Жанр: История
Спартак
...идел.
- Ну-ка скажи, Лутация Кибела, мать богов, - сказал Крикс, обращаясь к
хозяйке, хлопотавшей вокруг стола. - Скажи мне, Лутация, кто обедал за этим
столиком?
Лутация обернулась и воскликнула с изумлением.
- Куда же он ушел? Вот шутка!.. И спустя мгновение добавила:
- Ax!., да поможет мне Юнона Луцина,..
- В родах твоей кошки... - пробормотал один из гладиаторов.
- Он меня ограбил, не уплатил по счету. И с этими словами Лутация
побежала к столику, между тем как Крикс снова спросил:
- Да кто же этот неизвестный, которого ты скрываешь под именем "он"?
- Ах! - сказала, облегченно вздохнув, Одноглазая. - Я его оклеветала... Я
знала, что он честный человек. Он оставил на столе восемь сестерций в уплату
по счету... Это даже больше, чем с него следовало, в его пользу остается
четыре с половиной асса.
- Чтобы тебя язвы разъели, скажешь ты, наконец!..
- Бедняга, - продолжала Лутация, убирая со столика, - он забыл дощечку со
своими записями и свой стилет.
- Пусть Прозерпина сегодня же слопает твой язык, сваренный в сладком
уксусе, старая мегера! Назовешь ты, наконец, нам имя таинственного
посетителя! - закричал Крикс, выведенный из терпения болтовней Лутации.
- Зачем вам его имя , попрошайки, вы любопытнее баб, - осветила,
рассердившись, Лутация. - Здесь за этим столом ужинал сабинский торговец
зерном, прибывший в Рим по своим делам: уже несколько дней он приходит сюда
в этот именно час.
- А ну-ка, покажи мне, - сказал Крикс, отнимая у Лутации маленькую
деревянную дощечку, покрытую воском и костяную палочку, оставленную на
столе. И он стал читать то, что записал торговец.
Здесь были, действительно, отмечены разные партии зерна, с
соответствующими ценами сбоку и с именами собственников зерна, которые,
по-видимому, получили от торговца задатки, так как рядом с именами были
разные цифры - Но я не понимаю, - продолжала Лутация Одноглазая, - когда
именно он ушел... Я могла бы поклясться, что в тот момент, когда вы вошли,
он был еще здесь... А.., понимаю! Должно быть, он меня позвал, когда я была
занята приготовлением сосисок для вас и так как очень спешил, то и ушел..,
оставив деньги, как честный человек.
И Лутация, получив обратно палочку и дощечку с записями, удалилась,
приговаривая:
- Завтра.., если он придет.., а он придет наверно, я отдам ему все, что
ему принадлежит.
Гладиаторы ели почти в полном молчании и лишь спустя некоторое время один
из них спросил:
- Итак, о солнце нет никаких известий <Условный знак, принятый
гладиаторами, чтобы иметь возможность говорить без боязни, что их поймут, в
гладиаторских школах и в присутствии людей, чуждых их заговору Солнце это
великий учитель, то есть, Спартак. (Примеч. автора)>?
- Оно все время за тучами <Он не прислал приказов и хранит еще молчание.
(Примеч. автора)>, - ответил Крикс.
- Однако, это странно, - заметил один.
- И непонятно, - прошептал другой.
- А муравьи? <А заговорщики? (Примеч. автора).>
- спросил третий, обращаясь к Криксу.
- Они растут числом и усердно занимаются своим делом, ожидая наступления
лета <Сигнал восстания. (Примеч. автора).>.
- О, пусть придет скорее лето, и пусть солнце, сверкая во всемогуществе
своих лучей обрадует трудолюбивых муравьев и сожжет крылья коварным осам
<Римлянам. (Примеч. автора).>.
- А скажи мне. Крикс, сколько звезд уже видно <Каково число сторонников.
(Примеч. автора).>?
- Две тысячи двести шестьдесят на вчерашний день.
- А появляются ли еще новые?
- Они будут появляться до тех пор, пока лучезарный свод небес не
засверкает над миром, весь покрытый мириадами звезд.
- Гляди на весло <Внимание, кто-то идет. (Примеч. автора).>, - сказал
один из гладиаторов, увидя эфиопку-рабыню, которая внесла вино.
Когда она ушла, гладиатор-галл сказал на ломаном латинском языке:
- В конце концов мы здесь одни и можем говорить свободно, не затрудняя
себя условным языком, которому я, недавно только примкнувший к вам, не
научился еще как следует; итак, я спрашиваю без всяких фокусов,
увеличивается ли число сторонников? Когда мы сможем, наконец, подняться,
вступить серьезно в бой и показать нашим высокомерным господам, что мы так
же храбры, как они, и даже храбрее их?..
- Ты слишком спешишь, Брезовир, - возразил Крикс, улыбаясь, - ты слишком
спешишь и горячишься. Число сторонников Союза растет изо дня в день, число
защитников святого дела увеличивается с каждым часом, с каждым мгновением..,
так, например, сегодня же вечером в час первого факела, в лесу, посвященном
богине Фуррине, по ту сторону Сублицийского моста, между Авентинским и
Яникульским холмами будут приняты в члены нашего Союза с соблюдением
предписанного обряда еще одиннадцать верных и испытанных гладиаторов.
- В лесу богини Фуррины, - сказал пылкий Брезовир, - где еще стонет среди
листвы дубов неотмщенный дух Кая Гракха, благородной кровью которого
ненависть патрициев напитала эту священную заповедную почву; в этом именно
лесу нужно собираться и объединяться угнетенным для того, чтобы завоевать
себе свободу.
- Что касается меня, то я, - сказал один из гладиаторов, по происхождению
самнит, - не дождусь часа, когда вспыхнет восстание; не потому, что я очень
верю в благополучный его исход, а потому что мне не терпится схватиться с
римлянами и отомстить за самнитов и марсийцев, погибших в священной
гражданской войне.
- Ну, если бы я не верил в победу нашего правого дела, я бы, конечно, не
вошел бы в Союз угнетенных.
- А я вошел в Союз потому, что обречен умереть, и предпочитаю пасть на
поле сражения, чем погибнуть в цирке.
В этот момент один из гладиаторов уронил свой меч. Он нагнулся, чтобы
поднять его и вдруг воскликнул:
- Под ложем кто-то есть!
Ему показалось, что он увидел там чью-то ногу и край зеленой тоги. При
восклицании гладиатора все в волнении вскочили. Крикс тотчас воскликнул:
- Гляди на весло! Брезовир и Торкват пусть прогоняют насекомых <Пусть
охраняют выход. (Примеч. автора).>, а мы изжарим рыбу <Захватим шпиона.
(Примеч. автора).>.
Два гладиатора, исполняя приказ, стали у двери, беззаботно болтая друг с
другом; остальные, мигом подняв ложе, обнаружили под ним съежившегося
молодого человека лет тридцати. Схваченный четырьмя сильными руками, он
начал сразу молить о пощаде.
- Ни звука, - приказал ему тихим и грозным голосом Крикс, - и ни одного
движения, или ты умрешь!
И блеск десяти мечей предупредил несчастного, что если он только
попытается подать голос, то в один миг отправится на тот свет.
- А!.. Это ты, сабинский торговец зерном, оставляющий на столах сестерции
без счета? - спросил Крикс, глаза которого налились кровью и мрачно
сверкали.
- Поверьте мне, доблестные люди, я не... - начал тянуть молодой человек,
похолодев от ужаса.
- Молчи, трус! - прервал его один из гладиаторов и сильно ударил ногой.
- Эвмакл, - сказал с укором в голосе Крикс, - обожди... Надо, чтобы он
заговорил и сказал нам, что его привлекло сюда и кем он был послан.
И тотчас же он обратился к мнимому торговцу зерном:
- Итак, не для спекуляции зерном, а для шпионажа и предательства...
- Клянусь высокими богами.., мне поручил... - сказал прерывистым и
дрожащим голосом несчастный.
- Кто ты?.. Кто тебя послал сюда?..
- Сохраните мне жизнь.., и я вам скажу все.., но ради милосердия.., из
жалости сохраните мне жизнь!
- Это мы решим после.., а пока говори.
- Мое имя Сильвий Кордений Веррес.., я грек., бывший раб.., теперь
вольноотпущенник Кая Верреса.
- А! Так ты по его приказу пришел сюда?
- Да, по его приказу.
- А что мы сделали Каю Верресу? И что заставляет его шпионить за нами и
доносить на нас?.. Ведь если он хотел знать цель наших тайных сборищ, то,
очевидно, собирался затем донести на нас Сенату.
- Не знаю.., этого я не знаю, - сказал, не переставая дрожать, отпущенник
Кая Верреса.
- Не притворяйся... Не строй перед нами дурака... Если Веррес мог
поручить тебе такое деликатное и опасное дело, это означает, что он тебя
счел способным довести его до конца. Итак, говори и скажи нам все, что тебе
известно, так как мы не простим тебе отпирательства.
Сильвий Кордений понял, что с этими людьми шутить нельзя, что смерть
всего в нескольких шагах от него; как утопающий хватается за соломинку, он
решился, прибегнув к откровенное! и, попытаться спасти свою жизнь.
И он рассказал все, что знал.
Кай Веррес, узнав в триклинии Катилины, что существовал союз гладиаторов
для организации восстания против Рима, не мог поверить, что эти храбрые,
презирающие смерть люди так легко отказались от предприятия, в котором они
ничего не теряли, а могли выиграть все. Он не поверил словам Спартака,
который в тот вечер в триклинии Катилины высказал решение бросить всякую
мысль о восстании. Напротив, Кай Веррес был убежден, что заговор продолжал
втайне усиливаться и расширяться и что в один прекрасный день гладиаторы
сами, без содействия патрициев, поднимут знамя восстания.
После продолжительных размышлений, как лучше всего поступить в данном
случае, Кай Веррес, очень жадный на деньги и считавший, что все средства
хороши и допустимы, лишь бы нажиться, решил устроить слежку за гладиаторами,
овладеть всеми нитями их заговора и донести сенату: он надеялся в награду за
это получить крупную сумму денег или управление провинцией, где он мог бы
стать богачом, законно грабя жителей, как это обыкновенно делали квесторы,
преторы и проконсулы:
- не было случая, чтобы жалобы угнетаемых когда-либо взволновали
продажный и всегда готовый к подкупам римский Сенат.
Чтобы добиться своей цели Веррес с месяц тому назад поручил своему
преданному отпущеннику и верному слуге Сильвию Кордению следить за
гладиаторами и разузнавать все их планы.
Кордений в течение месяца терпеливо посещал все притоны и дома
терпимости, кабаки и харчевни в наиболее бедных районах Рима, где чаще всего
собирались гладиаторы; беспрестанно подслушивая, он собрал некоторые улики и
в конце концов пришел к заключению, что в отсутствие Спартака руководителем
заговора, если такой действительно существовал, был Крикс. Поэтому он стал
следить за Криксом, и так как галл часто посещал харчевню Венеры Либитины,
то Сильвий Кордений в течение шести или семи дней приходил туда, иногда даже
два раза в день; и когда он узнал, что в этот вечер состоится собрание
начальников групп, на котором будет Крикс, он решился на хитрость -
спрятаться под обеденным ложем в тот момент, когда приход гладиаторов
отвлечет внимание Лутации Одноглазой.
Когда Сильвий Кордений закончил свою отрывистую и бессвязную речь. Крикс,
внимательно наблюдавший за ним, некоторое время молчал, а затем сказал
медленно и очень спокойно:
- А ведь ты негодяй, каких мало!
- Не считай меня больше того, чего я стою, благородный Крикс, и...
- Нет, нет, ты стоишь больше, чем может показаться на первый взгляд.
Несмотря на твой бараний вид, ум у тебя тонкий и хитер ты на славу.
- Но ведь я не сделал вам ничего дурного.., я исполнял приказания моего
патрона.., мне кажется, что, принимая во внимание мою искренность и то, что
я торжественно клянусь всеми богами Олимпа и ада не передать никому, даже
Верресу, ничего из того, что я узнал, вы можете пощадить меня, и дать мне
свободно уйти.
- Не торопись, добрый Сильвий, мы об этом еще поговорим, - иронически
возразил Крикс.
Подозвав к себе нескольких гладиаторов, он им сказал:
- Выйдем на минуту.
Он вышел первый, крикнув тем, кто оставался.
- Стерегите его!.. И не делайте ему ничего дурного. Гладиаторы вышли из
харчевни.
- Как поступить с этим негодяем? - спросил Крикс у своих товарищей, когда
в переулке все остановились и окружили его.
- Что за вопрос? - ответил Брезовир. - Убить его, как бешеную собаку, -
Дать ему уйти, - сказал другой, - было бы все равно, что самим донести на
себя.
- Сохранить ему жизнь и держать его пленником где-нибудь было бы опасно,
- заметил третий.
- И затем, где мы могли бы его спрятать? - спросил четвертый.
- Итак, смерть? - спросил Крикс, обводя всех глазами.
- Теперь ночь...
- Улица пустынная...
- Мы его отведем на самый верх холма на другой конец этой-улицы...
- Mors sua, vita nostra <Смерть его - наша жизнь.> - заключил в виде
сентенции Брезовир, произнося с варварским акцентом эти четыре латинских
слова.
- Да, это необходимо, - сказал Крикс, сделав шаг к дверям кабака; но тут
же остановился и спросил:
- Кто же убьет его?
Никто не дал ответа, и только" после минуты молчания один сказал:
- Убить безоружного и без сопротивления...
- Если бы у него был меч... - сказал другой - Если бы он мог или хотел
защищаться, я бы взял на себя это поручение, - прибавил Брезовир.
- Но зарезать безоружного... - заметил самнит Торкват.
- Храбрые и благородные вы люди, - сказал с волнением Крике, - и
достойные свободы! Однако, необходимо, чтобы для блага всех кто-нибудь
победил свое отвращение и выполнил над этим человеком приговор" который
изрекает моими устами суд Союза угнетенных.
Все наклонили головы в знак повиновения.
- С другой стороны, - продолжал Крикс, - разве он пришел сразиться с нами
равным оружием и в открытом бою? Разве он не шпион?
Если бы мы его не накрыли в его тайнике, не, донес ли бы он на нас через
два часа, И не были бы все мы брошены завтра в Мамертинскую тюрьму, чтобы
через два дня быть распятыми на кресте на Сессорском поле?
- Правда, правда! - подтвердило несколько голосов.
- Итак, именем суда Союза угнетенных я приказываю Брезовиру и Торквату
убить этого человека.
Оба гладиатора наклонили головы, и все, с Криксом во главе, вернулись в
харчевню.
Сильвий Кордений Веррес, ожидая решения своей судьбы, не переставал
дрожать от страха. Минуты ему казались веками. Он устремил взор, полный
ужаса на Крикса и его товарищей и побледнел. - он не прочел на их лицах
ничего хорошего.
- Ну, что же... - произнес он со слезами, - вы меня пощадите?.. Оставите
мне жизнь?.. Я.., на коленях, жизнью ваших отцов, ваших матерей, ваших
близких.., смиренно вас заклинаю...
- Разве есть у нас теперь отцы и матери?.. - мрачно ответил Брезовир,
лицо которого потемнело и приобрело страшное выражение.
- Разве оставили нам что-нибудь дорогое? - прибавил другой гладиатор,
глаза которого засверкали гневом и местью - Вставай, трус! - закричал
Торкват.
- Молчать! - воскликнул Крикс, и, обращаясь к отпущеннику Кая Верреса,
прибавил:
- Ты пойдешь с нами. В конце этой маленькой улицы мы посовещаемся и решим
твою судьбу.
Сделав товарищам знак вывести Сильвия Кордения, которому он оставил
последний луч надежды, чтобы тот не поднял на ноги всю улицу воплями, Крикс
вышел в сопровождении гладиаторов, потащивших отпущенника, более похожего на
мертвеца, чем на живого человека. Он не сопротивлялся и не произносил ни
слова.
Один гладиатор остался, чтобы расплатиться с Лутацией. Она среди этих
вышедших двадцати гладиаторов и не заметила своего торговца зерном. Между
тем остальные, повернув направо от харчевни, стали подыматься по грязной и
извилистой уличке, которая оканчивалась у городской стены. Дальше начиналось
открытое поле.
Придя сюда, они остановились. Сильвий Кордений, опустившись на колени,
начал плакать, взывая к милосердию гладиаторов:
- Хочешь, ты, подлый трус, сразиться равным оружием с одним из нас? -
спросил Брезовир упавшего духом отпущенника.
- О, пожалейте.., пожалейте.., ради моих сыновей прошу вас о
милосердии...
- У нас нет сыновей! - закричал один из гладиаторов.
- Мы осуждены не иметь их никогда!.. - прорычал другой.
- Неужели ты, - сказал в негодовании Брезовир, - умеешь только прятаться
и шпионить?.. Честно сражаться ты не умеешь?..
- О, спасите меня!.. Жизнь.., я вас умоляю о жизни!..
- Так иди же в ад, трус! - вскричал Брезовир, вонзив свой короткий меч в
грудь отпущенника.
- И пусть погибнут с тобой вместе все подлые бесчестные рабы, - прибавил
самнит Торкват, дважды ударяя упавшего.
Гладиаторы, сомкнувшись вокруг умирающего, стояли неподвижно, с мрачными
и задумчивыми лицами и молча следили за последними судорогами отпущенника.
Брезовир и Торкват несколько раз воткнули свои мечи в землю, чтобы
стереть с них кровь, раньше, чем она свернется, и затем вложили их обратно в
ножны.
А потом все двадцать гладиаторов, серьезные и молчаливые, вышли через
пустынный переулок на более оживленные улицы Рима.
Восемь дней спустя после только что рассказанных событий, вечером в час
первого факела, со стороны Аппиевой дороги въехал через Капуанские ворота в
Рим человек верхом на лошади, весь закутанный в плащ, чтобы хоть несколько
укрыться от проливного дождя, который уже несколько часов заливал улицы
города. Всадник и его породистый конь вспотели, задыхались от
продолжительной езды и были покрыты грязью с головы до ног.
Вскоре лошадь доскакала до Священной улицы и остановилась перед домом,
где жила Эвтибида. Всадник соскочил с коня и, схватив бронзовый молоток у
двери, несколько раз сильно ударил им. В ответ тотчас же послышался лай
сторожевой собаки, непременной принадлежности римского дома.
Через несколько минут всадник услышал шаги привратника; тот торопился
открыть двери и громко приказывал собаке замолчать.
- Да благословят тебя боги, добрый Гермоген... Я - Метробий приехал из
Кум...
- С благополучным приездом!..
- Я мокр, как рыба... Юпитер, властитель дождей, пожелал позабавиться,
показав мне, как хорошо работают его шлюзы Позови кого-нибудь из слуг и
прикажи ему отвести это бедное животное в конюшню соседней харчевни, чтобы
его там приютили и дали овса.
Привратник, приставив средний палец правой руки к большому, щелкнул о
ладонь - это был знак, которым вызывали рабов, - и, взяв лошадь за уздечку,
сказал:
- Входи же, Метробий! Ты знаешь расположение дома: возле галле реи ты
найдешь Аспазию, горничную госпожи. Она доложит о твоем прибытии. О лошади я
позабочусь, и все, что ты приказал, будет исполнено.
Метробий переступил порог входной двери, стараясь не поскользнуться, что
было бы самым дурным предзнаменованием. Он вошел в переднюю, на мозаичном
полу которой при свете бронзовой лампы, висящей на потолке, виднелась
обычная надпись: salve <Привет.>, это слово при первых же шагах гостя
начинал повторять попугай в клетке, висящей на стене (таков был обычай того
времени).
Минуя переднюю и атриум, он вошел в коридор галереи и приказал служанке
доложить Эвшбиде о своем приходе.
В это время куртизанка находилась в своей зимней приемной, благоухающей
духами, украшенной драгоценной мебелью Она была всецело занята выслушиванием
признаний в любви, которые расточал ей юноша, сидевший у ее ног. Она
теребила дерзкой рукой его мягкие черные волосы, а он с пылающим страстью
взглядом говорил ей о своих нежных чувствах. То был Тит Лукреций Кар.
С самого детства проникнутый учением Эпикура, он применял в жизни
наставления своего учителя и не желал серьезной и глубокой любви.
..Возвращаются вновь и безумье, и ярость все та же. Лишь начинает впять
устремляться к предмету желанье.
И поэтому он искал любовь легкую и кратковременную, чтобы:
..стрелами новой любви прежнюю быстро прогнать.
Но это ему не помешало кончить жизнь самоубийством в сорок четыре года,
и, как все заставляет предполагать, именно от безнадежной и неразделенной
любви.
Во всяком случае, так как Лукреций был юноша привлекательный, очень
талантливый, остроумный и приятный собеседник, богатый и не скупился на
траты для своих удовольствий то он часто приходил провести несколько часов в
доме Эвтибиды Она принимала его с большей любезностью, чем других, более
богатых и щедрых поклонников - Итак, ты меня любишь? - кокетливо говорила
куртизанка юноше, продолжая играть его локонами. - Я тебе не надоела?
- Нет, я тебя люблю все сильнее и сильнее, так как любовь - это
единственная вещь, которая по мере обладания ею не насыщает, но только
разжигает желание в груди.
В эту минуту раздался легкий стук пальцем в дверь.
- Кто там? - спросила Эвтибида. Послышался негромкий голос Аспазии:
- Прибыл Метробий из Кум...
- Ах! - радостно воскликнула Эвтибида, вскочив с кушетки и вся покраснев.
- Он приехал?.. Проводи его в экседру... Я сейчас приду.
И обращаясь к Лукрецию, она торопливо заговорила прерывающимся, но очень
ласковым голосом:
- Подожди меня... Я сейчас вернусь.., и если известия, принесенные этим
человеком, будут те, которых я страстно жду уже в течение восьми дней, если
я утолю сегодня вечером свою ненависть желанной местью.., мне будет весело,
и часть этого веселья перепадет тебе.
С этими словами она вышла из приемной в сильном возбуждении, оставив
Лукреция в состоянии изумления, недовольства и любопытства.
Покачав головой, он стал в глубоком раздумьи ходить взад и вперед по
комнате.
Буря бушевала, и частые молнии наполняли приемную мрачным сиянием,
ужасные рассказы грома потрясали дом до самого основания; шум града и дождя
слышался с необыкновенной силой между раскатами грома, а сильный северный
ветер, яростно бушуя, дул с пронзительным свистом в двери, окна, во все
щели.
- Юпитер, бог толпы, развлекается, показывая образцы своего
разрушительного могущества, - прошептал юноша с легкой иронической улыбкой.
Походив еще некоторое время по комнате, Лукреций сел на кушетку и, как бы
отдавшись во власть ощущений, вызванных в нем этой борьбой стихий, схватил
одну из навощенных дощечек, лежавших на маленьком изящном шкапчике и,
серебряной палочкой с железным наконечником, стал быстро писать.
Тем временем Эвтибида прошла в экседру; там уже находился Метробий,
который, сняв плащ, печально осматривал его прорехи. Куртизанка крикнула
рабыне, собиравшейся выйти:
- Ну-ка, разожги сильнее огонь в камине, приготовь одежду, чтобы наш
Метробий мог переодеться, и накрой в триклинии ужин получше. И тотчас же,
повернувшись к Метробию, она спросила:
- Ну как?.. Хорошие ты привез известия, мой славный Метробий?
- Хорошие из Кум, но самые скверные с дороги.
- Вижу, вижу, бедный мой Метробий. Садись сюда, ближе к огню, - с этими
словами она придвинула скамейку к камину, - и скажи мне поскорее, добыл ты
желанные доказательства?
- Золото, прекраснейшая Эвтибида, как ты знаешь, открыло Юпитеру
бронзовые ворота башни Данаи .
- Оставь болтовню!.. Неужели ванна, которую ты принял, не отбила у тебя
охоты разглагольствовать?
- Я подкупил одну рабыню и через маленькое отверстие, сделанное в двери,
видел несколько раз, как Спартак в час крика петухов входил в комнату
Валерии.
- О боги ада, помогите мне! - воскликнула Эвтибида с выражением дикой
радости.
И теребя Метробия, с искаженным лицом, похожая на разъяренную тигрицу,
она стала спрашивать прерывистым и задыхающимся голосом:
- И.., все дни.., вот так.., они.., подлые бесчестят.., честное имя...
Суллы?
- Думаю, что в пылу страсти они ни разу не пропустили даже ни одного
черного дня - О, теперь придет для них такой черный день! Я посвящаю, -
воскликнула торжественно Эвтибида, - их проклятые головы богам ада!
И она сделала движение, чтобы уйти, но остановилась и, обращаясь к
Метробию, добавила:
- Переоденься, потом пойди закуси в триклинии и жди меня там.
"Не хотел бы я впутаться в какое-нибудь скверное дело", - думал старый
комедиант, идя в комнату для гостей, чтобы переменить мокрую одежду.
Но переодевшись и пройдя в триклиний, где его ожидал роскошный ужин и
фалернское вино, достойный муж постарался забыть о злополучном путешествии и
о предчувствии какого-то тяжелого, близкого несчастья.
Не успел он насытиться и наполовину, как Эвтибида, с бледным лицом, но
спокойная, вошла в триклиний, держа в руке сверток папируса, то есть бумаги
лучшего качества. Он был завернут в" разрисованную снаружи суриком и
обвязанную льняным шнурком пергаментную пленку, края которой были склеены
воском, с печатью кольца Эвтибиды Печать изображала Венеру, выходящую из
пены морской.
Метробий, несколько смущенный этим появлением, спросил:
- Да.., прекраснейшая Эвтибида.., я желал бы , я хотел бы... Кому
адресовано это письмо?
- Ты еще спрашиваешь?.. Луцию Корнелию Сулле.
- Ах, клянусь маской бога Мома, - не будем спешить с нашими решениями,
дитя мое...
- Нашими?. Причем здесь ты?..
- Но да поможет мне великий всеблагой Юпитер!.. А если Сулле не
понравится, что вмешиваются в его дела?.. Если вместо того, чтобы обидеться
за свою супругу, он обидится на доносчиков?.. И если, - что еще хуже, но
вероятнее всего, - он решит обидеться на всех?..
- А что мне до этого?..
- Но.., то есть.., вот.., моя девочка.., если для тебя ничего не значит
гнев Суллы.., он очень важен для меня...
- Да кто о тебе думает?
- Я, я, Эвтибида прекрасная, любезная людям и богам, - сказал с жаром
Метробий, - я, так как я очень крепко люблю себя!
- Но я не упомянула твоего имени.., и во всем, что может произойти, ты
будешь совершенно в стороне.
- Понимаю.., очень хорошо.., но видишь, моя девочка, я задушевный друг
Суллы уже тридцать лет.
- О, я знаю это.., даже более задушевный, чем это нужно для твоей доброй
славы...
- Это не важно.., я знаю этого зверя.., то есть человека.., и при всей
дружбе, которая меня связ
...Закладка в соц.сетях
