Жанр: История
Очерки русской смуты том 5.
...ествовало заявление председателя Круга Тимошенко, что признано
было невозможным дальнейшее подчинение казачьих войск главнокомандующему, тем
более, что Ставка исчезла и никакой связи с ней нет. Совещание, по словам Тимошенко,
просило о соответствующем постановлении Круга.
Этот бесполезный и бесцельный жест имел одно только положительное значение: он
освобождал меня юридически от всех обязательств и последствий, вытекавших из
недолгого и безрадостного соглашения.
В тот же день Круг рассыпался.
Расставание двух содружественных фракций не было очень теплым. На одном из
последних заседаний произошел такой диалог.
Кубанец Горбушин:
Донец Янов:
Кубанская фракция пошла в направлении на Сочи () и Грузию - к своим всегдашним
союзникам, которые жестоко обманут все их надежды... Донская фракция и часть
терской, перейдя Кубань и убедившись в несочувствии донского командования принятому
Кругом решению, а также в том, что никакого совещания старших начальников не было,
что связь со Ставкой существует и порт Новороссийск все еще находится в руках Ставки,
выразили раскаяние, аннулируя принятое постановление, и эвакуировались в Крым.
Ширилась трещина, образовавшаяся и с другой стороны...
Ход событий вызвал новую дифференциацию политических кругов и новое, отчетливое их
расслоение.
Екатеринодар вобрал в себя весь цвет южноказачьего областничества и часть российских
социалистических групп. Это содружество было, впрочем, как всегда, неполным и не
вполне искренним, и в умеренной организации - - вызвало даже раскол: часть его - с
Мякотиным - ополчилась против , другая - с Аргуновым и редакцией - поддерживала
домогательства Верховного Круга, убеждая (, как поясняла газета) в споре своем с
главным командованием не бояться разрыва с союзниками. Ибо .
В Новороссийске сосредоточилась российская консервативная и либеральная
общественность. Городу этому, представлявшему из себя разоренный, разворошенный
муравейник, суждено было стать новым, четвертым по счету, этапом российского
беженства. Туда стекались со всех сторон обломки правительственных учреждений,
органов печати, политических партий и организаций. Прорицатели, обличители,
претенденты... Стекались люди, оглушенные разразившимся несчастьем, уставшие
морально и физически, растерявшие надежды, изверившиеся. Одни - ожесточенные и
бессильно изливающие свою злобу и свой беспросветный пессимизм, другие - ищущие
повсюду, кроме своей совести и своего . Наконец, третьи - пытающиеся добросовестно
разобраться в причинах катастрофы и ищущие новых путей для спасения дела.
Катастрофа не примирила и не стерла противоречий, разделявших южную
общественность, нашедшую приют в Новороссийске. Но она объединила ее в двух
направлениях: в горячем осуждении прошлого, хотя и по мотивам прямо
противоположным, и во вражде к Екатеринодару. Новороссийск и Екатеринодар кипели
страстями. Они не были просто антиподами, но двумя непримиримыми враждебными
станами, готовыми, казалось, вот-вот пойти войною друг на друга.
Ставка стояла одиноко, на перепутье, среди враждующих между собою сил, напрягая
большие усилия к поднятию фронта и только в крупной победе видя возможность
благоприятного разрешения всех политических проблем.
Екатеринодар и Новороссийск самим ходом событий в обстановке многосторонней
борьбы приобретали для главного командования совершенно различное значение. Нужно
было поднять казачий фронт - и мне приходилось входить в соглашение с
Екатеринодаром... Нужно было удержать Новороссийск и эвакуировать злополучное
российское беженство, чуждое и ненавистное Екатеринодару, - и я вынужден был
мириться с новороссийской оппозицией.
Еще в первой стадии сношений с Екатеринодаром назначенный мною
главноначальствующим Черноморской губернией генерал Лукомский писал мне (письмо
от 22 января): Про себя лично генерал Лукомский говорил: законодательный орган - я
считаю, что это гибельно для дела..."
Другие бывшие мои сотрудники не были так ригористичны, но и их .
, то она проникнута горячим желанием поддержать главнокомандующего или, по крайней
мере, не помешать ему... Мы знаем, что положение было в полной мере трагично и, чтобы
удержать первенство русского государственного начала и защищать его силою оружия,
пришлось пойти на громадные уступки... Но казачье засилье не может не смущать...
Смущает и то, что с коренным изменением самой природы отношений конституционного
правителя к управлению весь аппарат власти уходит в чужие и чуждые руки..."
Астров от лица либеральной группы свидетельствовал: .
Я не сомневался в лояльности и сочувствии этих кругов, но тем не менее в этот наиболее
тяжкий период государственной деятельности я чувствовал себя одиноким, как никогда.
И в этой тяжкой работе и переживаниях только чуткое и самоотверженное участие моего
друга - Ивана Павловича Романовского - сглаживало несколько остроту этого
одиночества...
В Тихорецкой все было просто и тихо. Органов или представителей гражданского
управления при Ставке не было. В часы, свободные от занятий и объездов, несколько лиц,
чуждых совершенно политической борьбе, составляли обычное мое общество. Генерал
Шапрон, бросивший госпиталь, не долечившись, и вернувшийся в Ставку (генерал для
поручений. Раньше был адъютантом генерала Алексеева, потом моим. Летом 1919 г.
принял Дроздовский конный полк, во главе которого храбро и удачливо дрался в
черниговском направлении, где и был тяжело ранен. Разделил со мной изгнание);
полковник Колтышев - докладчик по оперативной части, всецело живший интересами
фронта (штаб-офицер для поручений. После моего ухода вернулся в Дроздовскую дивизию
на должность рядового; потом доблестно водил в бой полковые команды и дважды был
тяжело ранен); адъютант и дежурный конвойный офицер. Временами - беседы с генералквартирмейстером,
вначале с экспансивным Плющевским-Плющиком (в 1926 г. служил
простым рабочим на заводе в Париже, где и умер от разрыва сердца), потом - со
сменившим его уравновешенным и спокойным Махровым.
В их обществе я отдыхал от , врывающейся извне бурно и сокрушительно в жизнь и работу
Ставки.
В это же время правая оппозиция перешла к активным действиям для проведения к власти
генерала барона Врангеля.
Ввиду невозможности стать во главе казачьей армии генерал Врангель уехал в
Новороссийск, взяв на себя руководство укреплением новороссийского района. С того
времени в органах печати, в беседах с общественными деятелями стали появляться
жалобы Врангеля по поводу тягостного для него . эвакуация Новороссийска возложена
была на барона Врангеля по его же просьбе генералом Лукомским), вместо того чтобы
воевать. Он готов был бы даже стать командиром полка, если бы это не было опасной
демагогией". Барон развивал в прессе и в беседах ту идею дальнейшей борьбы, которую
излагал в приведенной выше записке от 25 декабря: . В связи с этим от генерала
Лукомского получался целый ряд телеграмм - частью по его личной инициативе, частью
по просьбе генерала Врангеля - о назначении последнего в Одессу на смену генерала
Шиллинга или, по крайней мере, для формирования там конницы и подготовки операций
в том районе (до падения Одессы генерал Лукомский считал наилучшим решением
вопроса, , перемещение генерала Шиллинга в Крым и назначение в Одессу генерала
Врангеля).
Представления генерала Лукомского были не только настойчивы, но и обличали
повышенную нервность. Так, в телеграмме от 10 января он между прочим сообщал:
Представлялось странным, что по поводу главнокомандующего, приведенные тут же
рядом, в той же телеграмме, и против него , оставались без осуждения. И мне пришлось
указать главноначальствующему, что .
Что касается влияния самого барона Врангеля на новороссийские настроения, то этот
вопрос смогут лучше осветить лица, соприкасавшиеся с ним тогда непосредственно.
Взгляд же его на тогдашнюю политику Ставки был вполне определенный: .
В связи с недоразумениями персональными между Ставкой и Новороссийском
обнаружилось и серьезное расхождение в вопросах военного дела. Я требовал
направления строевого офицерства, буквально наводнявшего Новороссийск, на фронт, на
пополнение таявших частей Добровольческого корпуса, тогда как новороссийское
начальство стремилось к удержанию их для формирования на месте офицерских отрядов.
Добровольческий корпус жаловался на препятствия, чинимые даже отпускным и
выздоровевшим добровольцам, желающим возвратиться в свои части... В результате масса
офицерства, слабого духом, устремляла свои взоры на уходящие пароходы или создавала
самочинные организации вроде , прикрывавшего религиозно-национальной идеей
уклонение от фронта.
Непонятна для меня была позиция либеральной группы.
Бывшее после ряда частных собеседований командировало ко мне в Тихорецкую 9 января
Н. И. Астрова, Н. В. Савича и В. Н. Челищева. Главные вопросы, которые интересовали
совещание, заключались в следующем (по записке Н. И. Астрова): 1) необходимость
образования собственного правительства, вне зависимости от казачества, перенесение
центра действий на собственную территорию (Крым, Новороссия); 2) вопрос о
независимых действиях в общерусском масштабе при участии сербов, болгар и Польши и
3) вопрос о судьбе Новороссийска, наводненного беженцами и ...
Второй вопрос, казалось, не должен был вызывать недоумения среди лиц, осведомленных
в международных сношениях Юга: полуторагодовая практика их показала, что Сербия и
Болгария желают помочь, но не могут, что Польша может помочь, но не желает. Что
касается прочих двух вопросов - они находились в явном противоречии друг с другом:
трудно было увести добровольцев, не вызвав тем немедленное падение фронта, и вместе с
тем спасти из всероссийское беженство...
Н. И. Астров от имени бывших членов выдвинул при этом посещении вопрос о генерале
Врангеле, его вынужденном бездействии и о назначении его в Новороссию. Степанов,
уехавший в Одессу, убеждал генерала Шиллинга просить о назначении помощником себе
барона Врангеля.
Я видел давно, что вопрос идет не о , а о смене.
Власть была для меня тяжелым крестом, и избавиться от нее было бы громадным
облегчением. Но бросить в такую трудную минуту дело и добровольцев я не мог, тем
более, что я не считал государственно полезным передачу власти в те руки, которые за
ней протягивались.
Мне казалось, что сущность затеянной кампании понятна моим собеседникам так же, как
и мне, и не желал разъяснять им этого вопроса. Происходило обоюдное недоразумение.
Ибо через несколько дней, 28 января, Астров писал мне:
Я уносил в себе (однако) неудовлетворительное чувство, которое мог бы выразить такими
словами: когда так трагически тяжело Деникину, почему он не использует этого человека,
давши ему определенную задачу, почему главнокомандующий дразнит своих
недоброжелателей, которых так много, оставляя на виду у всех в бездействии человека,
около которого сплелось так много слухов, интриг и ожиданий..."
Слухи об отношениях барона Врангеля к главнокомандующему получили, очевидно,
широкое распространение, так как еще 31 декабря 1919 года барон доносил мне по поводу
разговора своего с английским представителем:
Я ответил, что мне известно о распространении подобных слухов и в пределах
Вооруженных сил Юга, что цель их, по-видимому, желание подорвать доверие к
начальникам в армии и внести разложение в ее ряды и что поэтому в распространении их
надо подозревать неприятельскую разведку. Вместе с тем я сказал, что, пойдя за Вами в
начале борьбы за освобождение Родины, я, как честный человек и как солдат, не могу
допустить мысли о каком бы то ни было выступлении против начальника, в подчинение
которого я добровольно стал".
И привлечение барона Врангеля к новой деятельности, и оставление его не у дел
одинаково вызывали крупные осложнения. Вместе с тем боевая деятельность Шиллинга,
сумевшего с ничтожными силами дойти до Волочиска и Казатина, не давала поводов к его
удалению. К тому же представлялось неясным, что делать генералу Врангелю, в глазах
которого , с войсками Новороссии, и в организационном и в боевом отношении более
слабыми, чем части Добровольческой армии... Но ввиду возбужденного генералом
Шиллингом ходатайства я назначил барона Врангеля помощником его по военной части.
Вскоре, однако, Одесса пала, Новороссия была очищена нами, и генерал Шиллинг со
штабом и гражданским управлением переехал в Крым. Нагромождение на маленькой
территории многочисленной власти являлось совершенно излишним, поэтому 28 января
назначение Врангеля было отменено. Барон Врангель и его спутник генерал Шатилов
подали рапорты об увольнении их в отставку . Рапорты эти были мною обычным
порядком переданы в штаб для исполнения. Оба генерала отбыли в Крым 4 февраля
генерал Лукомский доносил, что разрешил генералу Врангелю проехать в Крым ).
В середине декабря войска Новороссии, ослабленные выделением корпуса генерала
Слащова для прикрытия Крыма, располагались по линии Бирзула - Долинская - Никополь.
Огромные пространства правобережного Днепра и Новороссии были залиты
повстанческим движением. От Умани до Екатеринослава и от Черкасс до Долинской
ходили петлюровские и атаманские банды; железнодорожная линия Долинская - Кривой
Рог - Александровск находилась в руках Махно; от Черкасс и Кременчуга наступали части
12-й и 13-й советских армий. Эти обстоятельства в связи с переходом корпуса Слащова на
левый берег Днепра создавали угрозу полного разрыва между правобережной Украиной и
Таврией.
Имея задачей прикрытие Новороссии и, главным образом, Крыма, генерал Шиллинг
базировал свои правобережные войска в направлении на Таврию (переправы у Херсона и
Каховки). Это решение, соответствовавшее стратегической обстановке, отводившее
второстепенное значение удержанию Одессы и вызвавшее начало частичной эвакуации
ее, весьма встревожило союзных представителей. Генералы Манжен и Хольмэн, не без
влияния неответственных русских советников, настоятельно убеждали Ставку удерживать
во что бы то ни стало одесский район, указывая, что потеря его создаст в Лондоне и
Париже представление о конце борьбы и может вызвать прекращение снабжения армий
Юга... Генерал Хольмэн обещал оказать Одессе всяческое материальное содействие.
Заинтересованность англичан была настолько велика, что Мак-Киндер настойчиво
советовал вести широкие формирования в Новороссии из немцев-колонистов -
обстоятельство, к которому до тех пор англичане относились с большой нетерпимостью.
Под таким воздействием, хотя надежд на удержание Одессы было немного, 18 декабря
генералу Шиллингу предписано было удерживать и Крым, и одесский район. Но при этом
союзникам заявлено было, что (телеграмма моя начальникам английской и французской
миссий от 22 декабря, ? 017344).
3 января 1920 года генерал Лукомский телеграфировал из Новороссийска: (телеграмма ?
84/109). Переговоры с Румынией - непосредственные и через союзное командование на
Востоке - были длительны и менее благоприятны. Штаб французского
главнокомандующего в Константинополе сообщил нашему представителю генералу
Агапееву (телеграмма его от 22 января, ? 139): 1) относительно пропуска галицких войск
румыны запросили польское правительство; 2) в случае перехода границы
добровольческими частями румынами предположено разоруживать и интернировать их;
3) беженцев согласны пропустить при условии, что французы обеспечат им
продовольствие, помещение и охрану; на первое и второе условие французское
командование согласно.
Точно так же глава английской миссии в Одессе 18 января сообщил лично генералу
Шиллингу, что он (доклад генерала Шиллинга от 11 февраля 1920 г., ? 0231593).
Сношения по данному вопросу с союзниками и румынами продолжались весь январь.
Задача, данная генералу Шиллингу, оказалась непосильной для его войск (большая часть
войск Новороссии перешла в Крым. В непосредственном распоряжении Шиллинга были
войска Киевской области и небольшая часть боеспособных галичан) ни по их
численности, ни, главным образом, по моральному состоянию их. Неудачи на главном -
Кубанском - театре и неуверенность в возможности морской эвакуации вносили еще
большее смущение в их ряды.
Усилия одесского штаба пополнить войска не увенчались успехом. Многочисленное
одесское офицерство не спешило на фронт. Новая мобилизация не прошла: ; почти
поголовно дезертировали немцы-колонисты; угольный кризис затруднял до крайности
войсковые перевозки.
При таких условиях тыла протекали операции.
В начале января генерал Шиллинг, оставив на жмеринском направлении небольшую часть
галичан, стал стягивать группу генерала Бредова в район Ольвиополь - Вознесенск, чтобы
отсюда нанести фланговый удар противнику, наступавшему правым берегом Днепра от
Кривого Рога к Николаеву. Но наступлением с этой стороны советских войск ранее
окончания нашего сосредоточения корпус генерала Промтова, действовавший в низовьях
Днепра, был опрокинут и стал уходить поспешно к Бугу. 18 января корпус этот, почти не
оказывая сопротивления, оставил Николаев и Херсон; дальнейшее наступление
большевиков с этих направлений на запад выводило их в глубокий тыл наших войск,
отрезая их от сообщений и базы.
С этого дня фронт неудержимо покатился к Одессе.
Между тем положение Одессы становилось катастрофическим. Все обращения Ставки и
одесского штаба к союзникам о помощи транспортами не привели ни к чему: британский
штаб в Константинополе на предупреждения генерала Шиллинга и одесской английской
миссии телеграфировал: (письмо начальника одесской английской миссии генералу
Шиллингу от 8 января, ? 41). Наше морское командование в Севастополе, которому
приказано было послать все свободные суда в Одессу, как оказалось впоследствии,
саботировало и одесскую и новороссийскую эвакуацию, под разными предлогами
задерживая суда... на случай эвакуации Крыма. Угольный кризис не давал уверенности в
возможности использования всех средств одесского порта. Небывалые морозы сковали
льдом широкую полосу моря, еще более затрудняя эвакуацию.
А фронт все катился к морю...
23 января генерал Шиллинг отдал директиву, в силу которой войскам под общим
начальством генерала Бредова надлежало, минуя Одессу, отходить на Бессарабию
(переправы у Маяков и Тирасполя). Отряд генерала Стесселя в составе офицерских
организаций и Государственной стражи должен был прикрывать непосредственно
эвакуацию Одессы; английское морское командование дало гарантию, что части эти
будут вывезены в последний момент на их военных судах под прикрытием судовой
артиллерии.
Началась вновь тяжелая драма Одессы, в третий раз испытывавшей бедствие эвакуации.
25 января в город ворвались большевики, и отступавшие к карантинному молу отряды
подверглись пулеметному огню. Английский флот был пассивен. Только часть людей,
собравшихся на молу, попала на английские суда, другая, перейдя в наступление,
прорвалась через город, направляясь к Днестру, третья погибла.
На пристанях происходили душу раздирающие сцены.
Вывезены были морем свыше 3 тысяч раненых и больных, технические части, немало
семейств офицеров и гражданских служащих, штаб и управление области. Много еще
людей, имевших моральное право на эвакуацию, не нашли места на судах. Разлучались
семьи, гибло последнее добро их, и нарастало чувство жестокого, иногда слепого
озлобления.
Только 25-го на выручку застрявших в Одессе судов прибыли из Севастополя
вспомогательный крейсер и миноносец .
Войска генерала Бредова, подойдя к Днестру, были встречены румынскими пулеметами.
Такая же участь постигла беженцев-женщин и детей. Бредов свернул на север, вдоль
Днестра и, отбивая удары большевиков, пробился на соединение с поляками.
В селе Солодковцах (между Каменец-Подольском и Проскуровом) между делегатами
главного польского командования и генералом Бредовым заключен был договор, в силу
которого войска его и находящиеся при них семейства принимались на территорию,
занятую польскими войсками, до возвращения их . Оружие, военное имущество и обозы
польское командование , впредь до оставления частями генерала Бредова польских
пределов.
Там их ждали разоружение, концентрационные лагери с колючей проволокой, скорбные
дни и национальное унижение.
События в Крыму. Орловщина. Флот. Претенденты на власть. Письмо барона
Врангеля. Телеграмма генерала Кутепова.
К концу декабря корпус генерала Слащова отошел за перешейки, где в течение ближайших
месяцев с большим успехом отражал наступление большевиков, охраняя Крым -
последнее убежище белых армий Юга.
Приняв участие в нашей борьбе еще со времен Второго Кубанского похода, генерал
Слащов выдвинулся впервые в качестве начальника дивизии, пройдя с удачными боями от
Ак-Манайской позиции (Крым) до нижнего Днепра и от Днепра до Вапнярки. Вероятно,
по натуре своей он был лучше, чем его сделали безвременье, успех и грубая лесть
крымских животолюбцев. Это был еще совсем молодой генерал, человек позы,
неглубокий, с большим честолюбием и густым налетом авантюризма. Но за всем тем он
обладал несомненными военными способностями, порывом, инициативой и решимостью.
И корпус повиновался ему и дрался хорошо.
В крымских перешейках было очень мало жилья, мороз стоял жестокий (до 22 градусов),
наши части, так же как и советские, были мало способны к позиционной войне. Поэтому
Слащов отвел свой корпус за перешейки, занимая их только сторожевым охранением, и,
сосредоточив крупные резервы, оборонял Крым, атакуя промерзшего, не имевшего
возможности развернуть свои силы, дебуширующего из перешейков противника. В целом
ряде боев (особенно 12, 17, 23 января и 11, 26, 29 февраля), разбивая советские части и
преследуя их, Слащов трижды захватывал Перекоп и Чонгар, неизменно возвращаясь в
исходное положение. Начавшиеся в феврале между большевиками и махновцами,
вклинившимися в 14-ю советскую армию, военные действия еще более укрепили
положение крымского фронта.
В результате все усилия советских войск проникнуть в Крым успеха не имели.
Эта тактика, соответствовавшая духу и психологии армий гражданской войны, вызывала
возмущение и большие опасения в правоверных военных и даже в политических кругах
Крыма и Новороссийска. Чувства эти нашли отражение и в беседе со мной делегации
бывшего , о которой я говорил в прошлой главе. Вместе с тем генерал Лукомский,
опасаясь за Перекоп, неоднократно телеграфировал мне о необходимости замены
Слащова .
Цену Слащову я знал. Но он твердо отстаивал перешейки, увольнение его могло вызвать
осложнения в его корпусе и было слишком опасным. Такого же мнения придерживался,
очевидно, и барон Врангель после вступления своего на пост главнокомандующего. По
крайней мере, в первый же день он телеграфировал Слащову: .
31 января в Севастополь прибыл генерал Шиллинг, вокруг имени которого накопилось
много злобы и клеветы, Общественное мнение до крайности преувеличивало его вольные
и невольные ошибки, возлагая на его голову всю ответственность за злосчастную
одесскую эвакуацию. Одни делали это по неведению, другие - как морское начальство
Севастополя - сознательно, для самооправдания.
Через день после Шиллинга в Севастополь прибыл генерал Врангель.
Эти два эпизода взбаламутили окончательно жизнь Крыма, и без того насыщенную
всеобщим недовольством, интригой и страхом.
Еще ранее в Симферополе произошло событие, свидетельствовавшее ярко о том развале,
который охватил армейский тыл, флот, администрацию, одним словом, всю жизнь
Крыма: выступление капитана Орлова.
В конце декабря по поручению Слащова в Симферополь прибыл его приближенный,
герцог С. Лейхтенбергский для . Герцог вошел в сношения с капитаном Орловым и
бывшим немецким лейтенантом Гомейером, которые и приступили к формированию
добровольческих частей; первый - из элементов русских, второй - из немцев-колонистов и
татар.
Слащов и штаб его весьма благоволили к отряду, формировавшемуся Орловым, и обильно
снабжали его деньгами и снаряжением; через две, три недели отряд имел состав свыше
300 человек. Как оказалось впоследствии, в Симферополе совершенно открыто говорили о
предстоящем захвате власти Орловым, настолько открыто, что подпольная
большевистская организация () сочла возможным вступить с ним в связь и принять
участие в деле (Шафир Я. Орловщина. Советское издание).
Отряд. Орлова не имел никакой политической физиономии и состоял в большей части из
людей, поступивших в него случайно, или из легальных дезертиров, предпочитавших
тыловые формирования боевому фронту. Окружали Орлова и руководили им лица темные
и беспринципные, а сам Орлов - храбрый офицер, но страдавший неврастенией и
болезненным самомнением, был, по-видимому, довольно элементарен. Так, свою
политическую принадлежность в разговоре с представителями он определял: .
Все выступление от начала до конца имело характер неумной авантюры, только эта
авантюра... разыгрывалась на вулкане.
20 января генерал Слащов потребовал выхода отряда Орлова на фронт. Орлов при
поддержке герцога С. Лейхтенбергского уклонился от исполнения приказа под предлогом
неготовности отряда. Требование было повторено в категорической форме, герцог уехал
объясняться в штаб Слащова, а Орлов в ночь на 22 января произвел выступление,
арестовав таврического губернатора Татищева, случайно находившихся в городе
начальника штаба войск Новороссийской области генерала Чернавина, коменданта
Севастопольской крепости Субботина и других лиц. В тот же день им отдан был приказ ?
1 следующего содержания:
Начальник гарнизона г. Симферополя, командир 1-го полка
добровольцев капитан Орлов".
Приходившим к нему Орлов заявлял, что , но разъяснить это неопределенное сообщение
не мог. Одновременно по городу были расклеены воззвания его к - одни большевистского
содержания, другие . Однако исполнить требование большевистского о выпуске Орлов
отказался.
Находившиеся в Симферополе запасные части и отряд Гомейера объявили ; городская
дума вступила в переговоры с Орловым; Слащов выслал против него из Джанкоя и из
Севастополя войсковые части. Не решаясь вступить с ними в бой, Орлов на третий день,
выпустив арестованных им лиц, с частью своего распылившегося отряда
...Закладка в соц.сетях
