Жанр: История
Проклятые короли 1-7.
... нашему
Создателю за все, что он мне дал". Но Клеменция не могла понять, откуда
эта усталость, эта печаль, эта тоска, не оставлявшая ее с утра до вечера.
Разве ее не окружили тысячью забот? Рядом с ней постоянно находилось не
меньше трех придворных дам, выбранных из самых благородных семейств
королевства, и они выполняли любое ее желание, предупреждали любое ее
движение, подавали, вдергивали нитку в иголку, держали перед ней зеркало,
причесывали ее, набрасывали ей на плечи накидку, как только становилось
прохладнее...
Самые прославленные менестрели, сменяя друг друга, рассказывали ей о
приключениях короля Артура, рыцаря Ланселота и Золотую легенду,
повествующую о житии святых.
Десяток гонцов несли лишь одну службу: они скакали из Неаполя в Венсенн
и обратно и отвозили ее письма к бабке, к дяде - королю Роберту и прочим
родственникам.
В своем распоряжении она имела четверку белых иноходцев, ходивших в
серебряной упряжи, вожжи были шелковые с вплетенными в них золотыми
нитями, а когда она сопровождала короля, ездившего на встречу с баронами в
Компьен, то для нее приготовили особый дормез с колесами, блестевшими, как
солнце, такой красивый, такой огромный, такой богатый, что по сравнению с
ним дорожная карета графини Маго казалась просто деревенской повозкой для
сена.
И разве Людовик не был самым примерным в мире супругом? Ведь достаточно
ей было сказать, когда они вместе посетили Венсенн, что замок пришелся ей
по душе и что хорошо бы жить здесь, как Людовик оставил Париж и
переселился в Венсенн. И сразу же все знатные сеньоры начали скупать замки
вокруг Венсенна и строиться. Говорили даже, что мессир Толомеи немало
помог многим сеньорам в приобретении земель и что благодаря ему этот край
начал обогащаться. И Клеменция, не представлявшая себе, что такое
венсеннская зима, не смела теперь признаться, что предпочла бы снова
переехать в Париж. Но ей не хотелось обмануть чаяния всех этих людей,
которые вошли в расходы, лишь бы жить в ее близости.
И впрямь король осыпал ее благодеяниями! Дня не проходило, чтобы он не
приносил ей нового подарка, так что она иной раз даже смущалась.
- Я хочу, душенька, - твердил Людовик, - чтобы вы могли затмить всех
дам на свете.
Но разве ей так уж необходимы три золотые короны: одна - украшенная
десятью огромными рубинами, другая - с четырьмя большими и шестнадцатью
мелкими изумрудами и с двумя дюжинами жемчужин и третья - тоже с жемчугом,
тоже с изумрудами и тоже с рубинами?
Для стола Людовик купил ей дюжину червленых кубков с эмалью, украшенных
гербами Франции и Венгрии... И так как она была глубоко верующей, а он
восхищался ее религиозностью, то преподнес ей ценный ковчежец, за который
уплатил восемьсот ливров, - с изображением честного креста господня. С ее
стороны было бы непростительно обескураживать великодушные порывы супруга,
сказать ему, например, что с таким же успехом можно творить молитву
где-нибудь в саду и что самая прекрасная чаша в мире вопреки всем
ухищрениям искусных ювелиров, всем королевским богатствам - это солнце,
какое блещет у них на Средиземноморье.
В прошлом месяце Людовик сделал ей еще дар - э земли, которые она даже
не успела посетить: дома и замки в Маневилле, Эбикуре,
Сен-Дени-де-Фермане, Варде и Дампьере, а также Леонские и Брейские леса.
- К чему, милый мой государь, - сказала она ему тогда, - вы
отказываетесь от стольких угодий в мою пользу, ведь я только ваша служанка
и могу пользоваться всеми этими благами лишь через вас.
- Вовсе ни от чего я не отказываюсь, - возразил Людовик. - Все эти
сеньории принадлежали Мариньи, у которого я отобрал их через суд, и могу
ими распоряжаться как мне заблагорассудится. Я хочу, если со мной случится
беда, чтобы вы остались самой богатой дамой во всем королевстве.
И хотя ей была неприятна даже мысль наследовать имущество повешенного,
могла ли она отказаться от этого дара - дара любви; и о любви этой по
настоянию Людовика было объявлено в дарственной записи:
"Мы, Людовик X, милостью божьей король Франции и Наварры, доводим до
сведения живущих ныне и будущих поколений, что мы, принимая во внимание
радостное и приятное общение, каковым дарит нас смиренно и прелюбезно
Клеменция, в силу чего она и заслуживает нашего сердечного дара..."
Можно ли с большей деликатностью сказать о своих чувствах в
государственном документе? И вдобавок он дал ей в собственность дома в
Корбейе и Фонтенбло. Казалось, каждая ночь, проведенная с ней, стоила
замка. О, да! Мессир Людовик сильно ее любит. Ни разу в ее присутствии он
не был "сварливым", и она даже не понимала, как могла пристать к нему эта
кличка. Ни разу они не поссорились, ни разу на него не накатил приступ
ярости. Господь бог поистине послал ей хорошего супруга.
И вопреки всему этому Клеменция скучала. Она не слушала менестрелей и
вздыхала, расшивая золотыми нитями свои райские лимоны.
Напрасно она понуждала себя интересоваться делами графства Артуа, о
которых ежевечерне размышлял вслух Людовик, меряя крупными шагами ее
опочивальню.
Ее пугали сентенции, которые время от времени бросал граф Робер таким
голосом, что казалось, сейчас взлетят на воздух крыши венсеннского замка:
он называл ее "кузиной", будто скликал свору борзых, и уверял, это мадам
Маго и дочь ее, мадам Пуатье, настоящие шлюхи, чему Клеменция просто
отказывалась верить.
Раздражал ее и граф Валуа, который непрерывно вертелся вокруг нее и
допытывался:
- Ну-с, племянница, когда вы подарите престолу наследника?
- Когда богу будет угодно, - скромно отвечала она.
Но друзей у Клеменции не было. Обладая тонким умом и отнюдь не
тщеславная, она понимала, что все знаки внимания оказывались ей неспроста.
Она усвоила ту истину, что королей никто не любит как таковых, и те, что
преклоняют перед ними колена, думают лишь об одном: как бы подобрать крохи
могущества, падающие с их уст.
"Королевой становятся не для того, чтобы быть счастливой; возможно,
именно королевский престол и мешает счастью", - снова повторяла про себя
Клеменция в эти послеобеденные часы, когда вдруг в комнату ворвался его
высочество Валуа с такой стремительностью, будто он только что оттеснил
врага от границ государства.
- Племянница, - начал он, - я принес вам весть, которой предстоит
изрядно взволновать двор: наша невестка, мадам Пуатье, в тягости. Бабки
окончательно удостоверились в этом нынче утром. А ваша кузина Маго уже
успела разукрасить флагами свой замок Конфлан, словно в день процессии в
честь праздника господня.
- От души радуюсь за мадам Пуатье, - проговорила Клеменция.
- Надеюсь, она выразила вам свою благодарность, - подхватил Карл Валуа,
- ибо только вам одной она обязана своим теперешним положением. Ежели бы
вы не вымолили ей прощение в день вашей свадьбы, не думаю, чтобы Людовик
когда-нибудь согласился ее освободить.
- Значит, бог пожелал показать мне, что я совершила благое дело, коль
скоро он благословил этот союз.
Валуа, гревшийся у камина, повернулся так круто, что пола его плаща
мелькнула в воздухе, будто реющий по ветру стяг.
- Похоже, что господь бог не так уж торопится благословить ваш союз, -
отрезал он. - Когда же вы, дорогая племянница, решитесь последовать
примеру вашей невестки? И впрямь весьма прискорбно, что она опереди ла
вас. Разрешите мне, Клеменция, поговорить с вами как родному отцу. Вы же
знаете, что я не люблю намеков и всегда режу правду-матку. Шепните-ка мне
га ушко, хорошо ли Людовик выполняет свой долг по от ношению к вам?
- Людовик так внимателен ко мне, как только может быть внимателен
супруг.
- Да нет, племянница, выслушайте меня хорошенько: я говорю о
христианских обязанностях супруга, или, если угодно, о плотских
обязанностях.
Краска бросилась в лицо Клеменции. Она пробормотала:
- Я не понимаю, на что вы намекаете, дядя. У меня мало опыта в таких
делах, но я не вижу, в чем тут можно упрекнуть Людовика. Я замужем всего
пять месяцев в думаю, что вам еще рано тревожиться.
- Но удостаивает ли он своим посещением ваше ложе?
- Почти каждую ночь, дядюшка, если вам это угодно знать. Я же могу быть
лишь верной его служанкой, когда он того желает, большее не в моих силах.
- Ну что ж, будем надеяться! Будем надеяться! - подхватил Карл Валуа. -
Но поймите и меня, дорогая племянница, ведь это я устроил ваш брак. И я не
желаю, чтобы меня упрекали в плохом выборе.
Тут Клеменция впервые почувствовала, как в ее душе нарастает гнев. Она
отбросила вышивание, поднялась с кресла, выпрямилась, и в голосе ее
прозвучали нотки, унаследованные от старой королевы Марии Венгерской:
- Вы, должно быть, забыли, мессир Валуа, что моя бабка, королева
Венгерская, произвела на свет тринадцать детей, что моя мать, Клеменция
Габсбургская, родила троих, хотя умерла в моем возрасте или около того.
Женщины нашего рода плодовиты, дядюшка, и ежели ваше желание исполнилось
не сразу, то не по вине нашего рода. И кроме того, мессир, сегодня хватит
говорить об этом - и сегодня, и впредь.
Клеменция вышла из комнаты и заперлась в своей опочивальне.
Обнаружила ее там часа через два первая дворцовая кастелянша Эделина,
пришедшая постлать на ночь постель: Клеменция сидела у окна, за которым
уже сгустился ночной мрак.
- Как так, мадам, - воскликнула Эделина, - вас оставили без света!
Сейчас пойду кликну людей!
- Нет, нет! Я никого не хочу видеть, - слабым голосом отозвалась
Клеменция.
Кастелянша раздула угасающее пламя, сунула в огонь смолистую веточку и
зажгла от нее свечку, воткнутую в железный подсвечник.
- Ох, мадам, да вы плачете, - вскрикнула она. - Неужели кто-нибудь
осмелился вас обидеть?
Королева утерла мокрые глаза. Вид у нее был отсутствующий, растерянный.
- Эделина, Эделина, - воскликнула Клеменция, - дурное чувство мучит
меня: я ревную.
Кастелянша изумленно уставилась на королеву.
- Вы, мадам, ревнуете? Да какие же у вас для этого основания? Я
уверена, что государь Людовик даже в мыслях вас не обманывает.
- Я ревную к мадам Пуатье, - призналась Клеменция. - Вернее, завидую
ей, ведь у нее будет ребенок, а я... я все не дождусь. О, конечно, я
счастлива за нее, я за нее рада, но я не знала, что счастье другого может
причинить человеку такую боль.
- Ах, мадам, счастье другого - оно как раз и может причинить человеку
премного страданий!
Эделина произнесла эту фразу странным тоном, не как положено служанке,
безоговорочно подтверждающей слова госпожи, а как женщина, перенесшая те
же муки и понимающая, как могут они быть тяжелы. Этот тон не ускользнул от
слуха Клеменции.
- У тебя тоже нет ребенка? - спросила она.
- Есть, мадам, как не быть. У меня дочка, зовут ее так же, как и меня,
и ей уже одиннадцать лет.
Эделина повернулась спиной и начала озабоченно взбивать постель,
оправлять парчовые одеяла и подбитые беличьим мехом покрывала.
- А ты давно служишь здесь? - продолжала Клеменция.
- С весны. Как раз перед самым вашим приездом. А до того служила во
дворце Ситэ, на моем попечении было белье нашего государя Людовика, а
сначала целых десять лет состояла при его покойном батюшке, короле
Франции.
Воцарилось молчание, и слышно было только, как похлопывают ладони
Эделины по пуховым подушкам.
"Она знает все тайны этого дома... а также и альковные тайны, -
подумала королева. - Но нет, я ее ни о чем не спрошу, ни о чем не стану
допытываться. Некрасиво расспрашивать служанок... это просто недостойно
меня".
Но кто же тогда может сообщить ей нужные сведения, если не служанка,
другими словами, существо, которое причастно к интимной жизни королей, не
будучи причастно к их славе? Никогда у нее, Клеменции, не хватило бы духу
расспрашивать принцев крови обо всем, что жгло ее душу после разговора с
Карлом Валуа; впрочем, она заранее знала, что не получит правдивого
ответа. Знатных придворных дам она не дарила настоящим доверием, ибо ни
одна из них не питала к ней настоящей дружбы. Она чувствовала себя
чужеземкой, которую осыпают льстивыми похвалами, но за которой следят, за
которой наблюдают и чья малейшая ошибка, малейшая слабость не будет
никогда прощена. Поэтому-то она и могла позволить себе откровенность
только со служанками. Эделина, по-видимому, заслуживает всяческого
расположения: взгляд прямой, держит себя просто, движения у нее спокойные,
уверенные, и к тому же первая дворцовая кастелянша с каждым днем
относилась к Клеменции все заботливее и предупредительнее, причем делалось
это не назойливо, не напоказ.
Вдруг Клеменция решилась.
- Правда ли, - спросила она, - что крошка Наваррская, которую держат
вдали от двора и которую мне показали всего только раз, рождена не от
моего супруга?
И в то же время про себя она думала: "Разве не должны были открыть мне
раньше все эти дворцовые тайны? Бабушке следовало бы просветить меня, а то
выдали замуж, оставив в неведении".
- Эх, мадам, - ответила Эделина, продолжая взбивать подушки, и по
голосу кастелянши слышно было, что вопрос королевы не особенно ее удивил.
- Я так полагаю, что никто этого по-настоящему не знает, даже наш государь
Людовик. Каждый говорит так, как ему выгодно: одни утверждают, что крошка
Наваррская - дочь короля, и им это на руку, а другие твердят, что она,
мол, незаконнорожденная. Есть и такие, как, скажем, его высочество Валуа.
Они что ни месяц меняют свое мнение, как будто тут можно по-разному
думать. Единственная особа, которая могла бы ответить точно, была
Маргарита Бургундская, да теперь ее уста забиты сырой землей...
Эделина вдруг прервала речь и взглянула на королеву.
- Вы тревожитесь, мадам, потому что не знаете, может ли наш государь...
Она снова замолчала, но Клеменция, выразительно взглянув на кастеляншу,
заставила ее продолжать.
- Успокойтесь, мадам, - произнесла Эделина. - Его величеству Людовику
ничто не мешает иметь наследника, хотя люди злоязычные в королевстве да и
при дворе утверждают обратное.
- Ты-то откуда знаешь? - спросила Клеменция.
- А вот знаю, - медленно произнесла Эделина. - Тут уж постарались
сделать так, чтобы только я одна и знала.
- О чем ты говоришь?
- Говорю чистую правду, мадам, потому что у меня на душе тяжкая тайна.
Конечно, лучше бы мне помолчать... Но такая дама, как вы, столь высокого
происхождения и столь милосердная по природе, не оскорбится, если я
признаюсь, что я в молодости имела от его величества Людовика ребенка, а
было это одиннадцать лет назад...
Королева глядела на Эделину с безграничным удивлением. То
обстоятельство, что у Людовика была первая супруга, не вносило никаких
осложнений, разве что чисто династического порядка. Этот брак не выходил
за пределы установленных обычаев. У Людовика была супруга, которая вела
себя недостойным образом; тюрьма, затем смерть разлучили их. Но в течение
пяти месяцев своего брака с королем Франции Клеменция ни разу не
задумывалась над вопросом, какова была интимная жизнь Людовика с
Маргаритой Бургундской. Их супружеская жизнь не вызывала в ней никаких
мыслей, не будила любопытства; брак и любовь в данном случае вещи
совершенно различные. И вот любовь, любовь, не освященная таинством брака,
встала перед ней в образе этой бело-розовой пышной тридцатилетней
красавицы; и воображение Клеменции лихорадочно заработало.
Эделина расценила молчание королевы как знак неодобрения.
- Не я этого захотела, мадам, поверьте мне, тут он свою власть проявил.
Он был такой молоденький, еще несмышленыш, и побоялся бы какой-нибудь
важной дамы.
Клеменция махнула рукой, как бы желая сказать, что никаких объяснений
ей не требуется.
- Значит, как раз об этом ребенке ты сейчас и говорила? - спросила она.
- Да, мадам, о моей Эделине.
- Я хочу ее видеть.
Лицо кастелянши исказилось от страха.
- Конечно, мадам, вы можете ее увидеть, можете увидеть, ведь вы
королева. Но молю вас, не делайте этого, а то узнают, что я с вами
говорила. Она так похожа на своего отца, на его величество Людовика, что
он испугался, как бы вам не было неприятно ее видеть, и велел отдать ее
перед вашим приездом в монастырь. Я и сама вижусь с ней только раз в
месяц, а когда девочка подрастет, ее постригут в монахини.
Первые душевные движения Клеменции всегда диктовались великодушием. На
минуту она совсем забыла о своей собственной драме.
- Зачем? Зачем это делать? - вполголоса произнесла она. - Кому пришло в
голову, что этим можно мне угодить? Хороши, должно быть, женщины, с какими
привыкли иметь дело принцы Франции? Значит, бедняжка Эделина, из-за меня у
тебя отобрали дочь! Прости меня, прости!
- О мадам, - возразила Эделина, - я же отлично знаю, что вы тут ни при
чем.
- Я тут ни при чем, но сделано это из-за меня, - задумчиво возразила
Клеменция. - Каждый из нас ответствен не только за свои собственные
скверные поступки, но также за все зло, причиной которого он стал неведомо
для себя.
- А меня, мадам, - продолжала Эделина, - а меня, хотя я была первой
кастеляншей во дворце Ситэ, его величество Людовик отослал сюда, в
Венсенн, и положение у меня теперь по сравнению с тем, что я занимала в
Париже, совсем скромное. Против королевской воли не пойдешь, но вот за
молчание мое не особенно-то меня отблагодарили, что верно, то верно. Меня
его величество Людовик тоже хотел подальше упрятать; разве могло ему в
голову прийти, что вы предпочтете эту лесную глушь, когда в Париже у вас
такой огромный дворец. - Теперь, когда Эделина вступила на стезю
признаний, она уже просто не могла остановиться.
- Сейчас я вам все скажу, - продолжала она, - вот когда вы приехали
сюда, я, конечно, готова была вам служить только по долгу, а уж никак не
по своей охоте. А вы оказались настоящей благородной дамой - и душой
добрая, и лицом красавица, вот я и почувствовала к вам любовь. Вы и
представления не имеете, как маленькие люди вас любят: вы бы послушали,
что говорят о королеве на кухне, на конюшнях, в прачечных. Вот они,
по-настоящему преданные вам души, а не бароны да графы. Вы наши сердца
завоевали, и даже мое, хотя я долго крепилась, а теперь нет у вас служанки
преданнее меня, - заключила Эделина, опускаясь на колени и припав поцелуем
к руке королевы.
- Я велю вернуть твою дочь, - произнесла Клеменция, - я возьму ее под
свое покровительство. Я поговорю о ней с королем.
- Не делайте этого, мадам, богом вас молю! - воскликнула Эделина.
- Король осыпает меня дарами, которых я у него и не прошу совсем! И
конечно, согласится сделать мне подарок, чтобы меня порадовать.
- Нет, нет, молю вас, не делайте этого, - повторила Эделина. - Пусть уж
лучше я увижу свою дочь в монашеском клобуке, чем в земле.
Впервые в течение этого разговора Клеменция улыбнулась, даже
засмеялась.
- Значит, во Франции люди твоего положения так боятся короля? Или до
сих пор жива еще память о короле Филиппе, который, говорят, не знал
пощады?
Эделина по-настоящему полюбила королеву, но затаила глубокую обиду
против Сварливого. И сейчас ей представлялся прекрасный случай
удовлетворить одновременно оба этих чувства.
- Вы еще не знаете его величества Людовика, как каждый из нас его
знает, он еще не показал вам изнанку своей души. Никто не забыл, -
добавила она, понизив голос, - как наш государь Людовик после суда над
мадам Маргаритой приказал пытать слуг Нельского отеля и возле Нельской
башни выловили из реки восемь искалеченных и изуродованных трупов. Что же,
по-вашему, случайно они попали в Сену? Вот я и не желаю, чтобы нас с
дочкой тоже случайно столкнули в реку.
- Все это сплетни, которые распускают враги короля...
Но, произнося эти слова, Клеменция вдруг вспомнила намеки кардинала
Дюэза и то, как отвечал на лионской дороге толстяк Бувилль на ее вопросы
относительно обстоятельств смерти Маргариты. Клеменция вспомнила также,
как ее зять Филипп Пуатье говорил обиняками о пытках и приговорах,
которыми в обход законов погубили бывших министров Филиппа Красивого.
"Неужели мой супруг жестокосерд?" - подумала она.
- Зря я вам тут лишнего наговорила, - продолжала Эделина. - Дай бог,
чтобы никогда вы не узнали худого и по вашей доброте оставались в
неведении.
- А что худого я могу узнать? Мадам Маргарита... действительно?
Эделина с грустным видом пожала плечами.
- При дворе только вы одна, мадам, можете в этом сомневаться, а если
вам еще ничего не сообщили, значит, люди подстерегают подходящую минуту,
чтобы вам же хуже сделать. Он велел ее задушить, это всем известно...
- Боже мой, боже мой, нет, это немыслимо!.. Неужели он решил ее убить
для того, чтобы жениться на мне! - простонала Клеменция, закрывая лицо
руками.
- Ах, только не плачьте, мадам, - сказала Эделина. - Скоро ужин, и вы
не можете показаться на люди в таком виде. Надо умыть лицо.
Эделина принесла таз холодной воды и зеркало, намочила полотенце и
отерла щеки королевы, а заодно поправила ее растрепавшиеся белокурые
волосы. Делала она все это мягкими движениями, в которых чувствовалась
покровительственная нежность.
В эту минуту лица обеих женщин отразились рядом в зеркале - одинаково
бело-розовые, с теми же большими голубыми глазами.
- А ты знаешь, мы похожи, - заметила королева.
- Большего комплимента мне еще никогда не делали, а уж как бы мне
хотелось, чтобы так оно и было, - ответила Эделина.
И столь велико было волнение этих двух женщин и так велика потребность
их в дружбе, что супруга короля Людовика X и его бывшая любовница в
невольном порыве потянулись друг к другу и обнялись.
5. ВИЛКА И СКАМЕЕЧКА
Высоко задрав подбородок, улыбаясь и переваливаясь по-утиному, Людовик
X в накинутом на ночное белье беличьем халате вошел в спальню Клеменции.
Он с удивлением заметил, что королева просидела весь ужин с непривычно
мрачным, рассеянным видом; казалось, она даже не слышала обращенных к ней
слов, и отвечала на вопросы с запозданием; но король не особенно-то
встревожился. "Настроения женщин подвержены таким переменам, - подумал он.
- А подарок, который я нынче утром приобрел для нее, сразу же вернет ей
веселое расположение духа". Ибо Сварливый принадлежал к числу мужей,
лишенных воображения, которые придерживаются не слишком высокого мнения о
женщинах и считают, что любая их обида проходит от подарка. Поэтому-то он
и явился к Клеменции с самым любезным, на какой только был способен,
видом, держа в руке небольшой продолговатый ларчик, на крышке которого был
выбит герб королевы.
Но, увидев Клеменцию, стоявшую на коленях на скамеечке перед образом,
он смутился. Обычно королева заканчивала вечерние молитвы до его прихода.
Людовик махнул ей рукой, что означало: "Не обращайте на меня внимания,
молитесь с миром", - и остался стоять в углу комнаты, смущенно вертя в
руках ларчик.
Шли минуты, Людовик подошел к кубку с сладостями, стоявшему на столике
возле постели, и с хрустом разгрыз драже. Клеменция все еще не подымалась
с колен, и Людовик нашел, что время тянется чересчур медленно. Он
приблизился к супруге и только тут заметил, что она не молится. Клеменция
молча смотрела на него.
- Глядите, душенька, - начал он, - поглядите, какой я вам приготовил
сюрприз. О нет, это не драгоценность, просто редкая вещица, изобретение
одного золотых дел мастера. Поглядите-ка скорее...
Он открыл ларчик, вынул оттуда какой-то блестящий предмет с двумя
заостренными кончиками, и Клеменция, преклонившая колени на своей
молитвенной скамеечке, испуганно отшатнулась.
- Нет, нет, душенька, - засмеялся Людовик, - не бойтесь, этим человека
ранить нельзя; это особая вилка для груш. Посмотрите, какая прекрасная
работа, - добавил он, кладя на деревянную скамеечку вилку с двумя
стальными острыми зубцами, вделанными в рукоятку их слоновой кости с
золотыми инкрустациями.
Людовик почувствовал досаду: королева и впрямь не проявила особого
интереса к его подарку и не оценила новизны предмета.
- Она изготовлена, - продолжал он, - по поручению мессира Толомеи,
который заказал ее у одного флорентийского ювелира. Говорят, во всем мире
существует не больше пяти таких вилочек, и вот мне захотелось, чтобы и у
вас тоже была одна, чтобы вы не пачкали ваши хорошенькие пальчики, когда
едите фрукты. Это как раз предмет для дам; никогда мужчины не осмелятся,
да и не научатся пользоваться этим ценным орудием, разве только наш
обабившийся Эдуард Английский, мой зять, у которого, по слухам, тоже есть
вилочка, и, представьте, он не стыдится пользоваться ею за столом.
Рассказывая Клеменции эту забавную историю, Людовик надеялся отвлечь ее
от печальных мыслей. Но его попытка не удалась. Клеменция даже не
пошевелилась и по-прежнему пристально глядела на мужа; никогда еще она не
казалась ему такой прекрасной с распущенными золотыми волосами, падающими
до пояса. Темы для дальнейшей беседы решительно не находилось, и Людовик
прибег к последнему ресурсу.
- Ах да, - продолжал он, - мессир Толомеи как раз сообщил мне, что его
юный племянник, которого я посылал к вам в Неаполь вместе с Бувиллем,
окончательно поправился и скоро приедет в Париж. В каждом своем письме к
дяде он превозносит доброту, которую вы к нему проявили.
"
...Поділитися у соцмережах
