Жанр: История
Спартак
...кола окружена... Что нам делать?
- Подожди!
И Спартак, напрягая слух, чтобы уловить малейший отдаленный голос или
шум, внимательно следил за движением факела, который все удалялся и скоро
совсем исчез из виду.
Тогда Спартак сказал Эномаю:
- Стой и молчи.
С величайшей осторожностью он двинулся к тому месту, где раньше прошли
римские легионеры. Сделав шесть или семь шагов, фракиец прислушался, он
уловил тихий шепот и поднес правую руку к глазам. Обостряя таким образом
зрение и напрягая все свои силы, он спустя мгновение мог различить темную
массу, двигавшуюся в конце улицы. Он осторожно вернулся на прежнее место и,
взяв Эномая за руку, спустился по этой уличке. Затем он повернул налево и,
сделав десять шагов по, этой повой тропинке, остановился и, торопливо,
вполголоса, сказал своему товарищу:
- Они только что начали окружение школы, они еще не закончили его; теперь
они размещают отряды солдат на каждом перекрестке улицы; мы лучше знаем эти
запутанные тропинки и достигнем минут на десять раньше их той стены, которая
окружает школу со стороны города. В этом месте стена старая, не выше
двадцати восьми футов, там мы и проберемся в школу.
Таким образом, этот необыкновенный человек, с удивительным спокойствием и
мужеством, отчаянно боролся против враждебной судьбы.
Действительно все произошло так, как он предвидел, и скоро Спартак с
Эномаем, быстро скользя по темным запутанным дорожкам, достигли стены школы
в намеченном месте. Здесь Эномай, с ловкостью, которой нельзя было в нем
предполагать при его гигантской фигуре, начал карабкаться на стену,
нащупывая выступы и острые концы камней, лишенные штукатурки. Очень скоро он
добрался до верха стены и начал спускаться по другой стороне.
Спартак, как только германец начал скрываться из его глаз, схватился
правой рукой за острый конец выступавшего из стены камня и начал подыматься
по этой неудобной лестнице. Когда он, забыв о вывихе левой руки, пустил и ее
в дело, сильный крик боли вырвался из его уст, и несчастный упал навзничь на
землю.
- Что случилось, Спартак? - спросил приглушенным голосом Эномай, который
уже спрыгнул со стены на двор школы.
- Ничего... - ответил рудиарий. Собрав всю свою волю, он, не обращая
внимания на страдания, которые причиняла сильно распухшая рука, снова начал
с ловкостью серны взбираться на стену. - Ничего... Моя вывихнутая рука...
- Ах, клянусь всеми змеями ада! - воскликнул, с трудом заглушая свой
голос, Эномай. - Ты прав!.. Мы об этом не подумали... Обожди меня, я снова
поднимусь на верх стены, чтобы помочь тебе.
И с этими словами он действительно собрался подняться, но услышал голос
Спартака, повторявшего:
- Ничего... Ничего... Не двигайся... Я мигом доберусь к тебе.., без
всякой помощи...
При последних словах его мужественная фигура действительно показалась
наверху стены, а через некоторое время Эномай увидел, как фракиец быстро
спускался с камня на камень, с расщелины на расщелину, точно по лестнице, и
наконец спрыгнул на землю.
Эномай поспешно направился к Спартаку и хотел осведомиться о состоянии
его руки, но остановился, пораженный видом рудиария. Посиневшее лицо и
остекленевшие, широко раскрытые глаза делали его похожим скорее на
привидение, чем на человека.
- Спартак!.. Спартак!.. - вполголоса окликнул его германец. И грубое лицо
этого дикаря осветилось таким выражением нежности, на которое его никак
нельзя было считать способным. - Спартак.., ты слишком страдаешь.., больше,
чем может вынести человек... Спартак.., ты упадешь в обморок... Садись сюда.
С этими словами Эномай любовно сжал фракийца в объятиях и усадил его на
большой камень, прислонив спиной к стене.
Спартак действительно был в изнеможении от физических и моральных
страданий, терзавших его в течение пяти последних дней. Его лицо стало
похоже на лицо трупа, на нем выступили капли пота, в то время как лоб
оставался холодным как мрамор; бледные губы судорожно подергивались, и едва
слышные стоны вырывались по временам из-за крепко стиснутых зубов. Едва
Эномай прислонил его к стене, как Спартак склонил голову на плечо и застыл
Он казался мертвым.
Суровый германец, неожиданно превратившийся в сестру милосердия,
растерянно смотрел на друга, не зная что предпринять. Наконец он взял левую
руку Спартака за кисть и, тихонько приподняв ее, откинул рукав туники. Рука
сильно вздулась и опухла. Эномай решил, что надо сейчас же перевязать руку и
начал отрывать край своего плаща.
Неосторожное прикосновение к руке причинило Спартаку сильнейшую боль; он
застонал и медленно открыл глаза.
Едва придя в сознание, он осмотрелся кругом и, поднявшись на ноги,
воскликнул насмешливым голосом:
- Вот так герой!.. Клянусь Юпитером Олимпийским, Спартак превратился в
жалкую бабу! Наших братьев убивают, наше дело окончательно гибнет, а я падаю
в обморок! Трус!
С трудом Эномай мог его убедить в том, что все кругом спокойно, что его
обморок длился только две минуты и что состояние его руки очень тяжелое.
И говоря это, германец крепко перевязал руку Спартака. Обвязав более
длинный конец повязки вокруг шеи, он придал руке горизонтальное положение на
уровне груди и сказал:
- Теперь ты будешь страдать меньше. Спартаку достаточно одной правой
руки, чтобы быть непобедимым.
- Лишь бы нам удалось достать мечи! - ответил фракиец, быстро направляясь
к ближайшему дому.
Передняя зала оказалась пустой; пройдя ее, они вошли во двор. Там молча
стояли, собравшись в когорты, пятьсот гладиаторов.
Неожиданное появление Спартака и Эномая вызвало громкие крики радости.
- Тише! - закричал сильным голосом Спартак.
- Тише! - повторил Эномай.
- Молчите и стойте в боевом порядке, теперь не время для пустые криков, -
прибавил рудиарий.
И как только снова настала глубокая тишина, он спросил:
- Где трибуны, центурионы, начальники?
- В соседнем здании Авроры, совещаются что делать дальше, - ответил один
из деканов, - так как школа окружена римскими когортами, и склады оружия
охраняются многочисленными отрядами легионеров.
- Я знаю, - ответил Спартак и, обращаясь к Эномаю, добавил:
- Идем в школу Авроры.
Затем громко сказал гладиаторам:
- Ради всех богов неба и ада, я приказываю вам соблюдать порядок и
тишину.
Выйдя из старой школы (так называлось здание, в котором они задержались
на эти несколько минут), они направились к другому зданию, носившему
название школы Авроры, и быстро вошли в фехтовальный зал, где около двухсот
главарей гладиаторов - трибунов, центурионов и членов верховного штаба Союза
угнетенных - обсуждали план, который следовало принять в этот опасный
момент.
- Спартак! - воскликнуло несколько голосов при появлении рудиария.
- Мы погибли! - сказал гладиатор, председательствовавший на собрании.
- Нет еще, - сказал Спартак, - если мы захватим хоть один склад оружия.
- Но как мы сможем это сделать?
- Есть у нас факелы? - спросил Спартак.
- У нас имеется их триста пятьдесят или четыреста.
- Вот наше оружие! - воскликнул Спартак, глаза которого вспыхнули
радостью. - Среди всех десяти тысяч гладиаторов, собранных в этой школе, вы,
несомненно, самые смелые. Сегодня вечером вы должны доказать своей отвагой и
львиным мужеством, что ваши товарищи по несчастью не ошиблись в выборе своих
начальников. Готовы ли вы на все?
- На все готовы! - ответили решительно, как один человек, двести
гладиаторов.
- Готовы ли вы, если понадобится, сражаться безоружными против
вооруженных и быть перерезанными, как овцы?
- Готовы на все! - ответили в один голос двести гладиаторов.
- Тогда скорей!.. Соберите все факелы... Удвоим.., утроим их число, если
это возможно, зажжем их и вооружимся ими. Бросившись на стражу ближайшего
склада оружия, обратим ее в бегство, затем подожжем дверь и получим столько
оружия, сколько нам нужно для достижения верной и окончательной победы. Нет,
клянусь священными богами Олимпа, не все потеряно, пока есть еще вера в
дело, не все потеряно, пока еще есть мужество! Напротив, победа обеспечена,
если мы будем тверды в решении победить или умереть!
Сверкающие глаза рудиария, казалось, озаряли сверхъестественным светом
его одухотворенное лицо. Вера и энтузиазм передались, подобно электрическому
току, в сердца двухсот гладиаторов. Мигом они собрали разнообразные факелы -
из пакли, пропитанной смолой и салом, из смолистых дощечек, соединенных в
трубки и наполненных воспламеняющимся материалом, зажгли их и, яростно
размахивая ими, как мечами, приготовились с этим жалким оружием встретить
все опасности.
В это время центурион Попилий, усилив все сторожевые посты у ворот
города, привел к школе гладиаторов триста с лишком легионеров и вместе с
ними поступил под команду трибуна Тита Сервилиана. Одновременно подошло к
Фортунатским воротам около семисот солдат городской милиции Капуи под
непосредственным начальством префекта Меция Либеона.
Префект был человек пятидесяти лет, высокого роста, очень толстый, с
свежим, румяным лицом, на котором с первого взгляда можно было прочесть
любовь к миру, к покою, к эпикурейским наслаждениям за чашей и обедом.
Уже много лет руководя префектурой Капуи, он широко пользовался
удобствами, доставляемыми этим высоким и завидным постом. Обязанности его в
это спокойное время были очень легки. Поэтому грозовая туча, внезапно
нависшая над городом, захватила его неподготовленным, поразила его как
человека, пробужденного от приятного сна. Несчастный чиновник растерялся и
запутался как цыпленок в куче пакли.
Однако серьезность положения, страх перед наказанием, энергичные
настояния честолюбивой и решительной Домиции, его жены, и наконец советы
отважного трибуна Сервилиана взяли верх, и Меций, даже не понимая хорошо,
что происходит, не предвидя последствий отдаваемых им приказаний, решился,
наконец, кое-что предпринять, сделать некоторые распоряжения.
Самым непредвиденным последствием этих распоряжений было то, что спешно
собравшиеся и вооружившиеся солдаты городской милиции принялись сразу
кричать, чтобы на бой их повел сам префект и что только ему они доверяют.
Сначала бедняга отказывался удовлетворить просьбу милиции со всей
энергией, диктуемой ему страхом: он говорил, что он - человек тоги, а не
меча, уверял, что его присутствие необходимо в доме префектуры для того
чтобы все предусмотреть, обо всем позаботиться и распорядиться; однако под
давлением капуанских сенаторов, криков милиции и упреков жены, несчастный
должен был покориться и надеть шлем, латы, пояс с мечом. Не как начальник,
который во главе войска идет сразиться с неприятелем, а как жертва, влекомая
на заклание, двинулся он во главе капуанской милиции по направлению к
гладиаторской школе.
Едва капуанские солдаты пришли к Фортунатским воротам, трибун Сервилиан,
в сопровождении Попилия и Лентула Батиата, двинулся навстречу префекту и
сказал, что необходимо устроить совещание для обсуждения плана ближайших
действий.
- Да.., совещание, совещание.., мало сказать - держать совет.., нужно
затем увидеть, все ли знают.., все ли могут... - сказал, сильно запутавшись,
Меций, трудность положения которого увеличивалась еще тем, что он желал
скрыть от других овладевший им страх.
- Потому что.., в конце концов... - продолжал он после минуты
размышления, желая этим уверить, что он думал о чем-то:
- Я знаю все законы республики и при случае умею владеть также мечом.., и
если для родины понадобится.., могу отдать свою жизнь , но руководить
милицией.., так.., неожиданно.., не зная даже против кого.., как.., где..,
потому что в общем.., если бы дело было против известного врага.., в
открытом поле.., я знал бы, что делать.., что я умел бы делать.., но...
Его путанное красноречие иссякло. Как он ни искал, почесывая сперва ухо,
потом нос, других слов, чтобы закончить свою речь, так ничего и не придумал;
и, вопреки правилу грамматики, этим словом "но" бедный префект закончил свою
речь.
Трибун Сервилиан улыбнулся; он хорошо знал характер префекта и понимал
его затруднение. Для того, чтобы выручить префекта и в то же время сделать
все, что он сам наметил, трибун сказал:
- Я думаю, что можно принять только один план для ликвидации заговора
этого сброда: стеречь и защищать залы, где хранится оружие, запереть ворота
школы и охранять их, чтобы помешать бегству гладиаторов, загородить все
улицы и выходы в город. Обо всем этом я уже позаботился.
- И ты отлично сделал, доблестный Сервилиан, позаботившись об этом, -
сказал с важным видом префект, очень довольный тем, что трибун своей
предусмотрительностью избавил его от хлопот давать распоряжения и от
ответственности за них.
- Теперь, - добавил Сервилиан, - у меня остается около ста пятидесяти
легионеров. Соединив их с храбрыми милиционерами города, я мог бы решительно
выступить против бунтовщиков, заставить их разойтись, рассеяться и вернуться
в их клетки.
- Очень хорошо, превосходно задумано! Это как раз то, что я хотел
предложить! - воскликнул Меций Либеон, которому казалось невероятным, что
Сервилиан возьмет на себя руководство военной операцией.
- Что касается тебя, мудрый Либеон, то так как ты желаешь принять прямое
участие в действиях...
- О.., когда ты здесь.., храбрый и опытный в сражениях, хочешь, чтобы я
претендовал.., о, нет.., никогда не будет, чтобы я...
- Так как ты этого желаешь, - продолжал, прерывая префекта, трибун, - ты
можешь остаться с сотней этих капуанских солдат у ворот школы Геркулеса,
отстоящих отсюда на два выстрела из лука, чтобы охранять вместе с
поставленными уже там легионерами выход...
- Но.., ты понимаешь, что.., в конечном счете, я человек тоги.., но тем
не менее.., но если ты думаешь, что...
- А, я понимаю тебя: ты желал бы принять участие в схватке с этой чернью,
к которой мы, может быть, будем вынуждены.., но все же охрана этих ворот
является важным делом, и поэтому я прошу тебя принять на себя это задание.
И вполголоса, быстро проговорил почти на ухо Либеону:
- Ты не подвергнешься никакой опасности. Затем продолжал громко:
- Впрочем, если ты думаешь распорядиться иначе...
- Но нет.., нет... - сказал, несколько осмелев, Меций Либеон. - Иди
разогнать бунтовщиков, иди, храбрый и прозорливейший юноша, я же пойду с
сотней воинов к указанному мне посту, и если те попытаются выйти оттуда..,
если они придут атаковать меня.., вы увидите.., они увидят.., им плохо
придется.., хотя.., в конце концов, я человек тоги.., но я еще помню свои
юношеские военные подвиги.., и горе этим несчастным...
Так бормоча и храбрясь, он пожал руку Сервилиану и в сопровождении
солдат, поступивших в его распоряжение, направился к доверенному ему посту,
скорбя в глубине души о печальном положении, в которое его поставили
безумные бредни этих десяти тысяч мятежников.
Тем временем гладиаторы, колеблясь между надеждой и отчаянием, все еще
оставались во дворах, в ожидании приказаний начальников, которые,
вооружившись факелами, готовились овладеть во что бы то ни стало складом
оружия в школе Геркулеса; вход в эту залу охранялся пятидесятью легионерами
и рабами, решившимися защищать дверь от мятежников ценою жизни.
Но в ту минуту, когда Спартак, Эномай и их товарищи готовы были ворваться
в коридор, который вел к зале с оружием, звук труб нарушил тишину ночи и
печально пронесся по дворам, где собрались несчастные гладиаторы.
- Тише! - воскликнул Спартак, останавливая своих товарищей и
приготовившись слушать.
Действительно, вслед за звуками труб раздался голос общественного
глашатая, который от имени римского Сената требовал, чтобы бунтовщики
разошлись и возвратились в свои камеры, предупреждая, что в случае
неповиновения они будут разогнаны военной силой республики.
Объявление глашатая, как будто повторенное эхом соседних гор, уныло
повторялось другими глашатаями у входов во все дворы, где находились
гладиаторы.
Спартак с мрачным и страшным лицом, с глазами, опущенными б землю,
постоял один миг, собираясь с мыслями, как человек, советующийся сам с
собой. Наконец он обратился к своим товарищам и сказал достаточно громко,
чтобы быть услышанным ими:
- Если атака, которую мы теперь предпримем, чтобы войти в соседнюю залу с
оружием, удастся, то хранящихся там мечей хватит для того, чтобы завладеть
остальными складами школы, и мы победим. Если же атака не удастся, нам
останется только один выход для того, чтобы наше дело свободы не погибло
окончательно. Старшие центурионы из обоих легионов должны отсюда уйти и
вернуться к нашим товарищам. Если через четверть часа они не услышат звуков
нашего гимна свободы, пусть предложат всем молча разойтись и вернуться в
камеры: это будет знаком, что мы не смогли захватить оружие. Мы же в этом
случае свалим на землю и подожжем калитку, находящуюся на расстоянии
половины выстрела из лука от ворот школы Геркулеса и, добравшись до трактира
Ганимеда, вооружимся там, чем можно, преодолеем все препятствия, какие
встретятся, и в количестве ста, шестидесяти, тридцати, словом, все кто из
нас останется в живых, разобьем лагерь на горе Везувии, подняв там знамя
свободы. Туда по самым коротким дорогам, безоружные или вооруженные,
группами или поодиночке пусть соберутся все наши братья; оттуда начнется
война угнетенных против угнетателей.
И после очень короткой паузы, видя, что два старших центуриона не
решались оставить место, где в данный момент была наибольшая опасность, он
сказал:
- Армодий, Клувиан, именем верховного штаба приказываю вам идти!
Оба молодых человека наклонили головы и, скрепя сердце, удалились в
разные стороны.
Тогда Спартак, повернувшись к своим товарищам, сказал:
- А теперь.., вперед!
И вместе с Эномаем, войдя первым в коридор, где находилась зала с
оружием, с быстротой молнии бросился на легионеров, начальник которых,
однорукий и одноглазый ветеран кричал:
- Вперед!.. Ну, вперед!.. Гнусные гладиаторы!.. Впер... Но он не смог
кончить, так как Спартак, протянув во всю длину руку, вооруженную пылающим
длинным факелом, ударил его в рот.
Старый ветеран испустил страшный крик и отступил. Солдаты тщетно
старались поразить Эномая и Спартака, которые, действуя с яростью отчаяния
неожиданным оружием, напирали на них и оттесняли от дверей склада.
В это время легионеры, под предводительством Тита Сервилиана, и
капуанские милиционеры, разделенные на два отряда, под начальством
центурионов, двинулись одновременно на три двора и начали метать дротики на
безоружных, столпившихся в кучи гладиаторов.
Это был ужасный момент. Гладиаторы, страшно рыча и наполняя воздух
проклятьями, гонимые этим густым дождем копий, отступали к разным выходам из
двора, крича как бы в один голос:
- Оружия!.. Оружия!.. Оружия!..
Но дождь дротиков продолжал падать. Скоро отступление гладиаторов стало
паническим, превратилось в бегство.
Тогда началась давка у выходов, толкотня в коридорах; гладиаторы
укрывались в камерах, душили, топтали друг друга; послышались ругательства,
дикие крики, просьбы и мольбы, стоны раненых и умирающих.
Избиение гладиаторов в первых трех дворах и их бегство имели
непосредственным следствием панику и упадок духа в когортах, собравшихся на
остальных дворах: ряды гладиаторов начали быстро приходить в расстройство.
Имея оружие, гладиаторы могли бы сражаться, умереть все до одного или
одержать полную победу, а будучи обречены безоружными на избиение, эти люди
не могли и не хотели оставаться вместе даже четверть часа и думали только о
личном спасении.
Между тем Спартак и Эномай, подобно голодным тиграм, сражались рядом с
еще двумя товарищами - теснота коридора не позволяла сражаться более чем
четырем в ряд - ив короткое время успели прогнать от двери легионеров.
Энергично преследуя их, они очень скоро оттеснили их в атриум, где набралось
постепенно более сотни гладиаторов со своими факелами. Одних из легионеров
они опрокидывали на землю, обезоруживали и убивали, а других, с обожженными
лицами и ослепленных, обратили в бегство; а в это время гладиаторы,
запрудившие коридор, сваливая факелы в кучу перед дверью оружейной залы,
старались поджечь ее и таким образом открыть туда доступ.
Легионеры, убегавшие от бешеной атаки Спартака, с громкими воплями и
криками боли разбегались в разные стороны, и некоторые из них попали в
средину когорт Сервилиана, Попилия и Солония, которые шли сомкнутым строем,
преследуя - таков был полученный ими приказ - бегущих гладиаторов.
Трибун и центурион были, таким образом, предупреждены о новой опасности,
угрожавшей им. Поэтому Попилий поспешил к школе Геркулеса, бросился в
коридор, где дверь оружейной залы уже начала пылать, и, увидев бесполезность
применения мечей против факелов, которыми гладиаторы встречали легионеров,
приказал задним рядам метать в неприятеля дротики. Это оружие и здесь в
короткое время одержало полную победу над мужеством восставших.
Отряд Спартака отступил, но так как здесь были самые храбрые и сильные
гладиаторы, они отступали в полном порядке, кидая в римлян факелы, вынимая
дротики из тел раненых и убитых и унося их с собой. Отойдя в глубь коридора
к атриуму и действуя этими дротиками, как мечами, они яростно оспаривали у
легионеров выход из коридора.
Выйдя с Эномаем и с сотней гладиаторов из атриума во двор, Спартак увидел
беспорядочное бегство гладиаторов. По крикам, возгласам и воплям он понял,
что внутри дворов все было потеряно и что оставался один лишь путь к
спасению - вырваться из школы и искать убежища на Везувии. Поэтому,
вернувшись в атриум, он закричал громовым голосом, который был слышен среди
рева и шума схватки:
- У кого есть мечи, пусть здесь остается и защищает возможно дольше этот
выход от легионеров!
Несколько гладиаторов, вооруженных отнятыми у неприятеля мечами и
копьями, стали живой изгородью у выхода, которым тщетно старался завладеть
Попилий.
- Следуйте за мной! - закричал Спартак, размахивая высоко в воздухе
факелом и давая этим знак остальным гладиаторам.
Вместе с Эномаем он быстрыми шагами направился к стене, окружающей школу,
к тому месту, где узкая и невысокая дверь, запертая и загороженная уже много
лет, должна была послужить для гладиаторов единственным путем к спасению.
Но для того, чтобы сжечь ее, понадобилось бы по меньшей мере полчаса.
Было очевидно, что победители, продвигаясь по всем дорожкам, не дали бы
гладиаторам использовать это время; с другой стороны, у гладиаторов не было
секир и молотков, чтобы выломать дверь. Что было делать? Как открыть
возможно скорее этот выход?
Но в то время, как все в волнении и тревоге, каждый про себя искал
средства добиться цели, могучий Эномай взглянул на мраморную колонну,
лежавшую недалеко отсюда, и закричал, обращаясь к товарищам:
- Выходи, самые сильные!
Моментально семь или восемь наиболее высоких и сильных гладиаторов вышли
вперед и встали перед Эномаем. Быстро оглядев их глазами опытного человека,
он обратился к одному плотному и высокому самниту, почти такому же гиганту,
как он сам. Нагнувшись над колонной и подложив руки под один ее конец, он
сказал:
- Ну, а теперь посмотрим, насколько ты силен: бери эту колонну за другой
конец.
Все поняли намерение Эномая. Германец и самнит, без труда подняв и
перенеся колонну, остановились и, немного раскачав в одном направлении эту
огромную глыбу, кинули ее со всей силы в дверь, затрещавшую под страшным
ударом.
Дважды должны были оба гладиатора повторить этот прием, и на третий раз
дверь упала на землю, раздробленная на мелкие куски. Гладиаторы, погасив и
бросив факелы, в молчании вышли через проход и, следуя за Спартаком,
направились в трактир Ганимеда.
Это была ближайшая к школе Лентула харчевня, чаще всего посещаемая
гладиаторами, так как хозяином ее был рудиарий, большой друг Спартака,
принимавший участие в заговоре.
Этот трактир, над входом в который висела ужасная вывеска с изображением
уродливого Ганимеда, наливавшего нектар в чашу не менее отвратительному
Юпитеру, отстоял едва на выстрел из самострела от того места, где находились
на посту солдаты, под начальством толстого и мирно настроенного префекта
Меция Либеона.
В глубоком молчании подвигались Спартак и двести гладиаторов, один за
другим. По данному вполголоса приказу все остановились.
Фракиец, германец и еще несколько гладиаторов вошли в трактир. Рудиарий,
владелец его, находившийся в невыразимой тревоге за исход борьбы, о которой
он догадывался по крикам и шуму, раздававшимся в школе, поспешно выбежал
навстречу и начал расспрашивать:
- Ну, как?.. Что нового?.. Как идет битва?..
Но Спартак решительно прервал эти расспросы, сказав:
- Вибиний, дай нам все оружие, какое у тебя есть, и дай нам все, что в
руках отчаявшихся людей может сойти за оружие.
С этими словами он подбежал к печи и схватил огромный вертел, в то время
как Эномай снял топор, висевший на стене. Собрав в охапку вертела, ножи и
косы, он вышел из трактира распределять это оружие между товарищами. Его
примеру последовали и остальные. Скоро вое оказались вооруженными.
В полном молчании они д
...Закладка в соц.сетях
