гуччо, - как же я рад вновь с вами
увидеться! Но не стоило входить ради меня в такие расходы. Обращайтесь со
мной, как с родным.
Слова эти не понравились Жану, который обменялся с матерью
многозначительным взглядом.
За время разлуки Гуччо сильно переменился внешне. Правда, после
неудачного падения он слегка приволакивал правую ногу, но это придавало
его походке какое-то высокомерное изящество. За те месяцы, что он
провалялся в больнице, он повзрослел, как сразу взрослеют юноши, он даже
вырос чуть ли не на целый фут, черты стали резче, а лицо обрело серьезное,
более строгое выражение - естественный след тяжелых физических страданий.
Он вышел из юношеского возраста и приобрел облик мужчины.
Ничего не потеряв из былой самоуверенности, даже, напротив, укрепившись
в ней, Гуччо теперь без особых стараний со своей стороны внушал к себе
уважение. Его французская речь стала чище: меньше чувствовался итальянский
акцент, говорил он медленнее, чем прежде, хотя не избавился от привычки
жестикулировать при разговоре.
Гуччо оглядывал стены замка с таким видом, словно уже стал его
хозяином. Он осведомился о планах Пьера и Жана. Не собираются ли они
починить замок? Какие намереваются произвести улучшения, чтобы
приспособить свое жилище к требованиям современной моды?
- В Италии я видел, - разглагольствовал Гуччо, - расписные потолки, они
очень бы здесь подошли. А вы не думали о том, чтобы переделать вашу
мыльню? Нынче их делают небольшого размера, что много удобнее, и, на мой
взгляд, забота о чистоте тела просто необходима для порядочных людей.
Под этими словами подразумевалось: "Я готов оплатить все расходы, ибо
так я привык жить". У Гуччо имелись также свои соображения насчет
меблировки, насчет цветных шпалер, от которых в комнатах станет веселее.
Слушая Гуччо, Жан начал не на шутку злиться, да и толстяк Пьер находил,
что гость слишком торопит события: сам едва явился, а на словах уже успел
переделать все их жилье.
Гуччо сидел у Крессэ уже полчаса, а Мари все еще не показывалась.
"Может быть, - думал он, - мне сначала нужно было бы объявить..."
- Буду ли я иметь удовольствие видеть мадемуазель Мари? Надеюсь, она
составит нам компанию во время обеда.
- Конечно, конечно, она одевается, сейчас она сойдет, - ответила мадам
Элиабель. - Только предупреждаю, вы найдете в ней большие перемены: она
вся под обаянием своего нового счастья.
Гуччо поднялся с места, сердце его забилось, а смуглое лицо потемнело
еще сильнее. В тех случаях, когда другие краснели, он становился
темно-оливковым.
- Вот как? - воскликнул он. - О мадам Элиабель, как же вы меня
обрадовали.
- Да и мы все, мы тоже рады похвалиться доброй вестью перед таким
другом, как вы. Наша дорогая Мари обручена...
Она сделала паузу и с явным удовольствием взглянула в изменившееся лицо
Гуччо.
- ...обручена с одним нашим родственником, сиром де Сен-Венан,
человеком старинной дворянской фамилии из графства Артуа, который в нее
влюблен, да и она тоже влюблена в него.
Чувствуя на себе пристальные взгляды присутствующих, Гуччо усилием воли
преодолел минутную слабость и спросил:
- А когда состоится свадьба?
- В самом начале лета, - ответила мадам Элиабель.
- Так что можно считать, что дело уже сделано. Обе стороны дали свое
согласие, - подтвердил Жан де Крессэ.
Гуччо был как в тумане, он стоял, не в силах вымолвить ни слова, и
машинально вертел в пальцах золотую ладанку, подаренную ему королевой
Клеменцией и выделявшуюся ярким пятном на его двухцве
...Поділитися у соцмережах
