Жанр: История
Очерки русской смуты том 3.
Генерал А. И. Деникин
Очерки Русской Смуты
Том третий
Белое движение и борьба Добровольческой армии
ОГЛАВЛЕНИЕ
1. Внешние затруднения Добровольческой армии: отношения с донским атаманом.
2. Конституция добровольческой власти. Внутренний кризис армии: ориентации и
лозунги.
3. Внутренняя жизнь Добровольческой армии: традиции, вожди и воины. Генерал
Романовский. Кубанские настроения. Материальное положение. Сложение армии.
4. Второй Кубанский поход. Силы и средства сторон. Театр. План операции.
5. Взятие торговой. Смерть генерала Маркова.
6. Бои на путях к Екатеринодару. Кореновская.
7. Взятие Екатеринодара.
8. Состояние большевистских войск Северного Кавказа в августе и сентябре. Наступление
наше в августе 1918 года. Бои под Ставрополем, взятие Армавира и Невинномысской.
Стратегическое окружение большевистской армии.
9. Переход большевиков в контрнаступление в начале сентября 1918 года на Армавир,
Ставрополь и по Верхней Кубани. Перемена большевистского командования и плана
операции. Отступление большевиков в конце сентября к Невинномысской. Преследование
их нашей конницей к Урупу. Сорокина и его смерть. Террор в Пятигорске.
10. Оставление нами Ставрополя, бои под Армавиром, на Урупе и в Баталпашинском
отделе. Очищение от большевиков левого берега Кубани двадцативосьмидневное
сражение под Ставрополем (10 октября - 7 ноября)
11. События на Дону осенью 1918 года: положение на фронте, взаимоотношения с
Добровольческой армией, проект Доно-Кавказского союза, Донской Круг.
ВНЕШНИЕ ЗАТРУДНЕНИЯ ДОБРОВОЛЬЧЕСКОЙ АРМИИ: ОТНОШЕНИЯ С
ДОНСКИМ АТАМАНОМ
Наиболее тяжелые отношения установились у нас с донским атаманом.
На небольшом клочке освобожденной от большевиков русской земли двум началам,
представленным, с одной стороны, генералом Красновым, с другой - генералом
Алексеевым и мною, очевидно, оказалось тесно. Совершенно неприемлемая для
Добровольческой армии политическая позиция атамана, полное расхождение в
стратегических взглядах и его личные свойства ставили трудно преодолимые препятствия
к совместной дружной работе. Утверждая Дона ныне и на , он не прочь был, однако, взять
на себя и приоритет спасения России. Он, Краснов, обладающий территорией, и войском,
в качестве [соединенные Южная, Астраханская и Народная. (Здесь и далее примечания
автора.)] брал на себя задачу - ее руками - освободить Россию от большевиков и занять
Москву [Речь в Таганроге. Приазовский край. 1918. ? 178.]... На этом же пути стояла
другая сила - пока еще , но с непререкаемым общерусским авторитетом бывшего
верховного генерала Алексеева и с большим моральным весом и боевой репутацией
Добровольческая армия.
Обе стороны, понимая непреложные законы борьбы, считали необходимым объединение
вооруженных сил и обе не могли принести в жертву свои убеждения или предубеждения.
На этой почве началась длительная внутренняя борьба - методами, соответствовавшими
характеру руководителей... В то время, когда командование Добровольческой армии
стремилось к объединению Вооруженных Сил Юга путями легальными, атаман Краснов
желал подчинить или устранить со своего пути Добровольческую армию; какими
средствами - безразлично.
Началось еще в мае, когда неожиданно атаманским приказом все донские казаки были
изъяты из рядов Добровольческой армии, что расстроило сильно некоторые наши части,
особенно Партизанский и конный полки. Мне пришлось поблагодарить донцов и
отпустить их, чтобы не обострять положения и не создавать картины развала... В краткий
период кризиса, пережитого Добровольческой армией [май], отдельные лица, иногда
небольшие части, дезертировали из армии на службу на Дон, встречая там радушный
прием. Был даже случай, что целый взвод с оружием и пулеметами под начальством
капитана Корнилова [однофамилец генерала] бежал в Новочеркасск; с ним ушел также
офицер штаба армии лейтенант флота Поздеев и... мой конный вестовой - текинец;
характерная мелочь - последний ушел одвуконь, украв, кстати, мою лошадь. Штаб вел по
этому поводу переписку, но безрезультатно. Все проходило совершенно безнаказанно.
Между тем переход в Добровольческую армию, хотя бы и легальный, расценивался
совершенно иначе. Помню, какой гнев вызвало впоследствии формирование донским
генералом Семилетовым после долгих переговоров партизанского отряда в Черноморской
губернии из донских граждан, не обязанных службой на Дону [такой набор разрешался
всем армиям, кроме Добровольческой. Приказ Войску Донскому ? 921]. Отряд не
представлял из себя сколько-нибудь серьезной силы и, конечно, не мог иметь никакого
политического значения - по крайней мере, я не допустил бы этого. Но генерал Краснов
считал, что цель Семилетова, [отчет о разговоре генералов Краснова и Эльснера 18
октября]. В июне генерал Эльснер просил разрешения генерала Краснова при влечь на
службу в армию иногородних Донской области и получил отказ, мотивированный тем,
что [доклад генерала Эльснера 7 июня. ? 144]. Через несколько дней атаман однако, отдал
приказ о наборе иногородних Дона, формируя из них полк, кадром для которого
послужили... следовавшие в Добровольческую армию офицеры лейб-гвардии
Измайловского полка. Он откровенно высказывал генералу Алексееву [письмо генерала
Алексеева мне от 26 июня. ? 59] надежду, [гвардейцы собирались тогда при 1-м
Офицерском полку Добровольческой армии]. Но измайловцы не пошли, а инициатор этой
затеи, полковник Есимантовский, формировавший полк (потом бригаду) при помощи
нескольких офицеров лейб-гвардии Финляндского полка, через два месяца, подчиняясь
общему настроению, писал уже покаянное письмо генералу Алексееву [от 31 августа]:
целью его было только . Есимантовский испрашивал указаний,
Наиболее осложнений доставил вопрос с отрядом полковника Дроздовского. Прибыв в
Новочеркасск 25 апреля, Дроздовский в тот же день донес мне, что и . Но время шло,
назревал 2-й Кубанский поход, а начало его все приходилось откладывать: более трети
всей армии - бригада Дроздовского - оставалось в Новочеркасске. Это обстоятельство
препятствовало организационному слиянию ее с армией, нарушало все мои расчеты и не
давало возможности подготовить операцию, о которой было условлено с генералом
Красновым 15 мая [свидание в Манычской]. По просьбе Краснова отряд Дроздовского
разбрасывался частями по области: конница дралась в Сальском округе, пехота
употреблялась на Ростова и Новочеркасска на карательные экспедиции по крестьянским
деревням севера области. Я требовал присоединения бригады; Дроздовский
ходатайствовал об отсрочке для отдыха, организации и пополнения. Краснов упрашивал
Дроздовского не покидать Новочеркасск - публично, на параде перед строем, и более
интимно в личных разговорах с Дроздовским. Атаман порочил Добровольческую армию и
ее вождей и уговаривал Дроздовского отложиться от армии, остаться на Дону и самому
возглавить добровольческое движение под общим руководством Краснова [доклад
полковника Дроздовского]. Слухи об этих переговорах и якобы колебаниях Дроздовского
[долго еще Краснов в заседаниях правительства, немцам и вообще при всяком удобном
случае повторял, что . Протокол заседания 26 июня] дошли до офицеров его отряда и
вызвали среди них беспокойство. По просьбе офицеров командир сводно-стрелкового
полка полковник Жебрак обратился по этому поводу к Дроздовскому и получил от него
успокоительное заверение. Позднее Дроздовский так писал мне о новочеркасских
интригах:
Я ждал присоединения отряда, без чего нельзя было начинать операцию, атаман всемерно
противился этому и в то же время...
После беседы с Жебраком Дроздовский приехал в Мечетинскую, отряд его был зачислен в
качестве 3-й бригады в Добровольческую армию и 23 мая выступил на соединение с ней.
Все эти неудачи не останавливали, однако, атамана перед попытками создания
подчиненной ему Российской армии. Свое недоумение он высказал однажды в письме к
генералу Алексееву [от 8 сентября. ? 172]: Краснов не хотел понять, что его попытки
обречены на неуспех просто в силу психологии русского генералитета и офицерства,
глубоко чуждой основным положениям атаманской политики. Попытки, вместе с тем
неизбежно, даже независимо от чьей-либо злой воли, ослаблявшие и расстраивавшие
Добровольческую армию.
Ввиду явной неудачи формирования Южной армии руководители ее вынуждены были
передать ее в полное подчинение генералу Краснову [с ноября после падения немцев
средства - 76 миллионов - обязался доставить гетман. Но до своего падения отпустил
только 41/2 миллиона]. 30 сентября состоялся атаманский приказ о создании Особой
Южной армии, в составе которой должны были формироваться три корпуса:
Воронежский (бывшая Южная армия), Астраханский (бывшая Астраханская армия) и
Саратовский (бывшая Русская народная армия). На новую армию возлагалась .
Возник вопрос о возглавлении армии генералом с общероссийским именем, чтобы
привлечь таким образом офицерство. Но такого найти не удавалось. С генералом
Щербачевым, жившим в Яссах, атаман не смог войти в связь. Генерал Драгомиров,
проезжая в августе из Киева через Новочеркасск, "умышленно уклонился от встречи с
Красновым", ибо - как он писал мне впоследствии [письмо от 3 августа 1922 г. в
опровержение слов генерала Краснова о личных переговорах с ним. Всевеликое войско
Донское // Архив русской революции] - . Тем не менее 30 сентября Краснов обратился к
Драгомирову [тогда уже помощнику главнокомандующего Добровольческой армией] с
предложением принять новую армию. Горячий Драгомиров ответил, что в этом
формировании он разделяй и властвуй (лат.)] - которая привела нашу Родину к
пропасти", и потому [Письмо от 12 октября. ? 148. Я ознакомился с его содержанием
только после отправки.]
Остановился Краснов на Н. И. Иванове. К этому времени дряхлый старик, Н. И., пережив
уже свою былую известность, связанную с вторжением в 1914 году армий Юго-Западного
фронта в Галицию, проживал тихо и незаметно в Новочеркасске. Получив предложение
Краснова, он приехал ко мне в Екатеринодар, не желая принимать пост без моего ведома.
Я не противился, но не советовал ему на склоне дней давать свое имя столь
сомнительному предприятию.
Однако, вернувшись в Новочеркасск, Иванов согласился.
25 октября мы прочли в газетах атаманский приказ о назначении Н. И., заканчивавшийся
словами:
Бедный старик не понимал, что нужен не он, а бледная уже тень его имени. Не знал, что
пройдет немного времени и угасшую жизнь его незаинтересованный более Краснов
передаст истории с такой эпитафией:
Генерал Иванов умер 27 января, увидев еще раз крушение своей армии, особенно
трагическое в войсках Воронежского корпуса [бывшая Южная армия].
Я шел с армией походом, вел ежедневно кровавые бои, требовавшие большого
нравственного напряжения и известного душевного равновесия... А из нашего тыла, из
Новочеркасска, все чаще шли вести, возмущающие и волнующие. Это были не просто
слухи, а факты, документы, основанные на словесных и письменных излияниях не в меру
злобствовавших ненавистников Добровольческой армии.
Атаман в заседаниях правительства, в речах и беседах, командующий Донской армией
генерал Денисов публично в офицерских собраниях поносили и Добровольческую армию,
и вождей ее. Поносили все - нашу стратегию, политику нравственный облик начальников
и добровольцев. о полном развале Добровольческой армии были любимой темой донских
руководителей [Письма генерала Алексеева и отчеты о заседаниях].
Даже самый поход наш был заранее опорочен. В заседании 26 июня Краснов заявил [из
протоколов заседаний], что Добровольческая армия . Этот упрек брошен был армии,
двинутой во 2-й Кубанский поход, имевший одной из ближайших задач освобождение
Задонья и тот общий результат, который в отчете Кругу Денисова выражен был
следующими словами:
Отношения верхов отражались в низах - особенно в буйном, несдержанном
новочеркасском тылу. На этой нездоровой почве пьяный скандал разрастался в событие,
перебранка подгулявших офицеров - в оскорбление Донского войска или
Добровольческой армии. Были, конечно, и чисто бытовые причины недоразумений между
и . были замкнуты в кастовых перегородках, несколько эгоистичны и не слишком
приветливы. Но если правы были добровольцы, жалуясь неоднократно на дурное
отношение к ним казаков, то и те имели не раз основание для такого отношения в
поведении части добровольческого офицерства, в их нескромной самооценке, в
полупрезрительном отношении к донским частям, наконец, в . Правда, эти отношения
складывались резко только в тыловых гарнизонах, а если и отражались в армии, то в
гораздо более умеренных формах. Вообще же в массе своей добровольчество и донское
казачество жили мирно не следуя примеру своих вождей.
Очевидно, в этой распре были не совсем правы и мы. Генерал Алексеев писал мне 26
июня: . М. В. упустил из виду одно - что почти вся ориентировка с Дона исходила от него
[генерал Алексеев жил тогда в Новочеркасске]. Только что он умел обыкновенно
облекать эти отношения во внешние дипломатические формы, я же не постиг этого
искусства. Каждое его письмо дышало недоверием и осуждением общей политики
атамана и Денисова и их отношений к Добровольческой армии. Насколько глубоко было
это недоверие, видно из переписки между ними, имевшей место в августе.
10 августа генерал Алексеев, находившийся тогда в Екатеринодаре, под влиянием
донесений из Новочеркасска телеграфировал Краснову [? 187]: отдел оставался еще в
Новочеркасске]. Если это правда, то такой акт, ничем не вызванный, будет означать в
высокой мере враждебное отношение к Добровольческой армии. Разве кровь армии
(пролитая) за Дон позволяет такой унизительный шаг?"
Генерал Краснов, вероятно, искренно ответил: [13 августа. ? 551.]
Как жаль, что в то же время у атамана и Денисова не находилось для этого иного эпитета,
чем или !
В случайном признании атаманом значения армии было, вероятно, и некоторое
отражение донских настроений... Ведь не только пафос и правила вежливости или
руководили Большим войсковым Кругом - тем самым Кругом, который переизбрал
атамана Краснова, когда Круг, собравшись осенью 18 года, обратился к армии с ответным
приветствием: [Телеграмма ? 10 от 18 августа 1918 г.]
Было два человека - Богаевский и Эльснер - оба люди спокойные и уравновешенные,
которые больше других работали над тем, чтобы сгладить трения между Новочеркасском
и ставкой Добровольческой армии, но им это решительно не удавалось. Что касается меня
лично, то, чтобы не терять душевного равновесия и не создавать самому каких-либо
поводов для осложнений, я с конца июня 1918 года прекратил совершенно переписку с
генералом Красновым; возобновилась она ненадолго, в силу необходимости, только после
объединения командования в 1919 году. Но атаман продолжал писать пространно моим
помощникам, вызывая в них не раз глубокое недоумение.
Так, в октябре 1918 года он писал генералу Драгомирову [? 02 без даты]:
Возмущенный генерал Драгомиров 13 октября отвечал:
- Вы как будто возлагаете вину на нас за эти сплетни... Неужели не ясно, что
Добровольческая армия из сил выбивается, чтобы сдержать напор большевиков,
значительно превышающих (ее) в силах и неизмеримо обильнее снабженных боевыми
припасами? Неужели последние кровопролитные и упорнейшие бои, в коих гибли с
несравненным геройством офицерские части армии, дают кому-либо право скольконибудь
серьезно останавливаться на приведенной Вами грязной сплетне о выпуске
Сорокина? Неужели по своей доброй воле Добровольческая армия два месяца дерется изо
дня в день все на тех же позициях, а города и станицы периодически переходят из рук в
руки при всех ужасах, которыми сопровождаются для жителей эти переходы?.."
Любопытно, кто же, однако, распространял ?
В те же дни [13 октября. ? 010] Краснов писал в Екатеринодар донскому представителю
генералу Смагину:
Сорокин никогда не выходил к Царицыну. Как увидим ниже. в октябре против
Добровольческой армии было большевистских войск 93 тысячи при 124 орудиях] и
дивизии Жлобы, не преследуемых по пятам добровольцами, и удар их в тыл нашим
войскам у Царицына произвели на казаков угнетающее впечатление.
...Конечно, это письмо только тема для Вас. Оно не для огласки", - заканчивал генерал
Краснов.
Я чувствую, что посвятил слишком много строк и внимания розни . Но это было. Внося
элемент пошлости и авантюризма в общий ход кровавой и страшной борьбы за спасение
России и отражаясь роковым образом на ее исходе.
КОНСТИТУЦИЯ ДОБРОВОЛЬЧЕСКОЙ ВЛАСТИ. ВНУТРЕННИЙ КРИЗИС
АРМИИ: ОРИЕНТАЦИИ И ЛОЗУНГИ
В станицах Мечетинской и Егорлыкской жила Добровольческая армия - на территории,
представляя своеобразный бытовой и военный организм, пользовавшийся полным
государственным иммунитетом.
С первого же дня моего командования, без каких-либо переговоров, без приказов, просто
по инерции утвердилась та неписаная конституция Добровольческой армии, которой до
известной степени разграничивался ранее круг ведения генералов Алексеева и Корнилова.
Генерал Алексеев сохранил за собою общее политическое руководство, внешние
сношения и финансы, я - верховное управление армией и командование. За все время
нашего совместного руководства этот порядок не только не нарушался фактически, но
между нами не было ни разу разговора о пределах компетенции нашей власти. Этим
обстоятельством определяется всецело характер наших взаимоотношений и мера
взаимного доверия, допускавшая такой своеобразный дуализм.
Щепетильность в этом отношении генерала Алексеева была удивительна - даже во
внешних проявлениях. Помню, в мае в Егорлыкской, куда мы приехали оба беседовать с
войсками, состоялся смотр гарнизону. Несмотря на все мои просьбы, он не согласился
принять парад предоставив это мне и утверждая, что . Я чувствовал себя не раз очень
смущенным перед строем войск, когда старый и всеми уважаемый вождь ехал за мной.
Кажется, только один раз, после взятия Екатеринодара, я убедил его принять парад
дивизии Покровского, сказав что я уже смотрел ее.
В то же время на всех заседаниях, конференциях совещаниях по вопросам
государственным, на всех общественных торжествах первое место бесспорно и
неотъемлемо принадлежало Михаилу Васильевичу.
В начале июня, перед выступлением моим в поход генерал Алексеев переехал из
Мечетинской в Новочеркасск и попал сразу в водоворот политической жизни Юга. Его
присутствие там требовалось в интересах армии. Работая с утра до вечера, он вел
сношения с союзниками, с политическими партиями и финансовыми кругами, налаживал,
насколько мог, отношения с Доном и своим авторитетом и влиянием стремился привлечь
отовсюду внимание и помощь к горячо любимой им маленькой армии.
Но временная наша разлука имела и свои отрицательные стороны. При генерале
Алексееве образовался военно-политический отдел, начальником которого стал
полковник генштаба Лисовой. Этот отдел был пополнен молодыми людьми,
обладавшими, по-видимому, повышенным честолюбием... Вскоре началась нервирующая
переписка по мелким недоразумениям между отделом и штабом армии. Даже милейший
и добродушнейший Эльснер стал жаловаться на в Новочеркасске и на Лисового, который
Вечернее время. 191 в. ? 16.], случайно попавшей в армию, официальное уведомление от
военно-политического отдела, что уполномоченными представителями армии по
формированию пополнений (начальники центров) являются только лица, снабженные
собственноручными письменными полномочиями генерала Алексеева... Это сообщение
поставило в ложное положение меня и в роль самозванцев - начальников разбросанных
повсюду по Украине и Дону центров и вербовочных бюро, которые назначались мною и
руководились штабом. В архиве я нашел переписку, свидетельствующую, что это сделано
было самовольно . Положение осталось, конечно, прежним. По инициативе отдела и за
подписью Лисового так же неожиданно появилось в газетах сообщение, вносившее
серьезное изменение в Добровольческой армии. В этом сообщении разъяснялась
сущность добровольческой иерархии, причем генерал Алексеев был назван впервые
"Верховным руководителем Добровольческой армии".
Так как в моих глазах моральное главенство генерала Алексеева было и без того
неоспоримым, то официальное сообщение не могло внести в жизнь армии каких-либо
перемен, тем более, что практика осталась без ущерба. Мне казалось лишь несколько
странным, что узнал я о новом положении из газет, а не непосредственно.
Об этих эпизодах я никогда не поднимал разговора с генералом Алексеевым.
Все политические сношения, внутренние и внешние, вел генерал Алексеев, пересылая мне
из Новочеркасска исчерпывающие сводки личных переговоров и подлинные доклады с
мест. С большинством исходивших от него лично письменных сношений я ознакомился
только впоследствии. Но то взаимное доверие, которое существовало между нами, вполне
гарантировало, что ни одного важного шага, изменяющего позицию Добровольческой
армии, не переговорив со мною, генерал Алексеев не предпримет. И я со спокойным
сердцем мог вести армию в бой.
С половины июля М. В. был опять при штабе армии - сначала в Тихорецкой, потом в
Екатеринодаре, и личное общение наше устраняло возможность каких-либо трений,
создаваемых извне.
Добровольческая армия сохраняла полную независимость от политических организаций,
союзников и врагов. Непосредственно возле нее не было и видных политических
деятелей.
Между прочим, и на Дону были попытки организации государственной власти и
возглавления добровольческого движения, встретившие отпор со стороны генерала
Алексеева: Родзянко совместно с проживавшими в Ростове и Новочеркасске
общественными деятелями усиленно проводил идею созыва Верховного совета из членов
всех четырех дум. Присылал гонцов и в мою ставку. Писал мне о необходимости , так как .
Но при этом, к моему удивлению, ставил [письмо от 7 июня]. Я ответил, что общее
политическое руководство армией находится в руках М. В., к которому в следует
обратиться по этому вопросу непосредственно... Алексеева я не посвятил в нашу
переписку - и без того между ним и Родзянко существовали враждебные отношения.
Не было при нас и никакого кадра гражданского управления, так как армии предстояло
выполнение частной временной задачи в Ставропольской губернии и на Кубани, и
генерал Алексеев, вовлеченный в переговоры о создании общерусской власти за Волгой,
не считал пока нужным создавать какой-либо аппарат при армии.
Мы оба старались всеми силами отгородить себя и армию от мятущихся, борющихся
политических страстей и основать ее идеологию на простых, бесспорных национальных
символах. Это оказалось необычайно трудным. врывалась в нашу работу, врывалась
стихийно и в жизнь армии.
1-й Кубанский поход оставил глубокий след в психике добровольцев, наполнив ее
значительным содержанием - отзвуками смертельной опасности, жертвы и подвига. Но
вместе с тем вызвал невероятную моральную и физическую усталость. Издерганные
нервы, утомленное воображение требовали отдыха и покоя. Хотелось всем пожить
немного человеческой жизнью, побыть в обстановке семейного уюта, не слышать
ежедневно артиллерийского гула.
Искушение было велико.
От Ростова до Киева и Пскова были открыты пути в области, где не было ни войны, ни
большевиков, где у многих оставались семьи, родные, близкие. Формальное право на уход
из армии было неоспоримо: как раз в эти дни (май) для большинства добровольцев
кончался обязательный четырехмесячный срок пребывания в армии... Ворвавшаяся в
открытое жизнь поставила к тому же два острых вопроса - об и . Для многих это был
только повод нравственного обоснования своего ухода, для некоторых - действительно
мучительный вопрос совести.
Кризис в армии принял глубокие и опасные формы.
Германофильство смутило сравнительно небольшую часть армии. Активными
распространителями его в армейской среде были люди заведомо авантюристического
типа: доктор Всеволжский, Ратманов, Сиверс и другие, ушедшие из армии и теперь
формировавшие на немецкие деньги в Ростове и Таганроге какие-то , Панченко,
издававший грубые, демагогические , чрезмерно угодливые и рассчитанные на слишком
невежественную среду; в них, например, создавшиеся между Германией и Россией
отношения объяснялись как результат императора Вильгельма, которого мировая
история справедливо назовет Великим" [курсив подлинника]. Немецкие деньги
расходовались широко, но непроизводительно. Впрочем, иногда цели достигали:
начальником самого ответственного разведочного узла Добровольческой армии в Ростове
какими-то непостижимыми путями оказался некто [как выяснилось впоследствии -
человек с темным прошлым по имени И. В. Добровольский], состоявший агентом
немецкой контрразведки и членом организации Всеволжского...
Влияние более серьезное оказывали киевские германофильские круги. Но и они не могли
побороть прочно установившиеся взгляды военной среды, находя отклик главным образом
в той части офицерства, которая либо искала поводов , либо использовала немецкие
обещания в качестве агитационного материала против командования.
Несравненно труднее обстоял вопрос с лозунгами.
- говорило уму и сердцу каждого отчетливо и ясно. Но дальше дело осложнялось.
Громадное большинство командного состава и офицерства было монархистами. В одном
из своих писем [письмо к генералу Щербачеву от 31 июля 1918 г.] генерал Алексеев
определял совершенно искренне свое убеждение в этом отношении и довольно верно
офицерские настроения:
[я предпочитаю изобразить взгляд М. В. его собственными словами и утверждаю, что
этот взгляд был присущ ему во всех стадиях нашей совместной деятельности на юге
России].
Но в мае - июне настроение офицерства под влиянием активных правых общественных
кругов было значительно сложнее. Очень многие считали необходимым немедленное
официальное признание в армии монархического лозунга. Это настроение проявлялось не
только внешне в демонстративном ношении романовских медалей, пении гимна и т. п., но
и в некотором брожении в частях и... убыли в рядах армии. В частности, появились
офицеры-агитаторы, склонявшие добровольцев к участию в тайных организациях; в св
...Закладка в соц.сетях
