Жанр: История
Тайны англии
...ьку
брак с
Екатериной был аннулирован, Мария не считалась законной дочерью короля). Поэтому
Одли
пришлось серьезно поработать над датами, чтобы не бросить тень на законность
рождения
Елизаветы, и отнести мнимые измены ко времени, когда Анна родила мертвого
ребенка. В
конце концов удалось обойти все эти хронологические рогатки, хотя и не без
явного конфликта
со здравым смыслом. Поскольку обвинительный акт приписывал подсудимым совершение
их
преступлений на территории Кента и Мидлсекса, было собрано большое жюри
присяжных этих
графств. Они без предоставления каких-либо доказательств послушно проголосовали
за
предание обвиняемых суду.
Уже 12 мая 1536 года начался суд над Норейсом, Брертоном, Вестоном и
Смитоном.
Против них не было никаких данных, не считая показаний Смитона, принужденного к
этому
угрозами и обещаниями пошады в случае, если он оговорит королеву (но и Смитон
отрицал
существование намерения убить Генриха). Однако это не помешало суду, состоявшему
из
противников Анны, приговорить всех обвиняемых к квалифицированной казни -
повешению,
снятию еще живыми с виселицы, сожжению внутренностей, четвертованию и
обезглавливанию.
Отсутствие каких-либо реальных доказательств вины было настолько очевидным,
что
король отдал приказание судить Анну и ее брата Рочфорда не судом всех пэров, а
специально
отобранной комиссией. Это были сплошь главари враждебной королеве партии при
дворе.
Помимо "преступлений", перечисленных в обвинительном акте, Анне ставилось в
вину, что она
вместе с братом издевалась над Генрихом и поднимала на смех его приказания (дело
шло о
критике ею и Рочфордом баллад и трагедий, сочиненных королем). Исход процесса
был
предрешен, Анну приговорили к сожжению как ведьму или к обезглавливанию - как на
то
будет воля короля.
Еще быстрее был проведен суд над Рочфордом. Разумеется, все обвинения в
кровосмешении и заговоре против короля представляли собой чистейшую фантазию.
Единственной "уликой" был какой-то вольный отзыв обвиняемого о короле, который
даже по
тогдашнему законодательству трудно было подвести под понятие государственной
измены. На
суде Джордж Болейн держался с большим достоинством. Норфолк и другие судьи,
придя в
камеру осужденного, надеялись добиться признания. Но Болейн был непреклонен,
отрицал все
обвинения. Он напомнил судьям, что, быть может, скоро настанет и их очередь, ибо
он, так же
как они теперь, был могущественным, пользовался влиянием и властью при дворе. Не
удалось
добиться никаких признаний и от Анны.
Генрих поспешил с казнью, назначив ее через два дня после суда над
Рочфордом.
Подсудимые даже не успели подготовиться к смерти. Впрочем, всем дворянам
"квалифицированная" казнь по милости короля была заменена обезглавливанием.
Сначала казнили всех шестерых мужчин (Смитона тешили надеждой на
помилование до
самой последней минуты, но, так как никто не подтвердил его оговора, он был
повешен после
остальных осужденных). Первым положил голову на плаху Рочфорд. Его предсмертная
речь
дошла до нас, может быть, в не совсем точном пересказе сторонника "испанской"
партии. "Я
пришел сюда, - заявил Джордж Болейн, - не для того, чтобы проповедовать. Закон
признал
меня виновным, я покоряюсь закону и умру по воле закона. Умоляю вас всех
надеяться только
на Бога, а не на суету; если бы я так поступал, то остался бы в живых. Взываю
также к вам:
исполняйте волю Божью. Я старательно и ревностно изучал слово Божье, но если бы
я
сообразовывал свои поступки со словом Божьим, то не был бы на плахе. Поэтому
умоляю вас,
не только читайте слово Божье, но и исполняйте его. Что касается моих
преступлений, то не для
чего их перечислять, и я надеюсь, что буду для вас спасительным примером. Прошу
вас от
глубины души молиться за меня и простить меня, если я кого обидел, как я прощаю
всем своим
врагам. Да здравствует король!" Только в таком обрамлении осмелился Рочфорд
сказать о
невиновности своей сестры. Утвердившийся королевский абсолютизм привел к
формированию
соответствующей психологии у своих подданных.
У Анны мелькнула надежда на спасение. Удалось раскопать какое-то юношеское
увлечение королевы задолго до ее знакомства с Генрихом. Если Анна дала слово при
этом
выйти замуж, то ее последующий брак с королем становился недействительным. Можно
было
также объявить этот брак кровосмесительным на том основании, что старшая сестра
Анны
Мария Болейн была любовницей Генриха. В таком случае не была бы подсудной и
"измена"
Анны с пятью уже казненными заговорщиками, отпадало "преступление", даже если
оно было
совершено. Архиепископ Кранмер торжественно провел церемонию, на которой брак
короля на
основе "дополнительно открывшихся новых обстоятельств" (подразумевалась связь
Генриха с
Марией Болейн) был объявлен не имеющим силы и необязательным. Однако вместо
изгнания,
на которое рассчитывали друзья Анны, вместо высылки за границу, во Францию,
король
предпочел отправить свою разведенную жену на плаху. Никто, разумеется, и не
осмелился
упомянуть, что Анна, если даже считать доказанными предъявленные ей "обвинения",
теперь
стала невиновной. Через 12 часов после провозглашения развода в Тауэр прибыл
королевский
приказ обезглавить бывшую королеву на следующий день. Отсрочка на двое суток
была явно
вызвана только желанием дать архиепископу Кранмеру время расторгнуть брак.
В своей предсмертной речи Анна сказала лишь, что теперь нет смысла касаться
причин ее
смерти, и добавила: "Я не обвиняю никого. Когда я умру, то помните, что я чтила
нашего
доброго короля, который был очень добр и милостив ко мне. Вы будете счастливы,
если
Господь даст ему долгую жизнь, так как он одарен многими хорошими качествами:
страхом
перед Богом, любовью к своему народу и другими добродетелями, о которых я не
буду
упоминать".
Казнь Анны была отмечена одним новшеством. Во Франции было распространено
обезглавливание мечом. Генрих решил также внедрить меч взамен обычной секиры и
первый
опыт провести на собственной жене. Правда, не было достаточно компетентного
эксперта -
пришлось выписывать нужного человека из Кале. Палач был доставлен вовремя и
оказался
знающим свое дело. Опыт прошел удачно. Узнав об этом, нетерпеливо ожидавший
казни
король весело закричал: "Дело сделано! Спускайте собак, будем веселиться!" По
какому-то
капризу Генрих решил жениться в третий раз - на Джен Сеймур - еще прежде, чем
остынет
тело казненной. Брак был заключен в тот же день.
Оставалось теперь немногое, Генрих любил поступать по закону. И законы
необходимо
было быстро приноравливать к желаниям короля. Кранмер, выполняя приказ Генриха о
разводе
с Анной Болейн, формально совершил акт государственной измены. По действовавшему
акту о
престолонаследии 1534 года государственной изменой считалось всякое
"предубеждение,
оклеветание, попытки нарушить или унизить" брак Генриха с Анной. Немало
католиков
лишилось головы за попытку "умалить" любым способом этот брак, ныне объявленный
Кранмером недействительным. В новый акт о престолонаследии 1536 года была
включена
специальная статья, предусматривавшая, что те, кто из лучших мотивов недавно
указали на
недействительность брака Генриха с Анной, невиновны в государственной измене.
Однако тут
же была сделана оговорка, что аннулирование брака с Анной не снимает вины с
любого, кто
ранее считал этот брак не имеющим законной силы. Вместе с тем было объявлено
государственной изменой ставить под сомнение оба развода Генриха - и с
Екатериной
Арагонской, и с Анной Болейн. Теперь уж действительно все было в порядке.
СУДЬБА КАНЦЛЕРА КРОМВЕЛЯ
В падении Анны большую роль сыграл ее бывший союзник - главный министр
Томас
Кромвель, который использовал для этой цели свою секретную службу. Изучив
систему
шпионажа при Генрихе VII, Кромвель значительно развил ее, действуя по примеру
итальянских
государств - Венеции, Милана. В условиях серьезного обострения внутреннего
положения
страны, существования массы недовольных он применял созданную им
разведывательную сеть
прежде всего в полицейских целях. Агенты королевского министра подслушивали
болтовню в
тавернах, разговоры на ферме или в мастерской, наблюдали за проповедями в
церквах. Однако
особое внимание, разумеется, уделялось лицам, вызывавшим неудовольствие или
подозрение
короля. ещё при кардинале Уолси действовали просто: останавливали курьеров
иностранных
послов и отнимали депеши. При Кромвеле эти депеши тоже отнимали, но после
прочтения
посылали их по назначению (пройдет ещё полстолетия, и английские разведчики
научатся так
ловко раскрывать и читать донесения, что адресату и в голову не придет, что они
побывали в
чужих руках).
Шпионы Кромвеля долгие годы перехватывали всю переписку Екатерины
Арагонской,
которая могла посылать вести о себе за границу только с помощью Шапюи. Поскольку
церковные ордена, несомненно, были ярыми врагами Реформации, Кромвель завел
своих
агентов и среди монахов. Один из них, францисканец Джон Лоуренс, тайно доносил
министру
об интригах его ордена в пользу Екатерины Арагонской.
Секретная служба при Кромвеле не брезговала и провокациями. Так, в 1540
году был
арестован некто Клеман Филпо из Кале и обвинен в том, что он участвовал в
заговоре с целью
передать этот французский город, еще в XIV в. завоеванный англичанами, в руки
римского
папы. Филпо после его признания выпустили на свободу. Зато в Тауэр попал бывший
комендант Кале виконт Лайл, который был незаконным сыном Эдуарда IV, короля из
Йоркской
династии, и потому неугодным лицом для Генриха VIII. Хотя невиновность Лайла
была
доказана, он умер, не дождавшись суда или приказа об освобождении. Его титул
получил
королевский фаворит Джон Дадли, сын министра Генриха VII, казненного Генрихом
VIII после
восшествия на престол.
Настала очередь и Томаса Кромвеля. Его ненавидели повсеместно, часто
руководствуясь
совершенно противоположными побуждениями: не было такого слоя общества, на
поддержку
или просто симпатии которого он мог рассчитывать. Для простого народа он был
организатором кровавых преследований, душителем выступлений против новых
поборов, тягот,
которые обрушились на крестьян после закрытия монастырей. Для знати он был
выскочкой -
простолюдином, занявшим не подобающее ему место при дворе. Католики (особенно
клир) не
простили ему разрыва с Римом и подчинения церкви королю, расхищения церковных
земель и
богатств, покровительства лютеранам. А те в свою очередь обвиняли министра в
преследовании
новой, "истинной" веры, в снисходительном отношении к католикам. Имели свой
длинный
счет к Кромвелю шотландцы, ирландцы, жители Уэльса.
Был только один человек - Генрих VIII, - интересы которого всегда
выигрывали от
деятельности министра. Кромвель сыграл ведущую роль в утверждении главенства
монарха над
церковью, в расширении полномочий королевского тайного совета, права которого
были
распространены на север Англии, Уэльс, Ирландию. Кромвель заполнил нижнюю палату
парламента креатурами двора и превратил ее в простое орудие короны. Он сумел
резко
увеличить доходы казны за счет конфискации монастырских земель, а также
обложения
торговли, развитие которой он поощрял умелой покровительственной политикой.
Томасу
Кромвелю удалось добиться укрепления английского влияния в Шотландии,
значительного
расширения владений британской короны в Ирландии, окончательного присоединения
Уэльса.
Что ещё можно было требовать от министра, который не только тщательно
выполнял все
приказы короля, но и стремился угадать его желания и предвосхитить планы, до
чего еще тот не
успел додуматься? Однако сами успехи Кромвеля (как в былое время его
предшественника
кардинала Уолси) вызывали все большее чувство ревности у самовлюбленного
Генриха,
приходившего в ярость от умственного превосходства своего министра.
Существование
Кромвеля было свидетельством неспособности Генриха самому выпутаться из
тягостного
бракоразводного дела, реорганизовать государственные и церковные дела в духе
королевского
абсолютизма. Министр был живым напоминанием и о втором браке короля, позорном
процессе
и казни Анны Болейн, которые так хотелось предать вечному забвению. Не раз
Генриху
казалось, что Кромвель мешает ему применить на деле свои государственные
способности,
встать вровень с крупнейшими политиками эпохи - Карлом V и Франциском I.
Довольно,
решил Генрих, терпеть из года в год, когда этот наглец, поднятый из ничтожества,
каждый раз
поучает короля и заставляет отказываться от его планов, выдвигая хитроумные
доводы, на
которые трудно найти возражения! Генриху казалось, что он не хуже Кромвеля знал
(или по
крайней мере усвоил от него) секреты управления, принесшие столь отличные
результаты. Он
сумеет их умножить, причем не вызывая недовольства, которого не избежал его
министр. Но
нужно, чтобы этот недостойный, этот выскочка, столь долго занимавший пост
главного
советника короля, не использовал во зло доверенных ему тайн. Нельзя было
допустить, чтобы,
спокойно выйдя в отставку, он начал критиковать действия короля, ставить палки в
колеса той
политике, которая наконец создаст Генриху славу великого полководца и
государственного
мужа. И главное, Кромвель будет хорошим козлом отпущения...
В этих условиях падение Кромвеля, единственной опорой которого был король,
было
только вопросом времени. Нужен был лишь предлог, последняя капля, переполнившая
чашу,
один неловкий шаг, чтобы скатиться в пропасть...
После кончины третьей жены короля, Джен Сеймур (она умерла после родов,
подарив
Генриху наследника престола), Кромвель повел переговоры о новой невесте для
своего
государя. Было выдвинуто несколько кандидатур. Выбор пал на дочь герцога
Клевского Анну.
Придирчивый Генрих взглянул на портрет, написанный с другого портрета знаменитым
Гансом
Гольбейном, и выразил согласие. Этот германский брак был задуман в связи с
наметившейся
угрозой образования мощной антианглийской коализации в составе двух ведущих
католических
держав - Испании и Франции, готовых, казалось, на время забыть разделявшее их
соперничество. Кроме того, брак с протестанткой должен был еще больше углубить
разрыв
главы англиканской церкви с Римом.
В конце 1539 года Анна Клевская двинулась в путь. Всюду ее ожидала пышная
встреча,
предписанная 50-летним женихом. Изображая галантного рыцаря, он решил встретить
свою
невесту в Рочестере, в 30 милях от Лондона. Посланный в качестве нарочного
королевский
приближенный Энтони Браун вернулся весьма смущенный: будущая королева очень мало
напоминала свой портрет. Браун не мог знать, что еще меньше подходила Анна
Клевская к
своей будущей роли по уму и образованию, полученному при дворе маленького
германского
княжества с его педантичным распорядком жизни. К тому же невеста была не первой
молодости и в свои 34 года успела потерять многое из той привлекательности,
которой в
юности обладают даже некрасивые девушки.
Не мудрено, что Браун, как осторожный царедворец, скрыл свое смущение,
воздержался
от каких-либо восторгов и сообщил Генриху, что его ожидают. При встрече с немкой
Генрих не
поверил своим глазам и почти открыто выразил свое "недовольство и неприятное
впечатление
от ее личности", как сообщал наблюдавший эту сцену придворный. Пробормотав
несколько
фраз, Генрих удалился, позабыв даже передать Анне подготовленный для нее
новогодний
подарок. Вернувшись на корабль, он мрачно заметил: "Я не вижу в этой женщине
ничего
похожего на то, что сообщили мне о ней, и я удивлен, как столь мудрые люди могли
писать
подобные отчеты". Эта фраза, приобретавшая зловещий смысл в устах такого тирана,
как
Генрих, не на шутку перепугала Энтони Брауна: одним из участников переговоров о
браке был
его кузен Саутгемптон.
Но Генрих думал не о нем. Свое неудовольствие король не скрыл от
приближенных, а
Кромвелю прямо объявил: "Знай я обо всем этом раньше, она не прибыла бы сюда.
Как же
теперь выпутаться из игры?" Кромвель ответил, что он очень огорчен. После того
как министр
сам получил возможность взглянуть на невесту, он поспешил согласиться с мнением
разочарованного жениха, заметив, что Анна все же обладает королевскими манерами.
Этого
было явно недостаточно. Отныне Генрих только и думал, как бы отделаться от
"фламандской
кобылы", как он окрестил свою нареченную. Политические причины, побудившие
английского
короля искать руки дочери герцога Клевского, сводились к тому, чтобы взять в
кольцо
Фландрию - одну из наиболее богатых земель империи Карла V. Окруженная со всех
сторон
противниками императора - Англией, Францией, герцогом Клевским и протестантскими
князьями Северной Германии, Фландрия стала бы уязвимым местом империи Карла V,
что
побуждало бы его искать примирения с Генрихом. Кроме того, возможность подобного
окружения Фландрии могла побудить Франциска I отказаться от мысли о соглашении
со своим
старым соперником - германским императором.
Хотя эти соображения сохраняли свою силу, Генрих дал указание помочь ему
"выпутаться". Кромвель принялся за дело. Анну, оказывается, намеревались выдать
за герцога
Лотарингского, и документ, содержащий официальное освобождение невесты от
данного ею
обещания, остался в Германии. Это была как будто спасительная лазейка: Генрих
попытался
принять роль оскорбленного и обманутого человека. Но бумагу рано или поздно
доставили бы
в Лондон. А просто отослать Анну домой Генрих опасался, так как уязвленный
герцог
Клевский легко мог перейти на сторону Карла V. С проклятиями, мрачный, как туча,
король
решил жениться.
На другой день после свадьбы Генрих VIII объявил, что новобрачная ему в
тягость.
Однако он ещё некоторое время воздерживался от открытого разрыва. Оставалось
определить:
так ли уж опасен этот разрыв? В феврале 1540 года герцог Норфолк, противник
"германского
брака" и теперь враг Кромвеля, отправился во Францию. Он убедился, что франкоиспанское
сближение не зашло далеко. Во всяком случае ни Карл, ни Франциск не предполагали
нападать
на Англию. А ведь именно ссылкой на эту угрозу Кромвель мотивировал
необходимость
германского брака. Норфолк привез свои радостные для Генриха известия и взамен
узнал не
менее приятную новость для себя: на королевские обеды и ужины, куда допускались
самые
близкие люди, была приглашена племянница герцога юная Екатерина Говард.
Кромвель пытался нанести контрудар: его разведка постаралась
скомпрометировать
епископа Гардинера, который, подобно Норфолку, стремился к примирению с Римом.
Министр
произвел также конфискацию имущества ордена иоаннитов: золото, притекавшее в
королевское
казначейство, всегда успокаивающе действовало на Генриха.
7 июня к Кромвелю зашел его бывший сторонник, а ныне тайный недруг
Райотсли,
приближенный Генриха. Он намекнул, что короля надо освободить от новой жены. На
другой
день, 8 июня, Райотсли снова посетил министра и опять настойчиво повторил свою
мысль.
Стало ясно, что это был королевский прикаа Кромвель кивнул головой, но заметил,
что дело
сложное. Министру предлагали освободить короля от Анны Клевской, чтобы
расчистить дорогу
для Екатерины Говард - племянницы его врага.
Пока Кромвель с горечью размышлял над полученным приказом, Генрих уже
принял
решение: прежде чем освободиться от новой жены, необходимо отделаться от
надоевшего
министра. Райотсли по приказу короля в тот же день, 8 июня, составил королевские
письма,
обвинявшие Кромвеля в том, что он нарушил составленный Генрихом план нового
церковного
устройства.
Вчера еще всемогущий министр стал обреченным человеком, отверженным,
отмеченным
печатью королевской немилости. Об этом знали уже другие царедворцы и советники -
почти
все, кроме него самого, руководителя секретной службы. 10 июня 1540 года, когда
члены
тайного совета шли из Вестминстера, где заседал парламент, во дворец, порыв
ветра сорвал
шапку с головы Кромвеля. Вопреки обычной вежливости, требовавшей, чтобы и
остальные
советники также сняли шапки, все остались в головных уборах. Кромвель понял. Он
имел еще
мужество усмехнуться: "Сильный ветер сорвал мою шапку и сохранил все ваши!"
Во время традиционного обеда во дворце Кромвеля избегали, как зачумленного.
С ним
никто не разговаривал. Пока министр выслушивал пришедших к нему посетителей, его
коллеги
поспешили уйти в зал совещаний. С запозданием он вошел в зал и намеревался сесть
на свое
место, заметив: "Джентльмены, вы очень поторопились начать". Его прервал окрик
Норфолка:
"Кромвель, не смей здесь садиться! Изменники не сидят с дворянами!" При слове
"изменники"
отворилась дверь и вошел капитан с шестью солдатами. Начальник стражи подошел к
министру
и жестом показал ему, что он арестован. Вскочив на ноги, бросив шпагу на пол,
Кромвель с
горящими глазами, задыхающимся голосом закричал: "Такова награда за мои труды! Я
изменник? Скажите по совести, я изменник? Я никогда не имел в мыслях оскорбить
его
величество, но раз так обращаются со мной, я отказываюсь от надежды на пощаду. Я
только
прошу короля, чтобы мне недолго томиться в тюрьме".
Со всех сторон голос Кромвеля заглушали крики: "Изменник! Изменник!", "Тебя
будут
судить по законам, которые ты сочинил!", "Каждое твое слово - государственная
измена!"
Среди потока ругани и поношений, обрушившихся на голову низвергнутого министра,
Норфолк сорвал у него с шеи орден Св. Георгия, а Саутгемптон - Орден подвязки.
Солдатам
пришлось чуть ли не спасать Кромвеля от разъяренных членов совета. Кромвеля
увели через
заднюю дверь прямо к ожидавшей его лодке. Арестованный министр был немедленно
доставлен в Тауэр. Не успели захлопнуться за ним двери темницы, как королевский
посланец во
главе 50 солдат занял по приказу Генриха дом Кромвеля и конфисковал все
принадлежавшее
ему имущество.
В казематах Тауэра у Кромвеля было достаточно времени, чтобы поразмыслить
над своим
положением. Не приходилось сомневаться, что это конец. Не для того Кромвеля
бросили в
Тауэр, чтобы выпустить отсюда живым. Он мог во всех деталях заранее представить,
как будут
развертываться события: фальшивые обвинения, призванные скрыть действительные
причины
падения ещё вчера всесильного министра, комедия суда, заранее предопределенный
смертный
приговор. Выбор теперь был не в том, какой избрать политический курс. Ныне была
лишь
возможность уйти от жуткой "квалифицированной" казни. Кромвелю самому не раз
приходилось брать на себя организацию подобных расправ, и ему-то уж во всех
деталях было
известно, как это делается. Сами стены Тауэра, казалось, были заполнены тенями
жертв
королевского произвола, людей, убитых и замученных здесь по воле Генриха VIII и
при
активном содействии его верного лорд-канцлера. Человеческая жизнь была для него
ничем,
если ее нужно было принести как жертву на алтарь государственной необходимости.
А этой
необходимостью ему не раз случалось объявлять и королевский каприз, и интересы
собственной карьеры (не говоря уже о тысячах участников крестьянских восстаний,
казненных
по требованиям лендлордов). Кровавая башня и другие темницы Тауэра были для
Кромвеля
верным и удобным средством изолировать человека от общества, оставляя при этом
на
длительную агонию в одном из каменных мешков государственной тюрьмы или
направляя на
Тауэр-хилл и Тайберн, где секиры и веревка палача избавляли узника от дальнейших
страданий. В темную июньскую ночь Тауэр наконец предстал для Кромвеля тем, чем
он был
для многих его жертв, - зловещим орудием беспощадного королевского деспотизма.
Министр
на себе испытал весь ужас и беспомощность узника перед лицом безжалостной, тупой
силы,
обрекавшей его на мучительную смерть.
Враги Кромвеля поспешили распространить слухи о его преступлениях - одно
страшнее
другого. Пример подавал сам король, объявивший, что Кромвель пытался жениться на
принцессе Марии (обвинение, впрочем, подсказанное Норфолком и Гардинером). Еще
недавно
Кромвель отправлял людей на плаху и костер за малейшие отклонения от далеко ещё
не
устоявшейся англиканской ортодоксии то в сторону католицизма, то в сторону
лютеранства,
отклонения, в которых с полным основанием можно было бы обвинить короля,
большинство
епископов и членов тайного совета. В обвинительном акте, вскоре представленном в
парламент,
говорилось о многолетнем ближайшем помощнике Генриха как о "самом гнусном
изменнике",
поднятом милостями короля "из самого подлого и низкого звания" и отплатившем
предательством, о "гнусном еретике", который распространял "книги, направленные
на то,
чтобы позорить святыню алтаря". Ему приписывали заявления, что, "если он
проживет год или
два", король не сумеет даже при желании оказать сопротивление его планам.
Упоминания о
вымогательстве, казнокрадстве должны были подкреплять главное обвинение в
"измене" и
"ереси".
Всем было отлично известно, что главное обвинение является чистым вымыслом.
Это
понимали даже горожане, повсеместно зажигавшие костры в знак радости по поводу
падения
министра, олицетворявшего все ненавистное в политике Генриха. Но, конечно,
больше всего
радовались погибели мнимого предателя за рубежом. Утверждают, что Карл V пал на
колени,
чтобы возблагодарить Бога за столь благую весть, а Франциск I издал крик
радости. Теперь
ведь предстоит иметь дело не с ловким и опасным противником, каким был Кромвель,
а с
тщеславным Генрихом, обойти которого им, первоклассным дипломатам, уже не
составит
труда. Только бы этот изворотливый Кромвель как-нибудь не вывернулся (издалека
не было
видно, что судьба бывшего министра решена окончательно). Франциск даже поспешил
сообщить Генриху, что Кромвель так решил давний спор, связанный с морскими
призами,
захваченными губернатором Пекардии, что положил в свой карман большую сумму
денег.
Генрих был в восторге: наконец-то хоть одно конкретное обвинение против бывшего
министра!
Он немедленно приказал потребовать от арестованного подробных объяснений по
этому
вопросу.
Враги Кромвеля вроде Норфолка с торжеством предрекали изменнику и еретику
позорную смерть. Ну а друзья? Имел ли он друзей, а не просто креатур -
сторонников,
обязанных ему своей карьерой? Конечно, они безмолвствовали.
Все, в чем обвиняли "е
...Закладка в соц.сетях
