Жанр: История
Спартак
...ал мужество и стойкость в минуты самой тяжелой
опасности, неужели ты, одна мысль о ком вдохновляет меня на благородные
замыслы и великие дела, неужели ты, Валерия, хочешь сделать меня бесчестным,
низким, проклинаемым современниками и потомками?
- Нет.. Я не хочу тебя видеть бесчестным... Великим, славным я желаю
видеть твое имя, - возразила она едва слышным голосом. - Но я.., бедная
женщина.., пожалей меня.., поезжай завтра.., не сегодня.., не сейчас.., не
так быстро...
Она склонила бледное и покрытое слезами лицо на плечо Спартака и с
грустной и нежной улыбкой прошептала:
- Не отнимай у меня этой подушки.., мне так хорошо.., так здесь удобно...
И она закрыла глаза, как бы для того, чтобы упиться своим наслаждением;
ее лицо, на котором еще блуждала улыбка, более походило на лицо только что
умершей, чем на лицо живой женщины.
Спартак наклонился и смотрел на нее, преисполненный состраданием,
нежностью и любовью; его голубые сверкающие глаза, смотревшие с презрением
на опасность и смерть, наполнились крупными слезами, хлынувшими на лицо и на
латы.
А Валерия в это время, не открывая глаз, стала шептать слабым, слабым
голосом:
- Смотри на меня.., смотри на меня, Спартак., таким любовным взором... Я
его вижу, не раскрывая глаз.., я тебя вижу... Какой ясный лоб.., какой ясный
лоб... Твои глаза так сверкают, и в то же время они так нежны! О, Спартак,
как ты прекрасен!
И так прошло еще несколько минут.
Но едва Спартак сделал легкое движение, чтобы поднять Валерию и уложить
ее на диван, как она, все еще не открывая глаз, сказала, порывисто сжимая
руками шею гладиатора:
- Нет.., нет.., не двигайся!..
- Я должен ехать.., моя Валерия!.. - прошептал ей на ухо дрожащим от
волнения голосом несчастный рудиарий.
- Нет!.. Не уезжай!.. - возразила она с испугом. Спартак ничего не
сказал, но, схватив руками голову Валерии, стал покрывать жаркими поцелуями
ее лоб, в то время как она по-детски нежно говорила:
- Не правда ли, ты не уедешь этой ночью?.. Ты поедешь завтра... Ночью..,
знаешь, в глухой дороге.., в темноте.., среди печального безмолвия..,
нехорошо ехать... Подумать только.., меня дрожь берет... Я боюсь!
Несчастная женщина в самом деле задрожала всем телом и еще крепче
прижалась к своему возлюбленному.
- Завтра.., на заре.., когда солнце встанет, оживит своими лучами
природу.., среди благоухания полей.., среди веселого щебетания сотен
пташек.., после того как ты обнимешь меня.., после того как ты еще раз
покроешь поцелуями лобик Постумии.., после того как я тебе повешу на шею под
тунику эту цепочку с медальоном...
И она показала золотой медальон, украшенный драгоценными камням", который
на изящной золотой цепочке висел на ее белоснежной шее.
- Ты знаешь, Спартак, что внутри этого медальона скрыт драгоценный
талисман, который спасет тебя от всякой опасности?.. Угадай.., угадай.., что
это за талисман?..
И так как гладиатор не отвечал и только любящим и затуманенным слезами
взором, улыбаясь, смотрел на прекрасную женщину, то она воскликнула с
оттенком мягкого упрека в голосе:
- Как!.. Неблагодарный... Ты не понимаешь, о чем я говорю? И тотчас же
прибавила, снимая с шеи цепочку и открывая медальон:
- Локон черных волос матери и белокурый локон дочери! И она показала
рудиарию две пряди волос, спрятанные внутри медальона.
Спартак схватил его и, поднеся к губам, покрыл жаркими поцелуями. А
Валерия, отняв медальон у Спартака и тоже поцеловав его, закрыла и накинула
цепочку на шею Спартака:
- Носи его под латами, под туникой, прямо на груди. Спартак почувствовал,
что сердце у него разрывается, и, не зная, что еще сказать, прижался к груди
Валерии. Крупные слезы катились по его лицу.
Внезапно звон оружия и крики раздались на площадке перед домом и
отдаленный шум достиг даже комнаты, в которой находились Спартак и. Валерия.
Они напрягли слух, задерживая дыхание.
- Мы не откроем дверей таким разбойникам, как вы! - кричал на, скверном
латинском языке сильный голос.
- А мы вас подожжем! - гремели снаружи сердитые голоса.
- Клянусь Кастором и Поллуксом, - возразил первый голос, - мы вас
закидаем стрелами!
- Что?.. Что случилось? - спросила встревоженным голосом Валерия,
поднимая полные страха глаза на лицо Спартака.
- Вероятно, открыто мое присутствие здесь, - отвечал фракиец, стараясь
вырваться из рук Валерии, которая при первых же угрожающих словах,
произнесенных снаружи, еще крепче обняла Спартака.
- Не выходи.., не двигайся.., из жалости ко мне!.. - воскликнула
придушенным голосом женщина, на мертвенно бледном искаженном лице-которой
отражались тревога и страх.
- Не хочешь же ты, чтоб" я живым попал в руки моих врагов? - сказал тихо,
но твердо вождь гладиаторов. - Не хочешь же ты видеть меня распятым на
кресте?..
- Ах, нет!., нет!.. Клянусь всеми богами ада!.. - в страхе закричала
Валерия, выпустив Спартака и отступая назад.
И, энергичным движением своей белой руки вытащив из ножен тяжелый
испанский меч Спартака, она подала его гладиатору и сказала сдавленным
голосом, которому старалась придать твердость и решительность:
- Спасайся, если сможешь, а если должен умереть, то умри лицом к врагу и
с мечом в руке.
- Благодарю!.. Благодарю, моя божественная Валерия! - воскликнул Спартак,
схватил меч и сделал шаг, чтобы уйти.
- Спартак, прощай! - сказала дрожащим голосом бедная женщина, - снова
обнимая Спартака.
- Прощай, - ответил тот, сжимая ее в объятиях, Но вдруг губы Валерии,
прильнувшие к губам Спартака, стали холодными, и рудиарий почувствовал, что
ее тело безжизненно повисло на его руках: голова Валерии бессильно упала на
его плечо.
- Валерия! Валерия!.. Валерия моя!.. - воскликнул прерывающимся голосом,
в невыразимой тревоге фракиец, и лицо его стало смертельно бледным.
- Что с тобой?.. Юнона, помоги нам!.. Валерия, моя обожаемая Валерия!..
Мужайся!.. Молю тебя...
Бросив на пол меч и подняв сильными руками свою возлюбленную, Спартак
положил ее на диван. Опустившись на колени возле нее, он стал ее ласкать,
звать и согревать своим дыханием и поцелуями.
И так как Валерия лежала без движения, не отзываясь на его ласки и
походила более на мертвую, чем на бесчувственную, то страшная мысль пронзила
мозг Спартака. Он дрожал всем телом, вглядываясь в мертвенные уста, ловя в
них признаки дыхания; положив руку под левую грудь Валерии, он ощутил едва
заметное, медленное биение сердца. Спартак подбежал к маленькой двери,
которая вела в другие покои Валерии, поднял портьеру, открыл дверь и позвал
несколько раз:
- Софрония!.. Софрония!.. На помощь.. Софрония!. В эту минуту он услышал
стук в дверь, через которую раньше хотел уйти, повернулся к этой двери и
прислушался: шум и крики, бушевавшие недавно, прекратились Через мгновение
снова послышался стук, и мужской голос произнес:
- Милостивая Валерия!., госпожа моя!..
С быстротой молнии Спартак поднял меч и, приоткрыв немного дверь,
спросил:
- Чего тебе?
- Пятьдесят конных солдат.., сюда.., явились, - сказал, дрожа и заикаясь,
старый домоуправитель (это был именно он), смотря выпученными глазами на
Спартака, - и говорят.., и кричат.., что они желают, чтобы им вернули..,
их.., начальника.., и уверяют, что ты... Спартак.
- Ступай и скажи им, что через минуту я выйду. И Спартак закрыл дверь
перед носом старика-домоуправителя, оставшегося на месте в позе человека,
превращенного в статую.
В тот момент, как Спартак возвратился к дивану, на котором без движения
лежала Валерия, через другую дверь вошла служанка.
- Поди, - сказал ей Спартак, - возьми эссенции и духи и приходи с
какой-нибудь другой рабыней позаботиться о твоей госпоже Она в обмороке.
- О моя добрая.., моя бедная госпожа! - воскликнула рабыня.
- Ну, скорее!.. К делу... Не болтай!.. - закричал Спартак повелительным
тоном.
Софрония вышла и очень скоро вернулась с двумя другими рабынями и с
пахучими эссенциями на спирту. Они нежно стали хлопотать около Валерии,
лежавшей без сознания. Через несколько минут бледное лицо матроны окрасилось
легким румянцем, и дыхание ее стало более ровным и глубоким.
Спартак, стоявший неподвижно и пристально смотревший на свою
возлюбленную, испустил вздох удовлетворения и поднял глаза к небу, как бы
благодаря богов; затем, отстранив рабынь, преклонил одно колено и поцеловал
белоснежную руку Валерии, бессильно свисавшую с края дивана, запечатлел
долгий поцелуй на ее лбу и быстро вышел из комнаты.
В одно мгновение он дошел до площадки, перед которой стояли пятьдесят
спешившихся кавалеристов; лошадей они держали за повода.
- Ну?.. - спросил он строгим голосом. - Зачем вы здесь? Чего вы хотите?
- По приказу Мамилия, - ответил декурион, командовавший этим отрядом, -
мы следовали за тобою издали и боялись...
- Садись! - скомандовал Спартак.
И в один миг пятьдесят кавалеристов, схватившись за гривы, вскочили на
спины коней, покрытых простыми темно-синими чепраками.
Несколько рабов, оставшихся на вилле вследствие своей старости, а страхе
толпились, с факелами в руках, v входа в дом.
- - Коня! - приказал им Спартак.
Трое или четверо из этих стариков поспешно побежали в соседние конюшни,
вывели оттуда вороного и подвели Спартаку. Он вскочил на него и,
приблизившись к старику-домоуправителю, спросил его:
- Как имена твоих сыновей?
- О знаменитый Спартак! - ответил плаксиво старик. - Не поставь в вину им
мои необдуманные слова, сказанные вчера утром...
- Низкий раб! - закричал в негодовании фракиец. - Неужели ты меня
считаешь таким же подлым трусом, как ты сам? Если я спрашиваю "мена
доблестных юношей, отцом которых ты недостоин быть, то лишь затем, чтобы
позаботиться о них.
- Прости меня.., славный Спартак... Аквилий и Ацилий их имена.., сыновья
Либедия . Возьми их под свое покровительство, великий вождь, и да будут тебе
благоприятствовать боги и Юпитер...
- В ад низких льстецов! - закричал Спартак. И, пришпорив своего коня,
воскликнул, обращаясь к своим кавалеристам.
- В галоп!
Отряд, следуя за Спартаком, пустился галопом по аллее и быстро выехал за
ограду виллы.
Старые слуги семейства, Мессалы стояли некоторое время на площади,
безмолвные и изумленные и только тогда начали приходить в себя от страха,
когда услыхали, что топот лошадей совсем затих.
Велико было горе Валерии, когда она, придя, благодаря стараниям ее
рабынь, в себя, узнала, что Спартак уехал.
А Спартак в это время беспрерывно пришпоривал своего коня, точно конь мог
унести его от мучительных забот и избавить от тревог.
Быстрота, с которой он, сам не замечая этого, пустил своего скакуна, была
так стремительна, что хотя кавалеристы гнали своих лошадей во всю мочь, он
опередил их на два выстрела из самострела.
Он думал о Валерии, о том, как она очнется, о горе, которое ее охватит, и
о ее слезах. Судорожным, невольным движением он вонзил шпоры в живот коня,
который, с дымящимися ноздрями, с тяжело дышащей грудью, с гривой,
развевающейся по ветру, продолжал пожирать пространство.
Несчастный старался изгнать образ Валерии из своих мыслей. Но тогда он
вспоминал о Постумии, об этой очаровательной девочке, резней, милой,
понятливой, белокурой, розовой, счастливой, которая во всем, кроме черных
как у матери глаз, была точным его портретом. Какая она красавица!.. Как
мила!.. Как ласкова!.. Ему казалось, что она радостно протягивает к нему
свои пухлые рученки, и его терзала мысль, что он, вероятно, больше ее не
увидит. Он продолжал бессознательно, невольно терзать шпорами окровавленные
бока своего бедного коня.
Так продолжалось бы и дальше, и кто знает, где остановились бы конь и
седок, если бы, к счастью для обоих, новые мысли не мелькнули неожиданно в
голове Спартака.
А вдруг Валерия не очнулась? А вдруг, узнав о его внезапном отъезде, она
снова упала в более тяжелый обморок?.. А вдруг она в этот момент была уже
серьезно больна?.. А вдруг - это было невозможно, не могло, не должно было
быть! - но если к величайшему его несчастью любимая женщина...
При этой мысли, жестоко стиснув коленями бока лошади, он сильно дернул за
повод и сразу остановил благородное животное.
Скоро к нему подъехали его товарищи и остановились возле него.
- Мне необходимо вернуться на виллу Мессалы, - сказал он мрачным голосом,
- а вы поезжайте в Лабик.
- Нет!..
- Никогда! - ответили сразу почти все кавалеристы.
- А почему?... Кто мне помешает?..
- Мы! - сказало несколько голосов.
- Наша любовь к тебе! - проговорил еще один.
- Твоя честь! - заметил третий.
- Твои клятвы, - закричало четыре-пять голосов.
- Наше дело, которое погибнет без тебя!
- Долг!.. Долг!..
И здесь раздался общий ропот, смешанный шум голосов и единодушные
просьбы.
- Но вы не понимаете, клянусь всемогуществом Юпитера, что там находится
женщина, которую я обожаю и которая, может быть, умирает от горя.., и что я
не могу...
- Если к несчастью - да избавят от этого боги! - она умерла, тебе не
спасти ее, только себя погубишь; если же то, чего ты боишься, не произошло,
то, чтобы вы оба успокоились, направь к ней посланца, - сказал с выражением
уважения и любви в голосе декурион.
- Значит, я должен бежать от опасностей и подвергнуть им другого, вместо
себя?.. Клянусь всеми богами Олимпа, никогда обо мне не посмеют сказать
такой гнусности!
- Я без всякого риска вернусь на виллу Мессалы. - сказал громко и
решительно один из кавалеристов.
- А как ты это сделаешь?.. Кто ты?..
- Я - твой верный почитатель, человек, готовый отдать за тебя свою жизнь,
- ответил всадник, направляя своего коня через ряды товарищей, чтобы
подъехать к Спартаку.
- И ничем не рискую, - продолжал он, приблизившись к вождю, - так как я
латинянин и хорошо знаю местность и язык страны. В первом же крестьянском
доме, который мне попадется, я обменяюсь одеждой с одним из крестьян и пойду
на виллу Валерии Мессалы. Я вернусь к тебе много раньше, чем ты прибудешь в
Нэлу, и доставлю точные вести от нее.
- Но ты.., я не ошибаюсь, - сказал Спартак, - ты Рутилий,
свободнорожденный.
- Верно, - ответил тот, - я - Рутилий, и очень рад и горжусь, Спартак,
что среди десяти тысяч гладиаторов ты меня узнаешь. Ты меня не забыл.
Рутилий был храбрый и осторожный юноша, и на него можно было положиться.
Поэтому, уступив, в конце концов, просьбам своих солдат, Спартак согласился
на предложение латинянина. Снова пустившись в путь во главе отряда, он очень
быстро добрался до одной маленькой дачки, где написал на дощечке страстное
письмо Валерии на греческом языке и отдал его юноше, который обещал лично
передать письмо в руки Валерии.
С душой менее тревожной и с несколько успокоенным умом, Спартак в
сопровождении отряда гладиаторов направился в Лабик.
На заре он достиг места, где Мамилий со своими двумястами пятидесятые
кавалеристами в тревоге ждал его. Он доложил вождю, что их прибытие в Лабик
навело на окрестных жителей сильный страх; поэтому будет разумным не ожидать
здесь до вечера, а немедленно двинуться по направлению к Аквинуму.
Спартак согласился с благоразумным мнением Мамилия и, не теряя времени,
выступил из маленького лагеря при Лабике. Проскакав весь день и следующую
ночь, он на рассвете прибыл на совершенно измученных лошадях в Алатри, где
приказал своей кавалерии сделать привал, разрешив ей отдых на весь этот
день. А в следующую ночь он быстрым маршем направился в Ферентинум, куда
прибыл спустя два часа после восхода солнца. Здесь он узнал от нескольких
дезертиров из римского легиона, которые ушли к гладиаторам из Норбы, где
стоял лагерем Вариний, что жители Лабика поспешили к Варинию сообщить ему о
присутствии отряда конных гладиаторов возле Тускулума. Претор вследствие
этого разделил свою кавалерию на две части по пятьсот человек в каждой; одну
направил в погоню за врагами, добравшимися до Тускулума, другую - в
Ферентинум, чтобы отнять у гладиаторов возможность вернуться в аквинский
лагерь в закрыть всякий путь к спасению.
Поэтому Спартак немедленно покинул Ферентинум и не дал отдыха своим
товарищам, пока не достиг Фрегелл; отсюда в полночь он двинулся по
направлению к Аквинуму, куда и прибыл на рассвете.
Вечером сюда же прискакал Рутилий, доставив фракийцу успокоительные
известия о здоровьи Валерии, которая на письмо Спартака ответила очень
страстным, хотя и полным упреков письмом.
Валерия писала своему возлюбленному, что с этого дня через старика
домоуправителя Либедия она время от времени будет посылать известия о себе в
лагерь, и очень просила его, чтобы он тем же способом давал весть о своем
житье-бытье. Либедий, всегда готовый исполнить всякое желание своей госпожи,
с великой радостью согласился по временам ездить в лагерь гладиаторов, где
он будет иметь возможность повидаться со своими сыновьями.
На следующий день, посоветовавшись с Эномаем, Борториксом и остальными
командирами легионов, Спартак приказал снять лагерь при Аквияуме и во главе
своих двадцати тысяч гладиаторов направился в Нолу.
Двадцать пять тысяч гладиаторов, стоявшие лагерем в Ноле, приняли своих
братьев, вернувшихся из Аквинума и покрытых славой побед, с бурными
изъявлениями радости.
В течение трех дней продолжались песни и веселье в лагере при Ноле. Совет
верховного штаба Союза угнетенных постановил перевести армию гладиаторов на
зимние квартиры, так как все понимали, что ввиду быстрого приближения
сурового периода дождей и снега, Вариния можно было не опасаться. Все
понимали также и то, что было бы безумием думать о нападении на Рим, против
которого, как он ни был ослаблен после поражения при Канна", ничего не мог
поделать даже Ганнибал. А ведь Ганнибал был величайшим полководцем, какого
знали в то время, и Спартак ставил его много выше Кира и Александра
Македонского.
Поэтому, оставив прежний лагерь, гладиаторы построили новый, более
обширный, сильно укрепленный широким и глубоким рвом и грозным частоколом.
Как только гладиаторы устроились в новом лагере, Спартак, давно уже
мечтавший о новой организации своих легионов, задумал составить их по
национальностям, к которым принадлежали восставшие. Это новое построение,
представлявшее некоторые неудобства в том смысле, что могло вызвать споры и
ревность между отдельными легионами, давало, однако, величайшее преимущество
более прочной спайки между бойцами каждого легиона; помимо этого вождь
гладиаторов преследовал еще другую, весьма важную цель - разделив войско на
несколько корпусов по национальностям, он хотел подчинить каждый из них
начальнику соответствующей национальности, чтобы солдаты питали больше
доверия к вождям.
Поэтому в несколько дней Спартак из своих пятидесяти тысяч человек - до
этой цифры дошло уже число восставших - мог сформировать десять легионов по
пять тысяч в каждом и разделить все войско таким образом; два первых
легиона, состоявшие из германцев, под командой Вильмира и Мероведа,
образовали первый корпус под начальством Эномая; третий и четвертый, пятый и
шестой легионы, набранные все из галлов, под командой Арторикса, Борторикса,
Арвиния и Брезовира, образовали второй корпус с Криксом во главе; седьмой
легион, составленный из греков, имел командиром очень храброго эпирота
Фессалония; восьмой, в который были зачислены гладиаторы и пастухи из
Самниума, был поставлен под команду Рутилия; в девятом и десятом были
объединены фракийцы, и Спартак отдал эти два последних легиона под
начальство двух уроженцев этой страны, которые соединяли в себе, наряду с
силой рук и твердостью духа, греческую культуру и большой ум. Один из них,
командир девятого легиона, назывался Мессембрий; это был человек беззаветно
преданный Спартаку, точный и ревностный исполнитель своего дела; другой,
очень молодой, по имени Артак, настолько презирал опасность, что фракийцы
признавали его наиболее отважным среди всех гладиаторов их национальности
после Спартака. Последние четыре легиона составляли третий корпус,
командиром которого был Граник, уроженец Иллирии, тридцати пяти лет Отроду;
красивый, очень высокого роста, ловкий, серьезный, молчаливый, он был самым
смелым и грозным из десяти тысяч гладиаторов равеннских школ.
Кавалерию, насчитывавшую до трех тысяч человек, Спартак разделил на шесть
эскадронов и начальником над ней назначил Мамилия.
Верховным вождем снова был провозглашен, под бурные возгласы пятидесяти
трех тысяч бойцов, самый храбрый и опытнейший - Спартак.
Через несколько дней фракиец пожелал сделать смотр войску, и когда он
появился на равнине, где стояли три корпуса, построенные в три линии, одетый
в свои скромные доспехи, верхом на своем коне, не имевшем на себе ни
украшений, ни богатой уздечки, ни драгоценного чепрака, - единодушный крик,
мощный как удар грома, вырвался одновременно из груди пятидесяти трех тысяч
гладиаторов:
- Слава Спартаку!.
В течение трех часов Спартак обходил фронт всех своих легионов, расточая
слова похвалы и одобрения, и призывая воинов соблюдать строжайшую
дисциплину, ибо она является главным условием победы.
По окончании смотра вождь гладиаторов вскочил на своего коня и, вынув из
ножен меч, дал знак к сигналу "стройся". Затем скомандовал несколько
движений, выполненных легионами с безукоризненной точностью; потом три
корпуса последовательно ринулись в атаку, сперва выступая шагом, затем
бегом, оглашая воздух страшным "барра".
Когда закончилась атака третьей линии, легионы выстроились, в
превосходном порядке прошли маршем перед своим вождем и вернулись один за
другим в лагерь.
Спартак удалился туда последним в сопровождении Эномая, Крикса. Граника и
всех начальников легионов.
При постройке нового лагеря гладиаторы воздвигли для Спартака, без его
ведома, достойную полководца палатку. Там в этот день был устроен скромный
обед для десяти начальников легионов, трех заместителей Спартака и
начальника кавалерии. Пирушка была приготовлена умеренная и скромная, чтобы
не доставить неприятности Спартаку, который был врагом всяких кутежей и
дебоша и с самого детства был умерен в пище, крайне выдержан в питье и по
своему характеру и привычкам питал отвращение к бражничеству и разгулу.
Поэтому на сей раз угощение было умеренным, вопреки желаниям и аппетитам
большинства сотрапезников, так как Эномай, Борторикс, Вильмир, Брезовир,
Рутилий и другие были бы непрочь кутнуть как следует.
Тем не менее на пирушке царило самое сердечное веселье и самая живая и
искренняя дружба... В конце обеда Рутилий, подняв руку с чашей, полной
пенящегося вина, звучным голосом воскликнул:
- За свободу рабов, за победу угнетенных! За здоровье победоносного и
непобедимого Спартака! - И осушил чашу под рукоплескания и одобрительные
возгласы всех товарищей, последовавших его примеру.
Только Спартак едва омочил губы в своем кубке.
Когда несколько затих шум рукоплесканий, Спартак в свою очередь поднял
чашу и твердым голосом сказал:
- За Юпитера всеблагого, величайшего освободителя! За чистую непорочную
богиню Свободу, чтобы она на нас обратила свои божественные взоры и светила
нам и ходатайствовала за нас перед всеми богами, обитающими на Олимпе!
Все подхватили и выпили, хотя галлы и германцы не верили ни в Юпитера, ни
в других богов, греческих и римских. Поэтому Эномай тоже чокнулся, призывая
на помощь Одина, а Крикс - взывая о благосклонности Геза к войску
гладиаторов и их предприятию. Наконец эпирот Фессалоний, бывший
последователем Эпикура и не веривший в богов, взяв в свою очередь слово,
сказал:
- Я уважаю вашу веру.., и я вам завидую.., но не разделяю ее с вами..,
так как боги - это призраки, созданные страхом народов, о чем я узнал из
учения несравненного Эпикура. Всякий раз, как нас постигает большое
несчастье, выгодно верить в сверхъестественную силу, выгодно прибегать к
этой вере и черпать в ней силу духа и утешение!.. Но когда вы убеждены, что
природа творит и разрушает сама по себе, и что, творя, она пользуется всеми
своими силами, не всегда нам известными, но все-таки всегда силами
материальными, то как можно верить в так называемых богов?.. Поэтому
позвольте мне, друзья, воздать хвалу нашему делу согласно моим мыслям и
убеждениям.
И после наступившего на миг молчания, он продолжал:
- За единение душ, за смелость сердец, за крепость мечей в лагере
гладиаторов!
Все присоединились к тосту эпикурейца, выпили с ним и, снова усевшись,
возобновили веселую и оживленную беседу.
Изящно одетая в пеплум из голубой льняной материи с мелкими серебряными
полосками, Мирца, распоряжавшаяся приготовлением обеда, но не принявшая в
нем участия, стояла в стороне, смотря на Спартака ласковыми, полными любви
глазами. Ее бледное и обычно грустное лицо, на котором в течение последних
дней чаще можно было заметить слезы, чем улыбку, в эту минуту светилось
радостью, спокойным счастьем, столь тихим, что легко было понять, как
кратковременна была эта радость и как плохо это видимое и поверхностное
веселье скрывало тайную боль ее страдающего сердца.
На нее влюбленными глазами смотрел Арторикс; она украдкой и словно против
воли поглядывала по временам на муж
...Закладка в соц.сетях
