Жанр: История
Спартак
...им и почти суровым.
- Кто?.. Теренция?.. Жена Цицерона?..
- Именно она... Видишь ее там с ее смиренным мужем!
- О, ей очень пристало бичевать пороки и разврат, - с иронической улыбкой
сказал Лукреций, - ей, сестре весталки Фабии, кощунственная связь которой с
Катилиной известна уже всем! Клянусь Геркулесом!..
- Эх!." - скептически произнес Метробий, качая головой. - Мы теперь дошли
до того, что если бы суровый и неподкупный Катон, самый строгий и
непреклонный из всех римских цензоров, жил в наши дни, то и он, наверно, не
знал бы, с чего начать, чтобы исправить распущенные нравы. Если бы он решил
изгнать из Рима всех женщин, которые не вправе здесь находиться, то, клянусь
Кастором и Поллуксом, Рим превратился бы в город, населенный только
мужчинами. Для сохранения рода Квирина пришлось бы снова прибегнуть к
похищению сабинянок. Кстати, стоят ли нынешние сабинянки того, чтобы их
похитили?
- Вот это я понимаю, клянусь божественным Эпикуром! - воскликнул
Лукреций. - Метробий, произносящий речь против распущенности нравов! При
первых же выборах я подам за тебя голос и буду вести пропаганду за то, чтобы
ты был избран цензором!
В эту минуту толпа двинулась дальше, и Кассий со своими друзьями,
очутившись возле ступенек портика храма Весты, недалеко от Клодии,
приветствовал ее. Поднеся правую руку к губам, он воскликнул:
- Привет тебе, Клодия, прекраснейшая из всех красавиц Рима! Молодая
женщина ответила на приветствие легким наклонением головы и очень милой
улыбкой, окинув Кассия долгим, пламенным взглядом.
- Вот взгляд, обещающий многое! - сказал, улыбаясь, Лукреций Кассию.
- Твой пыл вполне законен, славный Кассий, - сказал Метробий, - так как я
никогда не видел женщины более красивой, чем она, за исключением
гречанки-куртизанки Эвтибиды!..
- Эвтибиды! - воскликнул, вздрогнув при этом имени, Лукреций. И после
короткого молчания прибавил с легком вздохом:
- Красивая девушка Эвтибида!.. Где она теперь?..
- Ты не поверишь, а между тем это совершенная правда. Она - в лагере
гладиаторов!
- Наоборот, я нахожу это вполне естественным, - возразил Лукреций. - Ей
там самое подходящее место.
- Но знай, что если Эвтибида находится в лагере этих разбойников, то это
только для того, чтобы добиться любви одного из них; она безумно влюблена в
Спартака...
Все трое замолчали на мгновение.
- Но знаешь ли ты, - продолжал Метробий, обращаясь к Лукрецию, - что
красавица Эвтибида неоднократно предлагала мне отправиться в лагерь
гладиаторов?..
- А зачем? - спросил Лукреций в изумлении.
- Чтобы там пьянствовать? - заметил Кассий. - Но, кажется, ты это так
хорошо делаешь в Риме, что...
- Вы вот оба смеетесь... Но я бы отправился туда.
- Куда?
- В лагерь Спартака. Переменив имя и одежду, я бы приобрел его
расположение, разведал бы его планы, намерения, приготовления и тайком
сообщил бы обо всем консулам.
Оба патриция разразились звонким смехом.
Метробий обиделся.
- Вы опять смеетесь? Однако разве не я предупредил консула Луция Лициния
Лукулла два года тому назад о близком восстании гладиаторов? Разве не я
открыл заговор в роще богини Фуррины?
"Хорошо, будем знать!" - подумал Арторикс, бросив искоса зловещий взгляд
на Метробия.
В этот момент толпа достигла храма Сатурна, величественного здания, в
котором за жертвенником бога хранились законы и государственная казна; здесь
толкотня и давка были еще больше, толпа двигалась еще медленнее.
Только через четверть часа измученные толкотней Метробий, Лукреций и
Кассий, а за ними и Арторикс смогли наконец проникнуть в храм. Они увидели
бронзовую статую бога Сатурна, изображенного с садовым ножом в руке,
окруженного земледельческими орудиями, аллегорически изображавшими
пастушеские и "полевые работы. Статуя была полая и наполнена оливковым
маслом в знак изобилия.
- Посмотри, посмотри, - воскликнул Метробий, - на божественного Цезаря,
великого жреца, который только что совершил жертвоприношение в честь бога и
теперь, сняв жреческое одеяние, выходит из храма.
- Как он смотрит на Семпронию! На красавицу и умницу Семпронию!
- Можно было бы еще добавить - на необузданную Семпронию!
- Посмотри, какие искры сверкают в ее черных, страстных глазах!.. Как
сладко она улыбается красавцу Юлию!..
- А как другие матроны и девушки преследуют Цезаря нежными взглядами!
- Посмотри на рыжую Фаусту...
- Дочь бессмертного моего друга Луция Корнелия Суллы Счастливого.
- Что ты был другом и притом бесстыдным другом этого чудовища, мы знаем,
но мы не нуждаемся, чтобы ты повторял это по всякому поводу.
- Что за новый переполох?
И все повернулись к входу в храм, откуда неслись еще более громкие и
оживленные возгласы в честь Сатурна.
Толпа мрачных исхудалых людей несла на руках городского претора.
- А!.. А!., я понял... Это преступники, сидевшие в Мамертинской тюрьме в
ожидании приговора. Согласно обычаю, они теперь помилованы, - сказал
Лукреций.
- И, как установлено обычаем, они пришли сюда повесить цепи, которыми
были скованы их руки, на алтарь божественного Сатурна, - добавил Метробий.
- Посмотри, посмотри, как страшен Катилина! - сказал Кассий, показывая в
сторону жертвенника, где, устремив взор на одну из молодых весталок, стоял
свирепый патриций. - Этот человек жесток даже в любви. Посмотрите, какими
зверскими жадными глазами он ласкает сестру Теренции.
Арторикс увидел патриция, и луч радости сверкнул в его глазах. Он стал
изо всех сил пробиваться сквозь толпу, чтобы подойти к Катилине.
Но одно было хотеть, а другое - сделать: только через полчаса молодой
галл получил возможность стать рядом с Луцием Сергием. Он прошептал ему на
ухо:
- Свет и свобода.
Катилина вздрогнул, стремительно повернулся и, нахмурив лоб и брови,
спросил грозно скомороха:
- Что это значит?
- От Спартака, - сказал тихим голосом Арторикс. - Я пришел из Апулии, к
тебе, Катилина, чтобы переговорить об очень серьезных делах.
Патриций быстро взглянул на молодого галла и сказал:
- Я тебя выслушаю.., выйдем из храма.., потом следуй за мной.., пока не
доберемся до удобного, укромного места.
И с присущим ему презрением к людям, беспечно и грубо прокладывая дорогу
своими мощными локтями, Катилина вышел из храма, неотлучно сопровождаемый
Арториксом.
Пройдя мимо храма Геркулеса к небольшому храму, посвященному богине
целомудрия, Катилина остановился.
Арторикс изложил поручение, возложенное на него Спартаком; с жаром описал
он мощь гладиаторских легионеров, сумел искусно польстить гордости Катилины,
доказал, насколько храбрость этих шестидесяти тысяч рабов, уже испытанных в
стольких сражениях, возросла бы, если бы их вождем стал Луций Сергий
Катилина, как в короткое время удвоилось бы их число, и как, переходя от
победы к победе, он мог бы в течение одного года оказаться с непобедимыми
силами у ворот Рима.
Кровавым огнем зажглись глаза Катилины при этих словах; страшно
сокращались мускулы его свирепого, выразительного лица; по временам он
грозно сжимал могучие кулаки и испускал вздохи, очень похожие на рычание
дикого зверя.
Когда Арторикс закончил свою речь, Катилина отрывисто ответил: оун акув -
Очень соблазнительно твое предложение.., юноша.., но я от тебя не скрою, что
мне, римлянину и патрицию.., внушает непобедимое отвращение мысль стать во
главе войска рабов.., пусть мужественных.., но все же рабов и бунтовщиков.
Во всяком случае.., мысль иметь в своем распоряжении такую могучую армию..,
мне, рожденному для великих дел и не имевшему ни разу возможности получить
управление провинцией, эта мысль...
- Не воспламенит твоего мозга, не помрачит твоего разума до того чтобы
забыть, что ты - римлянин, что ты родился патрицием и что если требуется
свергнуть олигархию, властвующую над нами, то следует раздавить ее руками
свободных и римским оружием, а не с преступной помощью врагов-рабов.
Так сказал патриций лет за тридцать, благородной осанки, с надменным
лицом, который вышел в этот момент из-за угла храма.
- Лентул Сура! - воскликнул пораженный Катилина. - Ты здесь?
- Да. Я пошел за тобой, потому, что этот человек вызвал мое подозрение. Я
предсказывал тебе не раз, что судьба предначертала трем Корнелиям
властвовать в Риме. Корнелий Цинна и Корнелий Сулла уже правили, ты третий,
кого судьба избрала для господства над Римом, и я хочу помешать тебе сегодня
сделать ложный шаг, который вместо того, чтобы приблизить тебя к цели,
отдалит тебя от нее.
- Значит, ты. Лентул, думаешь, что когда-нибудь мне представится другой и
столь же благоприятный случай? Значит, ты думаешь, что нам удастся собрать
для осуществления наших планов войско, подобное войску гладиаторов?
- Я думаю, что, прибегнув к помощи гладиаторов, мы навлечем на себя
ненависть нашего народа и отвращение всей Италии. Ведь мы сражались бы не за
благо римского плебса, не в интересах лишенных наследства, лишенных прав и
должников, но исключительно на пользу варваров, врагов римского имени...
Когда, благодаря вниманию и поддержке наших друзей, эти варвары станут
хозяевами Рима, думаешь ли ты, что они будут связаны какими-либо законами,
какой-либо уздой?.. Думаешь ли ты, что они оставят нам власть? Всякий
гражданин в их глазах будет врагом, и они вовлекут нас в резню и убийства.
По мере того как Лентул говорил, каждое движение Катилины ясно
показывало, что угасает пыл, которым он был охвачен раньше. Когда Сура
кончил свою речь, убийца Гратидиана уныло опустил голову на грудь, прошептав
с глубоким вздохом:
- Твоя логика режет начисто, как хорошо отточенный испанский клинок.
Арторикс намеревался сказать что-то Лентулу, но последний, сделав
повелительный жест, сказал ему:
- А ты вернись к Спартаку и скажи ему, что мы восхищаемся вашим
мужеством, но что мы - римляне прежде всего. Все распри утихают на Тибре,
когда родине угрожает серьезная опасность. Скажи ему, чтобы он
воспользовался благоприятно сложившимися обстоятельствами и повел вас за
Альпы, каждого в свою сторону: дальнейшей война в Италии будет для вас
роковой. Иди, и да сопутствуют тебе боги.
И с этими словами Лентул Сура, взяв под руку погруженного в глубокие думы
Катилину, повел его с собой по направлению к центру города.
Арторикс долго стоял в раздумьи, следя глазами за удалявшимися
патрициями'. Из этого раздумья его вывел Эндимион, который стал прыгать и
лизать ему руки. Мнимый скоморох медленно двинулся по направлению к курии
Гермаленской.
Арторикс был погружен в печальные мысли, вызванные в нем словами Суры и
не заметил, что за ним уже довольно долго следит Метробий. Последний то шел
позади, то забегал вперед и внимательно разглядывал его. Только выйдя на
широкую площадь курии Гермаленской, Арторикс заметил мима, которого сразу
узнал. Он сильно встревожился, опасаясь, что и Метробий узнал в нем
гладиатора Суллы. Поэтому, пораздумав немного, он решил ускорить шаги,
надеясь, быстро пробираясь среди толпы, ускользнуть из глаз Метробия.
Судьба, казалось, благоприятствовала Арториксу, так как по соседству, у
входной двери одного патрицианского дома толпилась многочисленная группа
клиентов со свечами в руках. Это были клиенты сенатора. Они, согласно
обычаю, принесли свечи в подарок своему патрону по случаю празднества
сатурналий.
Смешавшись с толпой клиентов, Арторикс вошел в дом патриция. Привратнику,
который спросил его о цели прихода, он ответил, что явился к хозяину дома с
предложением дать представление клиентам, в благодарность за принесенные ими
дары.
Привратник пропустил его, вместе с клиентами, из передней в атриум.
Арторикс, хорошо знавший, что дома богатых римлян все построены на один
образец, немедленно посмотрел, имеет ли этот дом по ту сторону садика другой
выход. Убедившись, что выход есть, он, среди суматохи, поднятой приходом
клиентов, прошел через атриум, крытую галерею и коридор в садик и,
добравшись до выхода, сказал другому привратнику, что дал здесь
представление в присутствии его господина; что его ожидают в другом месте, и
он просит выпустить его через эту дверь, так как главный вход весь набит
людьми. Привратник поверил. Открыв дверь и попрощавшись с самой любезной
улыбкой, он выпустил его в переулок.
Начинало темнеть, и Арторикс понял, что ему необходимо поскорее выйти из
города через ближайшие ворота. По большой улице, тянувшейся вдоль левого
берега Тибра, он направился к Тройным воротам.
Удаленная от центра города эта улица была почти безлюдна. Тишина,
царившая на ней, нарушалась только журчанием воды в реке, мутной и
полноводной от недавних дождей.
Арторикс прошел уже около трехсот шагов, как вдруг ему показалось, что он
слышит позади себя быстрые шаги. Он остановился на мгновение и прислушался.
Так как шум шагов все приближался, то он, засунув правую руку под куртку,
вытащил кинжал и снова скорым шагом пустился в путь.
Воспользовавшись поворотом, который делала улица, Арторикс спрятался за
ствол одного из дубов, обрамлявших набережную. Он хотел узнать, Метробий ли
это или какой-либо гражданин, спешивший по своим делам. Вскоре он услышал
тяжелое дыхание приближавшегося человека и увидел его лицо... Это был
Метробий.
Не видя больше перед собой Арторикса, Метробий остановился и, оглянувшись
быстро по сторонам, спросил сам себя вслух:
- Куда это он пропал?
- Я здесь, милейший Метробий, - сказал, выходя из своей засады, Арторикс.
Метробий отступил на несколько шагов в сторону, где низкая стена высотою
в половину человеческого роста отделяла улицу от реки, и сказал вкрадчивым
голосом:
- А! Так это действительно ты, мой милый гладиатор... Я тебя узнал...
Поэтому я последовал за тобой... Мы познакомились с тобой на куманской вилле
Суллы... Я хочу, чтобы ты пошел со мной пообедать... Выпьем хорошего
фалернского вина.
- На обед в Мамертинскую тюрьму хотел бы ты повести меня, старый
предатель, - сказал тихим и грозным голосом Арторикс, приближаясь к
комедианту, - чтобы мое тело, распятое на кресте, послужило обедом для
воронов Эсквилинского холма...
- Ничуть не бывало! Что ты выдумал? - ответил дрожащим голосом Метробий,
постепенно отступая в ту сторону, откуда только что пришел. - Пусть Юпитер
поразит меня своей молнией, если я не желал угостить тебя превосходным
фалернским...
- Нет, мутной воды желтого Тибра ты нальешься, подлый пьяница, сегодня
вечером! - прошептал гладиатор, бросившись на старого комедианта.
- Караул!.. На помощь!. - . Друзья!. Он меня убивает!.. - кричал
комедиант, убегая по направлению к Новой улице. Но не успел он окончить
призыв о помощи, как Аргорикс, держа кинжал в зубах, догнал его и схватил
своими сильными руками за горло.
- A, ты пригласил еще друзей , трус.., к обеду, который ты мне
предлагал!. В самом деле.., вот они.., идут...
Аргорикс увидел освещенную факелами толпу рабов и клиентов из дома того
патриция, где он только что укрывался Толпа бежала, привлеченная
пронзительными криками комедианта.
Тогда Арторикс нанес кинжалом несколько ударов в грудь Метробию и сказал
глухим яростным голосом - Им не удастся спасти, тебя и схватить меня, подлый
негодяй! - Он поднял обеими руками полумергвого Метробия, у которого широкой
струей лилась кровь из груди, и швырнул его в реку, воскликнув:
- Это будет первая и последняя вода, которую ты выпьешь, старый
пьяница!..
Вслед за этими словами послышался всплеск и отчаянный крик Метробия,
который исчез в грязных волнах реки.
- Вот мы, Метробий!.. Не бойся!..
- Мы пошлем на распятие подлого гладиатора!
- Он от нас не убежит! - кричали бежавшие рабы и граждане, теперь
находившиеся от Арторикса на расстоянии не более пятидесяти или шестидесяти
шагов.
Гладиатор скинул с плеч плащ и бросил в реку Эндимиона. Затем, вскочив на
стену, сам спрыгнул в воду.
Крик:
- На помощь!!. Умираю... На по... - еще раз раздался Метробия.
Бежавшие на помощь добрались до места, где произошла кровавая драма. Все
стали метаться вдоль стены, крича о помощи комедианту; но никто из них
ничего не делал, чтобы спасти его.
Что касается Арторикса, то он плыл наперерез течению, направляясь к
другому берегу.
Пока собравшиеся посылали ему проклятия и оплакивали судьбу Метробия,
гладиатор благополучно достиг другого берега, быстрым шагом направился к
Яникульскому холму и скоро скрылся во мраке, все более сгущавшемся над
Вечным городом.
Глава 18
КОНСУЛЫ НА ВОЙНЕ
КАМЕРИНСКОЕ СРАЖЕНИЕ
СМЕРТЬ ЭНОМАЯ
После того, как всякая надежда иметь своим вождем Луция Сергия Катилину
исчезла, гладиаторы приняли предложение Спартака: ближайшей весной двинуться
к Альпам, после перехода через Альпы войско восставших распустить, каждому
вернуться в свою страну и стараться там поднять население против римлян.
Спартак, обладавший здравым умом и прозорливостью, делавшей его одним из
величайших полководцев своего времени, был уверен, что более продолжительная
война с Римом в Италии не может окончиться иначе, как победой квиритов
Поэтому в конце февраля 682 года он двинулся из Апулии с двенадцатью
легионами по пяти тысяч человек в каждом, с пятью тысячами с лишним велитов
и восемью тысячами кавалеристов, - в общем, свыше чем с семьюдесятью
тысячами солдат, великолепно обученных и прекрасно вооруженных, по
направлению к Самниуму, держась ближе к морю.
После десятидневного похода, дойдя до области пелигнов, фракиец узнал,
что консул Лентул Клодиан собирает в Умбрии армию, приблизительно в тридцать
тысяч человек, чтобы загородить ему дорогу к Падусу, в то время, как с тыла
готов двинуться из Лациума другой консул - Геллий Публикола, чтобы отрезать
ему путь к спасению и возвращению в Апулию. Встревоженный Сенат, понимая уже
всю опасность войны с гладиаторами, послал против Спартака, как в труднейший
поход, обоих консулов и предоставил в их распоряжение две огромные армии,
дав им поручение раз навсегда покончить с гладиатором.
Оба консула собрали свои войска через несколько дней после вступления в
свои обязанности: один построил свою армию в Лациуме, другой - в Умбрии.
Очевидно, опыт этой войны - поражения, понесенные претором Варинием,
квестором Коссинием и самим Орестом, ничему не научили ни Лентула, ни
Геллия; консулы не подумали о совместном выступлении против Спартака, - то
ли из взаимного соперничества, то ли из не правильных тактических
соображений.
Спартак, узнав, каковы были намерения его противников, ускорил свое
передвижение через Самниум, решив сперва атаковать Геллия, которого он
надеялся встретить на дороге между Корфиниумом и Амитернумом.
Придя сюда, он через рабов окрестных городов, не решавшихся убежать в
лагерь гладиаторов, но оказывавших фракийцу огромное содействие шпионажем,
узнал, что Геллий все еще находится в Анагнии в ожидании своей кавалерии и
что он не двинется оттуда ранее чем через пятнадцать дней.
Тогда вождь гладиаторов решил идти вперед, надеясь встретить Лентула,
двигавшегося из Умбрии, вступить с ним в бой и разбить его, потом он мог бы
вернуться немного назад, разгромить Геллия и двинуться к Падусу или же
направиться прямо к Альпам, не обращая внимания на Геллия.
Дойдя до Аскудума, он получил известие от своих многочисленных
разведчиков, что Лентул выступил из Перузии, направляясь к Камеринуму, чтобы
напасть на него. Тогда Спартак решил здесь остановиться и подождать консула,
который должен был подойти через четыре-пять дней. Он приказал расположиться
лагерем на сильной позиции и значительно укрепить ее. Когда лагерь был
раскинут, Спартак выехал во главе тысячи всадников для обследования
окрестностей. Он ехал один впереди своего отряда, весь погруженный в
глубокие размышления, делавшие его лицо угрюмым и суровым.
О чем он думал?
С некоторых пор Эномай сильно переменился и несколько раз показал, что не
питает уже прежнего уважения и любви к Спартаку. На военном совете
начальников в лагере под Гнатией, после отказа Катилины стать во главе
гладиаторов, один только Эномай был против решения уйти за Альпы и каждому
вернуться в свою страну. Высказывая свое несогласие с предложением Спартака,
он употребил резкие и грубые слова по адресу последнего и произнес какие-то
загадочные фразы о необъяснимой тирании, о заносчивом злоупотреблении
властью, которое дольше невозможно терпеть, о равноправии, ради которого
гладиаторы взялись за оружие и которое теряло смысл при диктатуре некоего
лица; пришло-де время перестать подчиняться ему, как мальчики подчиняются
учителю.
Сперва Спартак вскочил в страшном гневе при этой дикой вспышке германца,
но потом сдержался и ответил ласковыми, дружескими словами, чтобы успокоить
этого столь дорогого ему человека. Но Эномай, увидев, что Крикс, Граник и
остальные начальники - все присоединяются к предложению Спартака, в
бешенстве вышел из палатки, не желая больше присутствовать на совещании
своих братьев по оружию.
Поэтому фракийца уже много дней сильно заботило поведение Эномая. Когда
они случайно сталкивались, Эномай смущался, отмалчивался и уклонялся от
объяснений Эномай, ставший дерзким и злым под внушением Эвтибиды,
чувствовал, что гнев его угасает, когда он встречался лицом к лицу с
Спартаком, таким добрым, сердечным и бесконечно простым в своем величии;
честная душа германца восставала против наущений гречанки, когда он
находился в присутствии великого вождя.
Сколько Спартак ни пытался, ему не удалось открыть причину, - вызвавшую
такую внезапную перемену в Эномае. И так как Эвтибида держала в самой
глубокой тайне свою преступную связь с начальником германцев, то Спартак, по
своей честности и благородству, даже не мог и подумать об интригах, в
которые куртизанка искусно запутала Эномая. Он и не подозревал, что в
странном, непонятном поведении его друга могла играть какую-нибудь роль
Эвтибида; о ней он почти забыл, потому что она избегала встреч с ним.
Вернувшись из поездки по окрестностям Аскулума, Спартак в мрачном
раздумьи удалился в свою палатку и приказал одному из контуберналиев
попросить Эномая зайти к нему.
Конгуберналий вышел из претория для исполнения полученного приказания; но
едва Спартак, в ожидании возвращения своего посланца, сел на скамейку, как
гот уже вернулся - Я шел за Эномаем, - сказал он, - и как раз встретил его
на пути к тебе... Вот он идет.
С этими словами контуберналий, отступив в сторону, дал дорогу Эномаю,
который, насупившись, остановился перед Спартаком и сказал:
- Привет, верховный вождь гладиаторов! Мне нужно с тобой поговорить и...
- И мне с тобой, - прервал его Спартак, встав с места и сделав знак
контуберналию выйти.
Когда тот вышел, он ласково обратился к Эномаю:
- Добро пожаловать, брат мой Эномай, говори, что ты хотел мне сказать?
- Я хотел... - начал угрожающим тоном, но тем не менее опуская глаза,
германец, - мне.., надоело, и я устал.., служить забавой.., для твоих
капризов... Рабство, так рабство! Я предпочитаю рабство у римлян... Я хочу
сражаться и не хочу служить никому.
- Клянусь молниями Юпитера! - воскликнул Спартак, сложив руки с видом
глубокой горечи и подняв глаза к небу. - Да ты совсем с ума сошел, Эномай,
и...
- Клянусь шелковыми косами Фреи! - перебил германец, подняв голову и
устремив на лицо Спартака горящий взгляд своих маленьких глаз. - Я в полном
рассудке.
- Да помогут тебе боги! Про какие мои капризы ты говоришь, и когда я
пытался сделать своей игрушкой тебя или кого другого из наших товарищей по
несчастью и по оружию?
- Я не говорю этого.., и я не знаю, ты ли... - ответил Эномай, снова
опустив глаза с явным смущением:
- Да, не знаю, ты ли.., но я знаю, что в конце концов и я человек...
- Честный и мужественный, каким ты был в прошлом и каким можешь быть в
будущем! - сказал Спартак, впиваясь сверкающим, испытующим взором в глаза
Эномая. - Но какая тут связь с тем, что ты мне сказал? Когда это я пробовал
поставить под сомнение твой авторитет в нашем лагере?.. Что заставило тебя
заподозрить это? Откуда исходит это необъяснимое, непонятное отношение ко
мне?.. Чем я тебя оскорбил?.. В чем я провинился - перед тобой ли лично или
перед нашим общим делом, которое я взялся осуществить и которому целиком
отдал свою жизнь?
- Оскорблен.., обижен.., чтобы сказать точно.., поистине, нет.., ты меня
не оскорбил... Ты ни в чем не виноват перед нашим делом... Напротив,
способный вождь.., ты это доказал... Ты превратил толпы сбежавшихся к тебе
гладиаторов в дисциплинированное и грозное войско.., и.., и.., в конце
концов.., мне не в чем обвинять тебя...
Так ответил Эномай, речь которого, сперва угрюмая и дерзкая, стала
постепенно тихой и покорной и закончилась в дружелюбном тоне.
- Но почему же ты так переменился? Почему ты сердишься на меня? Разве я,
будучи избран против своего желания верховным вождем, не держался всегда со
всеми моими товарищами и в особенности с тобой как брат, как искренний друг
и как соратник?
- Нет, Спартак.., не говори мне так.., не смотри так на меня, - ответил
ворчливым, но растроганным голосом Эномай. - Я не гов
...Закладка в соц.сетях
