Жанр: История
Меч президента
...вый, что и понятно. После долгих месяцев гонений и опалы к
роли президента надо привыкнуть. Нужно время. Хотя бы месяц.
Следующим от микрофона выступает народный депутат Михаил Челноков - тоже
большой мастер захватывать микрофоны и закатывать внутрипарламентские истерики.
Именно Челноков бросил якобы свои "ваучеры" в лицо вице-премьера Чубайса, хотя
позднее выяснилось, что это были листки чистой нарезанной бумаги. Последние три месяца,
несколько выбитый из колеи результатами мартовского съезда и апрельского референдума,
Челноков, пробиваясь к микрофону, постоянно возмущал спокойствие в зале, пробуждая даже
вечно дремлющее "болото" воплями о точной информации, что к Белому Дому стягиваются
бронетранспортеры со спецпазом, ОМОНом, альфами и дельтами, что подписаны уже списки
депутатов, подлежащих расстрелу на месте, аресту, интернированию, ссылке. Это случалось так
часто, что даже его сторонники тихонько посмеивались.
Нет, эта власть слаба. Она не способна защищаться. Гнилая демократия.
Челноков предлагает немедленно снять с должности министра внутренних дел Виктора
Ерина и назначить на его место его заместителя, генерала Дунаева, недавно снятого с
должности указом президента. На этот раз закивали головами синхронно и Хасбулатов, и
Руцкой.
01:30
Виктор Анпилов появился около Белого Дома во главе относительно небольшой колонны
своих сторонников из организованной им партии "Трудовая Москва". У здания Верховного
Совета шел непрекращающийся митинг.
С балкона, меняя друг друга, выступали неизменные митинговые ораторы, вроде лидера
коммунистов Зюганова и неистовой Умалатовой. Но как митинговые ораторы они и в подметки
не годились Виктору Анпилову.
Если верно, что Всевышний создает каждого человека для выполнения какой-то
конкретной задачи, то Анпилов можно с уверенностью сказать, был создан специально для
митингов. Никто лучше него не умел завести толпу простыми криками: "Смерть
оккупационному правительству!", "На виселицу всех, кто поднимет руку на нашу
социалистическую Конституцию!", "Мы уничтожим любого, кто..." и тому подобное.
В прошлом третьеразрядный радиожурналист и мелкий стукач-провокатор КГБ,
работающий с диктофоном в кармане и провоцирующий своих друзей и сослуживцев на
"рискованные высказывания", а затем передающий эти пленки "куда следует", Анпилов нашел
применение своим талантам только в эпоху демократии, получив, наконец, задание, достойное
его.
Крики "кровавый палач Ельцин", которые так любили реветь в микрофоны большие и
малые лидеры "Фронта национального спасения", не влекли за собой никакой
ответственности, - ни юридической, ни моральной, ибо в условиях российского варианта
демократии от клеветы и оскорблений не был огражден даже глава государства.
В России всегда, когда перестают вырывать языки за "хулиганские слова в адрес
верховной власти и особенно ее представляющих", начинается нечто совершенно
невообразимое.
Как-то первый секретарь одного из московских райкомов партии выразил сомнение, что
товарищу Сталину так уж к лицу тот френч, в котором "вождь всех народов" постоянно
появлялся на людях. Секретарь пропал в тот же день, до сих пор не реабилитирован, и его семья
не получает никакой пенсии.
Немного позднее один из аппаратчиков ЦК поделился с каким-то дружком своим
впечатлением о том, что "товарищ Брежнев что-то последнее время неважно выглядит".
Времена уже были до неприличия либеральными, поэтому аппаратчика просто выгнали с
работы за "распространение клеветнических измышлений", затем нагрянули с обыском домой
и на дачу, нашли довольно большую сумму в долларах, начали следствие и довели до инфаркта.
Теперь же на эти крики о "кровавом палаче" никто никак не реагировал. Ну, может быть,
какая-нибудь либеральная газетка и задавала вопрос: как же так можно оскорблять впервые в
истории России всенародно избранного президента? Но эту газету можно было разыскать разве
что в какой-нибудь Центральной библиотеке.
Все было бы ничего, но подобная индифферентность действовала на нервы крикунам, и,
что самое главное, сами крики не приносили им желаемого удовлетворения, а потому и звучали
весьма фальшива
Уж очень хотелось, чтобы власти постреляли кого-нибудь, хотя бы из пулемета. Но кого?
Тем, кто кричал, естественно, не то что под пулеметы, но даже и под милицейские дубинки
лезть совершенно не хотелось.
Даже товарищ Зюганов, заявивший как-то, что "не пожалеет жизни" во имя светлых идей,
не мог четко ответить на вопрос одного наглого журналиста: о чьей жизни идет речь - его
собственной или кого-то другого? Стал заикаться и что-то путанно объяснять о "социальной
справедливости".
Поэтому задание, возложенное на Анпилова, выглядело грандиозным и заложило основу
одного из самых гнусных преступлений в послевоенной истории.
В Москве, как, впрочем, и во всех крупных городах, имелось огромное количество
бездомных и бродяг, официально именуемых в криминальных и социологических сводках как
лица категории БОМЖ и З, что означало Без Определенного Места Жительства и Занятий. Ибо
само слово "бродяга" или "бездомный" до недавнего времени было категорически запрещено
употреблять, да и в наши времена эти слова употребляются сквозь зубы и с неохотой.
В одной Москве "бомжей" было, если верить милицейским сводкам, более ста тысяч.
Крушение СССР и экономический кризис, обрушившийся на Россию, почти удвоил их число за
счет беженцев, бежавших из так называемых "горячих точек" бывшего Союза, где русское
население неожиданно превратилось либо в "оккупантов", либо в "нежелательных иностранцев
без гражданства". Спасаясь от резни, тысячи семей, бросая дома и нажитое за многие годы
имущество, стремились в Москву, надеясь, что Родина-мать окажет им хоть какую-то помощь.
И, как всегда, ошибались
Бомжи жили на вокзалах, в подвалах домов и на чердаках, в заброшенных "долгостроях"
и бомбоубежищах в палаточных городках, разбитых прямо на центральных улицах столицы,
крутились на многочисленных рынках и барахолках, стихийно возникающих во многих
районах гигантского города, чье население, в который уже раз в истории, думало не о жизни, а
о выживании.
Бомжи, как и все бродяги в мире, менее всего уважали какие-либо законы, а в
сегодняшней Москве, где вал уголовной преступности грозил сокрушить все
правоохранительные структуры и затопить город, огромное количество бродяг можно
навербовать для совершения любых преступлений. Тем более, что основной процент бомжей
составляли молодые и крепкие мужчины. Другие бы просто не выдержали подобной жизни.
Именно из них Виктор Анпилов и предложил создать партию, которую, со свойственным
ему удалым цинизмом, назвал "Трудовая Москва", а позднее - "Трудовая Россия". В самом
деле, навербованный на вокзалах и толкучках контингент очень напоминал пролетариев в их
классическом изображении на полотнах времен социалистического режима.
Но как ни подходи к этому вопросу, необходимо признать, что хотя эти люди и не
представляли рабочий класс, в новые вожди которого метил Анпилов, они, безусловно,
являлись обездоленными и выброшенными из общества по миллиону различных причин.
Работать с подобными людьми было достаточно легко. Бомжи рады любому заработку и,
в принципе, готовы на любую самую грязную и тяжелую работу, если кто-нибудь рискнет эту
работу им предложить.
Имея огромные фонды, Анпилов мог навербовать подобных людей на "многотысячные
народные демонстрации" под любыми флагами и лозунгами. В начале каждому платили от 25
до 50 рублей. Как обычно, из толпы быстро выделились прирожденные лидеры и
"особопонятливые", которые сразу стали получать больше.
По мере инфляции "гонорар" повышался, и к маю 1993 года некоторые активисты уже за
разовую акцию получали до 20 тысяч рублей. В толпе бомжей можно было растворить
небольшие, но хорошо обученные группы профессиональных уличных бойцов, которых особо
отбирала специальная служба, открытая при Фронте национального спасения и напечатавшая
по этому случаю даже специальные анкеты для лучшего отбора.
Все бродяги имеют склонность к спиртному. Водка помогает выжить в тех
нечеловеческих условиях, в которых приходилось им существовать. Это требовало
дополнительных расходов, но позволяло, в случае необходимости, использовать специальные
наркотики, превращающие людей в запрограммированных на сокрушение злобных роботов.
Однако была необходима и какая-то идеология. Для бродяг их главным врагом, а, вместе с
тем, и воплощением наивысшей власти, всегда был участковый, а то и просто постовой
милиционер.
Вид милицейской формы вызывал в них смешанное чувство страха и ярости. Милиция,
как правило, с ними никогда не церемонилась, но и им приходилось порой отводить душу в
рукопашных схватках, проходящих чуть ли не ежедневно в темноте паутины подвалов,
переходов и проходных дворов гигантского загаженного, кишащего крысами и дико уголовной
шпаной, лабиринта, в который была превращена "столица мира, сердце всей России".
Другими словами, это был замечательный контингент, генетически настроенный на
столкновение с органами правопорядка.
Но этого было мало. Просто натравливать толпу на милицию, да еще за собственный счет,
было бы и глупо, и вульгарно. Необходима была еще и какая-то политическая подоплека.
Рассказывать бомжам сказки о социальной справедливости, царящей повсеместно в годы
коммунистического режима, было бы самоубийством. Кто-кто, а они то познали эту самую
"коммунистическую справедливость" лучше других на собственных шкурах.
Объяснять им бесперспективность рыночной экономики в реальных условиях России?
Объяснять им все преимущества парламентской республики перед президентской? Доказывать
ненужность в России самого института президентства? Плакать о превращении России в
сырьевой придаток Запада? Звать их в поход к теплым водам Индийского океана и разъяснять,
что Кувейт является законной провинцией Ирака? Доказывать, что именно конверсия ВПК
погубит Россию?
Нет. Все это было от них настолько далеко, что явно не произвело бы ни малейшего
впечатления.
"С массами, - учил Ленин, - надо говорить на языке им попятном". А потому великий
вождь и выиграл дебют своей смелой игры, когда зажег сознание масс гениальным лозунгом
"Грабь награбленное!".
Новый вождь пролетариата ничего нового, естественно, придумать не мог, а потому
пустил в дело пусть старый, но вполне отработанный и редко дающий осечку метод, хотя и
несколько затасканный от частого употребления.
Было доходчиво объяснено, что в данный момент в России власть захватило жидовское
правительство во главе с Беней Элцером. Фамилия варьировалась па разных политзанятиях:
Элькин, Эльцман и тому подобное.
Выбор простой: или ты за жидов, или - против. Если против, вступай в наши ряды и иди
бить тех, кто не с нами.
От ста до четырехсот бродяг по разным причинам гибнут в Москве ежедневно. Даже при
наличии явных признаков насильственной смерти и даже зверского убийства
правоохранительные органы никогда не снисходят до проведения какого-либо следствия.
"Убит в очередной разборке", и все. Никто не ищет пропавших, никому они не нужны. А
вчерашние собутыльники молча помянут приятеля, имени которого они зачастую просто не
знали. Помянут, если найдут, что выпить.
Это был идеальный контингент, которым решили пожертвовать во имя светлого будущего
оставшихся без власти партийных функционеров всех мастей.
НО ВЛАСТЬ УПОРНО ОТКАЗЫВАЛАСЬ СТРЕЛЯТЬ.
В июне 1992 года Анпилов испытал свое воинство в условиях, максимально
приближенных к боевым, если выражаться военным языком.
Он повел толпу па штурм телестудии "Останкино" под нехитрым лозунгом "Бей жидов!",
"Смерть жидам!", "Долой жидовское телевидение!", "Убирайтесь в Израиль!" и тому
подобное.
Таким способом подохшая партия пыталась восстановить потерянный контроль над
электронными средствами массовой информации.
Надо отметить, что навербованные Анпиловым бомжи и их прошедший политминимум
"актив" оправдали каждую копейку из денег КПСС, которую Анпилов вынужден был на них
истратить.
Лихие лозунги анпиловского войска мирно уживались с немногочисленными красными
флагами и портретами общепризнанных классиков марксизма Ленина и Сталина. Еще Гитлер
заметил, что самые лучшие нацисты получаются из бывших перековавшихся коммунистов. И
был совершенно прав.
Лихие "анпиловцы" с упоением лупили своими лозунгами и фанерными портретами
великих вождей милиционеров и работников телевидения. Хором ревели: "Смерть жидам!"
Плевали в лица проходящим на работу дикторшам и ведущим, чьи миловидные облики знала
вся страна. Стекла студии сыпались под градом камней. НО ВЛАСТИ НЕ СТРЕЛЯЛИ.
Несколько дней продолжалась оргия у главной телестудии страны.
На крытых, армейского типа, грузовиках беснующейся толпе подвозили водку. По этой
причине и по причине полной безнаказанности ряды "анпиловцев" росли, формируясь у
Рижского вокзала в колонны и двигаясь нестройными рядами к месту "боя".
Власти не только не стреляли, но и пошли на переговоры с Анпиловым, рядом с которым
во всем блеске своей формы генерал-полковника находился и Макашов. Держа перед собой
громкоговоритель, Анпилов ревел простые и ясные лозунги: "Пусть оккупационное,
антирусское (ему приходилось в публичных заявлениях несколько ограничивать себя и
эпитетах) правительство услышит могучий голос трудового народа!" - "Бей жидов!" - ревела
пьяная толпа.
На переговорах выяснилось, что оппозиция всего-навсего требует фиксированного
времени на телевидении, чтобы донести помыслы и чаяния "Трудовой Москвы" до всей
России. На это требовалось столько эфирного времени, что переговоры зашли в тупик. Анпилов
заявил, что в противном случае ему не удастся удержать "пролетариат" от разгрома телестудии,
на которую его питомцы смотрели уже как на еврейскую лавочку где-нибудь в Кишиневе в
начале 90-х годов.
НАКОНЕЦ, У ВЛАСТЕЙ ЛОПНУЛО ТЕРПЕНИЕ.
22 июня 1992 года, в 51-ю годовщину нападения Германии на СССР, также на рассвете,
милиция разогнала пикеты и палаточные лагеря "анпиловцев", окруживших "Останкино". У
Рижского вокзала была рассеяна спешащая на помощь толпа.
Привыкшие к безнаказанности "пролетарии" пытались оказать сопротивление, но у
милиции был большой опыт обращения с подобной публикой.
Несколькими ударами резиновых дубинок толпа была приведена в чувство, а вид
подъехавших "воронков" побудил ее оставить поле боя.
Сам Анпилов, как водится, в это время отсутствовал, но в тот же день собрал летучий
митинг у одной из станций метрополитена и объявил, что при разгоне трудового народа были
зверски убиты 7 человек, чьи трупы тайно увезли на грузовике в неизвестном направлении.
Ни фамилий погибших, ни места их работы Анпилов назвать не мог. Работать никто из
"Трудовой Москвы" никогда не работал, а фамилий их Анпилов, скорее всего, и сам не знал.
Очень многие в его войске были "однодневками". При разгоне этого сборища при "Останкино"
обнаружилась некая тактическая новинка: десятка два старушек с лицами добрых бабушек из
народных сказок подбегали к милиционерам, вопрошая: "Сынок, ты что, за жидов?".
Милиционеры зверели, но не отвечали, продолжая выполнять приказ. В России очень
трудно отвечать на подобные вопросы.
Но все, кому надо, заметили, что они сильно смущены, и приняли это к сведению. Старое
оружие, подобное топору, к которому постоянно звали Русь "анпиловцы", надежно в своей
примитивности.
Конечно, было бы неправильно утверждать, что в "Трудовой Москве" собрались одни
бродяги и бомжи.
В партии, разумеется, был и "актив", в который, помимо самого Анпилова, входили еще
человек 20, главным образом, оставшиеся без работы молодые партработники на уровне
заводских партбюро, чье безделье средней сытости и возможность гадить всем подряд в рамках
родного предприятия закончились, что было обидно и вызывало вполне попятную
пролетарскую ярость. Это был замечательный "актив", для которого даже банда Геннадия
Зюганова считалась "гнездом оппортунистов", не говоря уже о всех остальных.
Когда во время осады "Останкино" власти, чтобы избежать беспорядков и кровопролития,
пошли на переговоры с Анпиловым, тогдашний руководитель "Останкино" Егор Яковлев
спросил у пламенного борца за народное счастье: "Вы говорите, что оппозиционерам времени
не дают. Да, посмотрите, кто у меня с экрана не сходит - Павлов, Бабурин, Константинов".
Перебивая руководителя телевидения, Анпилов неожиданно заорал: "Они не оппозиция, а
дерьмо!".
С этим определением указанных господ никто спорить не решился, но было совершенно
очевидно, что Анпилов действительно не пожалеет ничьих жизней, кроме, конечно,
собственной, для оправдания того высокого доверия, которое ему так неожиданно оказали.
Между тем, в Москве уже начали огромным тиражом распространяться листовки с
портретом "народного героя", под которым были начертаны пламенные слова:
"Товарищ Анпилов,
Раздайте патроны,
И в бой нас веди,
Генерал Макашов!".
Подобные призывы требовали соответствующей отдачи, а нерешительное поведение
властей, столь ярко продемонстрированное при великой осаде "Останкино", вдохновляло на
новые подвиги.
Перед первомайскими праздниками 1993 года колонна "Трудовой Москвы" была
перемешана с так называемыми "офицерами" из тереховского "Союза офицеров" и примерно
десятком-другим хорошо обученных уличных бойцов, натасканных различными
группировками "Фронта национального спасения". Удалось спровоцировать мощные, давно не
виданные в столице уличные беспорядки, в результате которых многие получили ранения, а
один милиционер был убит.
Сам Анпилов в "сражении" с милицией, естественно, не участвовал, но на многолюдном
митинге перед шествием хрипло орал: "Вперед! Сметем... Уничтожим!", что даже у
совершенно безразличной московской прокуратуры возникло желание его допросить. Это было
сложно сделать, поскольку Анпилов, будучи депутатом Моссовета, имел "парламентский
иммунитет".
А между тем, надвигалось празднование 9 Мая, во время которого Анпилов пообещал
продемонстрировать такое шоу, что первомайские события покажутся "елочным праздником" в
детском саду.
Власти, задерганные и озверевшие от недавних событий, разъяренная милиция,
потерявшая своего бойца убитым и многих - ранеными, - все пообещали принять "меры", от
которых никому не поздоровится.
Мэр Москвы Юрий Лужков запретил все несанкционированные митинги и шествия на
День Победы, на что "Трудовая Москва" и "Союз офицеров" хором ответили, что им на все
запреты наплевать. Они проведут задуманные мероприятия в любом случае.
В Москву стали срочно стягивать подразделения ОМОНа из области и соседних городов.
Командиры спецназа давали короткие интервью телевизионным программам, где обещали
разделаться со смутьянами какими-то новыми, еще не применяемыми методами.
В итоге наиболее буйные руководители "оппозиционных" массовок - Проханов,
Лимонов, Астафьев, Павлов и Филатов, во главе с генералом Макашовым - неожиданно
укатили в Севастополь поднимать народ на борьбу против украинских оккупантов, оставив
Москву полностью в распоряжении Анпилова и Терехова. И в этот момент Анпилов... исчез.
8 мая Анпилов был вызван в городскую прокуратуру, где должен был дать показания о
кровавых беспорядках 1 Мая. Анпилов доказывал, что первомайские события были
спровоцированы оккупационными властями, вызвавшими стихийное возмущение трудового
народа. Поскольку переубедить его не удалось, а задержать в связи с неприкосновенностью
было нельзя, Анпилова отпустили. После чего он и исчез.
Как выяснилось позднее, Анпилов шел на встречу со своим "активом" из бомжей,
которые, помятуя о первомайских днях, когда многим из них пришлось отведать милицейских
дубинок и кулаков, потребовали на 9 Мая, то есть на завтра, деньги вперед.
В итоге Анпилов, забыв главную заповедь вождя о том, что трудовой народ никогда не
должен лицезреть своего фюрера иначе, как на трибуне, напился с "активом" до такого
состояния, что был обнаружен только через сутки избитым и в состоянии глубочайшей
похмелюги. От нового вождя мирового пролетариата несло, как от ликеро-водочного завода.
Анпилов пытался отделаться от "актива" водкой, а выделенные для них средства, триста
тысяч рублей, положить себе в карман, поскольку у вождя всегда больше трат, чем у народа.
Когда-то это удавалось. Но, как указывал еще Ленин, сознательность пролетариата очень
быстро растет в условиях революционной борьбы. "Актив", не отказавшись от халявной
выпивки, забыв, что им была оказана великая честь пить вместе с вождем, потребовал и
"бабок". А поскольку вождь попытался возражать, то быстро получил "в глаз", был обобран и
выброшен на улицу протрезвиться.
Поскольку неявка Анпилова на митинг была замечена всей страной и могла только
сравниться с неявкой Андропова на ноябрьские торжества 1983 года, все ждали объяснений.
Андропов, как известно, умирал (и вскоре умер), поэтому многие решили, что только смерть
могла помешать Анпилову явиться на митинг. Было также замечено, что и многие "активисты"
"Трудовой Москвы" равным образом проигнорировали мероприятие, которое, руководимое
нерешительным Тереховым, прошло на редкость скучно и тихо.
Анпилову пришлось срочно сочинять легенду, которая для выпускника факультета
журналистики МГУ выглядела жалкой и примитивной. Впрочем, знавшие Анпилова по
журналистской работе утверждали, что все публикации вождя всегда отличались
примитивизмом и были шиты белыми нитками.
По версии Анпилова, когда он вышел из городской прокуратуры, имея при себе триста
тысяч партийных денег (якобы членских взносов рабочих, состоявших в "Трудовой Москве"),
сразу же обнаружил за собой слежку. Поэтому, чтобы сбить "хвост", он, Анпилов, направился с
Пушкинской улицы в центре Москвы, где располагалась прокуратура, петлять по столичным
переулкам и, в итоге, оказался аж в Бутово - на дальней и весьма подозрительной окраине,
которую и Москвой-то нельзя было назвать. Бутово известно как район наиболее кишащий
бомжами.
По версии Анпилова, именно в Бутове его и схватили неизвестные, одетые в "камуфляж"
без знаков различия. Ему сунули в рот кляп, надели наручники, завязали глаза и повезли
куда-то "в подмосковный лес".
Там вождя мирового пролетариата, по его словам "профессионально избили". Избить
профессионально - это значит не оставить на теле избиваемого никаких следов. "Партийный
актив", разумеется, подобным искусством не владел, а разбитый лик вождя и огромный
лиловый фонарь под глазом говорили совершенно обратное - били от души, но не
профессионально. Затем в Анпилова "силой влили бутылку водки", отняли триста тысяч
партвзносов и выкинули из машины в какую-то канаву, как и положено коварным классовым
врагам.
Был у Анпилова очень тяжелый разговор с "куратором", полковником Воробьевым. Врал
и извивался, но в итоге все рассказал, как на духу.
Полковник посочувствовал: "Тяжелая у тебя работа, Виктор Иванович, с таким
контингентом надо всегда ухо держать востро. Еще хорошо отделался, могли убить запросто. Я
эту публику знаю".
Вместе придумывали версию, дабы обвинить во всем "оккупационное правительство".
Версию кое-как состряпали, но долго не могли придумать: на кой ляд это все понадобилось
"клике Ельцина"?
Порешили так: власти-де решили, что похищение Анпилова "спровоцирует массовые
столкновения трудового народа с ОМОНом, которые перейдут в бойню с объявлением по всей
стране чрезвычайного положения и установления кровавой диктатуры Ельцина".
Подобные слова, правда, сам Анпилов сказать не решился. Сложновато. Так что
произнести их пришлось лично товарищу Зюганову на пленуме ЦК своих, по словам Анпилова,
"дерьмовых оппортунистов". Благо, что "куратор" был общий.
От себя Зюганов добавил, что власти вообще задумали убийство Анпилова, и это ужасное
злодеяние было сорвано только мощной "трехсоттысячной демонстрацией рабочей Москвы",
которой, естественно, никогда не было. Но коммунисты уж таковы: они считают, что навеки
себя опозорят, если хоть раз скажут правду...
Несмотря на полную нелепость анпиловской версии, а, может быть, именно благодаря
этой нелепости, соратники Анпилова решили превратить его майские приключения в
пролетарский подвиг, очень, кстати говоря, напоминающий "подвиг" Хорста Весселя с той
лишь разницей, что Вессель все-таки погиб в пьяной драке, а Виктор Иванович уцелел.
Сажи Умалатова, единственный оставшийся в стране человек, имеющий право
присваивать звание Героя Советского Союза, предложила удостоить этим званием Анпилова по
представлению "трудового народа".
Пока сообщники Анпилова собирали подписи для представления, события в стране
развивались столь стремительно, что вскоре забылись почти все анпиловские подвиги, а
галопирующая инфляция превратила 300 тысяч пропавших партийных рублей в сумму, о
которой даже было стыдно вспоминать...
Неблагодарных бомжей в "Трудовой Москве" несколько разбавили пенсионерами и
ветеранами, считая, что они окажут благодетельное влияние друг на друга. Набрать их было
нетрудно, ибо гайдаровские реформы больнее всего ударили именно по пенсионерам,
фактически уполовинив всем реальный жизненный уровень и превратив в пыль те накопления,
которые люди собирали всю жизнь в надежде на обеспеченную старость.
Выступая перед сбитыми с толку и выбитыми из привычной жизни стариками, Анпилов, с
проникновенным лицом, говорил мягким голосом: "Как у нас было в старые времена,
товарищи? И хлеба горбушку - и ту пополам... Справедливо было". Старики молча слушали и
кивали.
Хитрил коммунист Анпилов, а прекрасно знал, что если бы покойная КПСС не стала на
народной крови столь неуемно жадной, которая не то что "пополам", а и тысячной долей не
желала делиться с населением и сбежала, обобрав это население до нитки, вызвав сегодняшний
кризис, то процарствовала бы родная партия еще тысячу лет, держа Виктора Ивановича в
мелких провокаторах.
А ныне перед его воспаленным взором открывалась дорога чуть ли не в вожди. Хотя те,
кто направлял Виктора Ивановича, посмеивались над его амбициями, поскольку по вариант
...Закладка в соц.сетях
