Жанр: История
Меч президента
...ийского ОМОНа, осевшие после вывода из Прибалтики на одной из военных баз
Карельского перешейка. К ним присоединятся многочисленные добровольцы из
праворадикальных группировок города и, конечно, ведущий программы "600 секунд"
Александр Невзоров, желающий лично объявить в эфир о свержении узурпатора Ельцина и
восстановлении нашей общей родины - Союза Советских Социалистических Республик.
В принципе, картина складывалась следующим образом: все дальнее и ближнее зарубежье
поддерживают Ельцина, но Россия - совсем наоборот. Имеются сведения, что практически все
советы откажутся признавать указ No 1400, подписанный 21 сентября. А советы - это сила!
В кабинет влетела раскрасневшаяся Сажи Умалатова:
- Александр Владимирович, надо выйти к народу. Там, на площади, собралось уже
несколько тысяч. Они готовы защищать наше дело. Нет отбоя от добровольцев!
Именно в этот момент выходить к народу Руцкому совсем не хотелось, тем более он
отлично знал, что за народ ныне привели на площадь Анпилов и Уражцев.
Пообещав вскоре выйти на балкон, Руцкой, достав справочник, стал звонить в посольство
Соединенных Штатов, которое находилось тут же, на Краснопресненской площади. Если бы не
плотные шторы на окнах, Руцкой мог бы видеть в окно здание посольства.
На обычные звонки отвечал дежурный, как правило, русский, работающий по найму и
получающий зарплату и в посольстве, и в КГБ. Но особый справочник давал возможность
дозвониться непосредственно до посольских работников, включая самого посла. Как президент
России, Руцкой мог дозвониться непосредственно послу, но не стал этого делать, а попытался
связаться с пресс-атташе. Кто-то поднял трубку и ответил по-английски. Английского языка
Руцкой не знал, а потому по-русски попросил господина Джозефа Козецкого, которого знал
лично. После ответа параллельный президент побагровел и бросил трубку. "Господин Руцкой,
мы не уполномочены вести с вами никаких переговоров".
Бросив справочник в ящик стола, Руцкой встал и упругой походкой направился на балкон
Белого Дома общаться с народом.
11:00
Сопредседатель "Фронта национального спасения" Илья Константинов вернулся в зал
заседаний Верховного Совета возбужденный от только что произнесенной с балкона речи. В
общем-то, это была даже не речь, а набор лозунгов на тему "Наше дело правое - победа будет
за нами!" Роль народного трибуна очень нравилась Константинову, но в его пламенных речах
всегда чего-нибудь не хватало. Не было в них погромной лихости, свойственной речам Виктора
Анпилова, не было макашовской чугунности, подтвержденной трехзвездными генеральскими
погонами, не было экзальтированной истеричности Сажи Умалатовой.
Со стороны всегда казалось, что Константинов кого-то уговаривает, как школьник,
который очень хочет получить пятерку, не зная толком, о чем говорит. Не помогала ему и
наигранная развязность, и столь же наигранная бравада, порожденная полной
безнаказанностью. Бабурин относился к нему со снисходительной вежливостью, генерал
Макашов - как к слишком говорливому выскочке из нижних чинов, Хасбулатов - с известной
подозрительностью, а что касается Баркашова, то тот откровенно считал Константинова евреем
и не скрывал этого. Это было обидно, поскольку сам Константинов не любил евреев с
рождения. Однако, это ничего не доказывало. Владимир Вольфович Жириновский тоже не
любил евреев, но его, тем не менее, все - до президента включительно - считали евреем, а
баркашовцы даже демонстративно покидали зал, когда в нем показывался Жириновский. К
Константинову они так жестоко не относились, но в их тайных списках Илья числился
кандидатом на интернирование и последующую высылку в Израиль.
Немалую роль тут играло то, что Константинов не был москвичом, а был ленинградцем.
Этот город, хотя и переименованный ныне в Санкт-Петербург, все равно оставался
рассадником крамолы и форпостом космополитизма, где все, казалось, совершенно четкие
понятия были перевернуты с ног на голову.
В былые времена Константинов дал о себе знать как ярый антикоммунист. Но уже тогда
его антикоммунизм имел довольно явную антисемитскую окраску, что придавало ему оттенок
оригинальности. В Ленинградском университете, где Константинов учился на экономическом
факультете, он приобрел в вечно фрондирующей студенческой среде репутацию экстремиста,
который не видел никакой возможности изменения дел в стране иначе, как методом массовых
расстрелов без суда и следствия, призывая бороться с коммунистами их же методами. Иначе,
подчеркивал он, все погрязнет в словоблудии. Чтобы его самого не обвинили в словоблудии,
Константинов сколотил нечто вроде террористической организации во имя освобождения
Родины. Разумеется, вся "организация" тут же попала в лапы КГБ, которому никогда не было
нужно само преступление, а только намерение его совершить, что абсолютно ясно разъяснила
знаменитая 15-я статья УПК. Именно через эту 15-ю статью все дружки Константинова были
посажены, но он сам остался на свободе, дав очень много пищи для размышлений всем, кто его
знал.
Правда, ему пришлось расстаться с работой экономиста и устроиться кочегаром в
котельную при музее Революции, что в особняке Кшесинской. Место более чем странное для
человека, проходящего по делу о терроризме. Тем более, что мощнейшее содружество
"кочегаров и сторожей" последних лет коммунистической эпохи нуждалось в фильтрации даже
более, чем любая террористическая организация.
Во времена великого горбачевского отступления Константинов появился на городской
политической сцене, выступая на митингах "Демократической России" под крылышком
знаменитой "тетушки Салье", которую партия перебросила в арьергард своих отступающий
колонн. Таким образом, Константинов въехал в политику на "Демплатформе" точно также, как
и его суровые коллеги по Верховному Совету: Бабурин, Павлов, Исаков и многие другие,
которыми недремлющий КГБ успел нафаршировать аморфно-субтильное демократическое
движение. Каждый просто должен был доказать своей энергией и многими другими
качествами, что оказался достойным оказанного ему высокого доверия.
В разгар всех этих событий Константинов неожиданно перебежал от тетушки Салье в
Христианско-демократическую партию Виктора Аксючица. Злые языки поговаривали, что он
это сделал вовсе не из идейных побуждений, а из желания быстро и практически бесплатно
получить автомашину, которыми снабжали Аксючица растроганные до слез христианские
демократы Запада. Так это или нет - в принципе, не имеет большого значения, по
справедливости ради необходимо отметить, что ХДС была гораздо ближе Константинову по
духу, нежели интеллигентно-иудейское окружение Марины Салье, идейной платформой
которой было что-то вроде салонного антикоммунизма, если можно так выразиться.
Что касается христианских демократов, то они, равно как и либеральные демократы
Владимира Вольфовича Жириновского, представляли собой группировки, ничего общего не
имеющие со своими аналогами на Западе, от которых поначалу не гнушались получать все
виды вспомоществования, включая и так называемую "гуманитарную помощь". Обе партии
представляли собой вождистские формирования полуфашистского типа и по мере развития
своей деятельности постоянно сдвигались вправо, смыкаясь с самыми оголтелыми
группировками, которые даже сами себя стеснялись называть партиями, поскольку являлись по
существу и по форме бандформированиями, процветающими благодаря полному
официальному безразличию властей и их неофициальной поддержке.
Сквозь эти мутные волны Константинову удалось пробиться на выборах в Верховный
Совет, используя еще хорошо работающую антикоммунистическую риторику и затасканное от
частого употребления слово "народ". Историческим кумиром Константинова был
предпоследний русский царь Александр III, и Константинов даже внешне пытался походить на
всероссийского самодержца, хотя ростом был почти наполовину меньше оригинала, но тем не
менее, носил бороду, которую носил его кумир, еще будучи наследником престола.
Однако, если первым правилом императора Александра III было обеспечение строгого
полицейского порядка в России, у которой, по его словам, единственными союзниками были
лишь ее "армия и флот", то Константинов, напротив, с первых же дней своего пребывания в
Верховном Совете делал все возможное, чтобы тем или иным способом дестабилизировать
обстановку, если не по всей России, то уж, по крайней мере, в Москве. Что касается родного
города Петербурга, то там Константинов предпочитал практически не появляться, поскольку у
его избирателей накопилось к нему столько вопросов, что только совершенно не работающая
процедура отзыва депутатов позволяла ему сохранять свой мандат.
Во всяком случае, всякие разговоры о будущих выборах, а уж тем более - о досрочных,
вызывали в нем вполне понятное чувство раздражения, быстро переходящее в ярость, как
всегда бывает у склонных к хулиганству натур при осознании собственной не только
безнаказанности, но и неприкосновенности.
Конечно, не следует забывать, что крушение империи повергло в шоковое состояние
многих людей, заставив их быстро изменить свои взгляды, сформированные в период, когда им
казалось, - что они ведут борьбу с КПСС, хотя, как позднее выяснилось, эту борьбу КПСС
оплачивала из собственных средств.
Как бы то ни было, но попав в Верховный Совет, Константинов сразу же вступил в ряды
так называемых "державников", основным занятием которых поначалу было устраивать по
любому поводу истерические плачи по почившей империи. А поскольку "державники"
отказывались признавать, что СССР умер собственной смертью, то постоянно требовали найти
и примерно наказать убийц рабоче-крестьянского царства. Более всего доставалось при этом
"Беловежским заговорщикам" во главе с президентом Ельциным, которых некоторые
призывали судить чуть ли не международным трибуналом, а другие (и Константинов,
естественно, был в их числе) - расстрелять без суда и следствия.
Давая как-то интервью по телевидению, Константинов, на вопрос корреспондента, как он
понимает собственные слова "расстрелять Беловежских заговорщиков без суда и следствия",
пояснил, что он послал бы в Беловежскую пущу роту автоматчиков, чтобы арестовать Ельцина,
Кравчука и Шушкевича. Рота имела бы приказ: в случае, если указанные лица вздумали оказать
сопротивление, открыть огонь на поражение.
Правда, когда все это действительно происходило, Константинов, еще не придя в себя от
обрушившихся на него как на депутата льгот, послушно проголосовал за ратификацию
Беловежских соглашений, даже не помышляя кого-либо арестовывать и расстреливать. В этом
же интервью, отвечая на вопрос, считает ли он возможным, чтобы еврей когда-нибудь стал
президентом России, ответил "Почему нет?" И чуть не погубил всю свою дальнейшую карьеру
в оппозиции. После ему пришлось долго объяснять, что он ответил подобным образом только
потому, что вообще против президентского поста и прикладывает все усилия, чтобы добиться
отмены "как не оправдавшего себя". Это убедило далеко не всех, но кипучая деятельность
Константинова, ставшего одним из активнейших представителей "непримиримой оппозиции" и
не чурающегося самой черной работы во имя свержения "оккупационного режима", не могла
уже игнорироваться другими крупными и мелкими вождями. Тем более, что Константинов
упорно работал по сплочению "непримиримых" в единый блок.
Задача была трудная. "Непримиримых" также раздирали непримиримые противоречия.
Одни не желали иметь ничего общего с коммунистами, другие - всех, кроме себя, считали
сионистами, третьи требовали оставаться в рамках парламентской борьбы, в то время как
четвертые более всего на свете хотели пострелять. И только коммунисты Геннадия Зюганова,
по традиции, готовы были примкнуть к кому угодно, лишь бы восстановить утраченные,
благодаря предательству КПСС, свои былые позиции в обществе. В былые времена эти позиции
удавалось поддерживать, только опираясь на карательный аппарат КГБ. Ныне теоретик
Зюганов видел будущее своей партии в опоре на военизированные фашистские группировки.
Поистине титанические усилия и бесконечные компромиссы Константинова (ему гораздо
тяжелее было сесть в один президиум с Зюгановым, чем Зюганову - с ним. Тому это было
безразлично - лишь бы сидеть в президиуме) привели к тому, что 24 октября 1992 года ему
удалось собрать на учредительный съезд "Фронта национального спасения" почти все партии и
группировки, которые к этому моменту удалось создать различным отделам КГБ и подпольным
обкомам. Тут был и "Совет патриотических сил", и "Русский национальный собор", и
"Национально-республиканская партия" Николая Лысенко, в свое время выгнанного из
"Памяти" за "бытовой антисемитизм", и "Русская партия" Корчагина, и "Партия русского
национального единства", и, разумеется, коммунисты всех мастей и оттенков: от ярко-красного
до темно-коричневого.
"Цветом нации" назвал Константинов собравшихся в зале.
В президиуме "цвет нации" представляли: генерал Макашов, Сергей Бабурин, Геннадий
Зюганов, Владимир Исаков, Александр Проханов, Александр Стерлигов, Сажи Умалатова,
избранная председателем президиума Верховного Совета СССР, и осколки былой группы
"Союз": полковник Алкснис и Светлана Горячева. Там же восседали Лысенко с Баркашовым и,
естественно, сам Константинов. Охрану несли мрачные парни в камуфляже, но без каких-либо
знаков различия. В зал была допущена пресса.
Начал учредительный съезд генерал Макашов по-военному просто и звучно. Встав в
президиуме, генерал зычно скомандовал:
- Кто не поддерживает Ельцина и правительство, прошу встать!
Радостная улыбка озарила суровое лицо генерала, когда полуторатысячный зал поднялся
по его команде. Сидеть остались только некоторые представители прессы, которую в
президиуме называли "желтой".
"Желтая пресса и сионофильское телевидение дорого заплатят", - пригрозил Николай
Лысенко, зорко следя из президиума за не встающими по команде Макашова.
После такого начала, придуманного Макашовым, сразу стала ясна та общая платформа, на
которой могут объединиться красные и коричневые. Поэтому, выступая с речью, Константинов
говорил прямо и жестко:
- Необходимо создать движение, способное изменить ход истории в нашей стране. Мы
должны немедленно приступить к подготовке акций, которые могли бы оказать влияние на ход
предстоящего съезда народных депутатов. Одна из главных задач - отставка президента.
Россию надо защищать, а защищать некому, потому что мы - это Россия!
Изъявив, таким образом, желание броситься под колесо истории, Константинов сорвал
довольно неуверенные аплодисменты, поскольку его конечная цель - отставка президента -
многим, по вполне понятным причинам, показалась жалкой и не очень серьезной. Стоило ли
вообще собираться ради отставки Ельцина? Нужны более грандиозные планы!
Гораздо большими аплодисментами, почти бурными, приветствовали слова генерала
Макашова о том, что "армия не будет защищать президента, который предал свой народ и
Вооруженные силы!"
Товарищ Зюганов выступал со скорбным лицом, объявив, что "прошло всего чуть больше
года (с момента бегства КПСС), но за это время мы потеряли государственность". Потеряв пост
секретаря РКП, Зюганов считал, что это конец русской государственности. Его очень радовала
перспектива создания мощной коалиции национал-большевизма из фашистских и
коммунистических группировок, вождем которых он не видел никого, кроме себя. Недаром все
теоретические работы нового марксистского вождя сводились к тому, что Россия - это
традиционное "государство вождя", чуждая любой демократии - этой гнусной выдумке
сионизирующей буржуазии.
Однако на пост вождя было слишком много охотников, чтобы так просто уступить его
товарищу Зюганову.
Константинов по старой привычке сказал несколько "теплых" слов в адрес коммунистов,
и был горячо поддержан поклонниками Адольфа Алоисовича, которые читали работы фюрера
только в той части, которая касалась евреев. Если бы они прочли некоторые размышления
Гитлера о коммунистах, то узнали бы много для себя полезного. В частности, им стало бы
известно мнение фюрера о том, что наиболее ретивые члены национал-социализма пришли в
гитлеровское движение именно из коммунистической партии как наиболее близкой по духу.
Сергей Бабурин, выступая на учредительном съезде ФНС, напомнил собравшимся, что
"мы собрались для того, чтобы осуществить идею, которую в свое время не смогла реализовать
группа "Союз" затем - фракция "Россия" и, наконец, все патриотические организации -
объединить усилия во имя возрождения единой многонациональной Родины".
Слово СССР Бабурин не назвал, но зато дал рецепт, как этого объединения можно
достичь: восстановлением практики госзаказов и распределения.
Другими словами, Бабурин предлагал вернуться в старое, доброе тоталитарное прошлое,
когда государство заказывало танки и ракеты, а ввезенное с Запада продовольствие
распределяло таким образом, что со всей России переполненные поезда мчали в Москву
миллионы людей за колбасой и маслом. Больше их купить было негде на всем пространстве
великой России, если не считать партийных спецраспределителей, о которых большинство
собравшихся в зале сохранили самые лучшие воспоминания (а некоторые втихаря пользовались
ими и до сих пор).
Выступление Бабурина, хотя и воспринималось собравшимися положительно, не вызвало
особых эмоций, поскольку осторожный депутат тщательно избегал экстремистских призывов и
воинственных воззваний, на которые психологически был настроен зал. Кроме того, он лишь
вскользь проговорил о том, ради чего, собственно, все здесь и собрались. Для того, чтобы
создать мощную единую организацию, нечто вроде новой, но, разумеется, гораздо более
сильной "Русской Правой". Ибо, как заметил красный вождь Зюганов, цитируя Ленина,
"организацию можно победить только организацией".
Об этом было поручено сказать главному редактору газеты "День", бывшему сионисту,
бывшему "соловью Генштаба", а ныне свихнувшемуся от крутых поворотов судьбы, а потому
ставшему идеологом непонятной идеи, которую он и сам был не в состоянии сформулировать,
Александру Проханову.
Поведав залу, что "в России хорошо только крысам и воронам" и сорвав по этому поводу
бурные аплодисменты, длинноволосый идеолог призвал к примирению "красной и белой идей",
что привело к принятию специальной резолюции о преодолении раскола 1917 года. Отныне,
при создании Великой России, объединенный народ станет черпать обеими чашами -
"красной и белой" - и пить из обоих колодцев.
Провозглашение подобного примирения было скорее идеалом, к которому следует
стремиться, нежели реальностью. Если все "белые" патриоты видели себя наследниками
"белогвардейцев", то коммунистическая "красная" оппозиция считала себя наследниками
"большевиков", которые могли еще примириться с далеким прошлым, но ничего не собирались
уступать в настоящем и тем более - в будущем.
Одни группировки выступали, например, за свободное фермерство в рамках наставлений
своего кумира Столыпина. "Красные" делали со своей стороны все возможное, чтобы сорвать
земельную реформу и сохранить колхозное рабовладение. Одни поддерживали отечественных
предпринимателей, другие - трудящихся в их борьбе с предпринимателями. При подобном
антагонизме, в течение десятилетий раздирающим "красных" и "белых", единственным мостом
между ними могли стать коричневые идеи, а общей точкой соприкосновения - политика,
начинающаяся и кончающаяся антисемитизмом. Это была та ловушка, из которой не
существовало даже теоретического выхода. В итоге, как ни старались Константинов и Зюганов
создать какое-то подобие красно-белого единства, получилось то, что неизбежно должно было
получиться: красно-коричневый блок.
А если говорить человеческим языком - коммуно-фашистский союз, который чуть было
не оформился в конце 30-х - начале 40-х годов, рухнув из-за маниакальной слепоты своих
вождей, тут стал почти реальностью.
Закрывая съезд, Константинов сказал, что созданный фронт должен рассматриваться как
"освободительное движение", главной задачей которого является "народно-освободительная
революция против временного оккупационного правительства и клики Ельцина".
Подобная лихая резолюция, объявленная Константиновым, совершенно неожиданно
вызвала реакцию президента, ранее почти не замечавшего истерических криков оппозиции.
Последовал указ о роспуске организационного комитета "Фронта национального спасения" и о
его запрещении. Организаторы "Фронта", как и водится в демократическом обществе, которое
они поклялись уничтожить, указу не подчинились и, проведя парочку шумных митингов,
подали протест в Конституционный суд.
Рассмотрев протест, Конституционный суд во главе с Валерием Зорькиным, который
совсем недавно вывел из-под удара коммунистическую партию, признал указ президент
"неконституционным", ограничивающим свободу граждан на объединение по политическим,
религиозным и прочим признакам. Самому Валерию Зорькину идеи "Фронта" были куда более
близкими, чем какие-то непонятные рассуждения о демократии, которую он никогда в глаза не
видел, а потому и знать не хотел. Он поступил бы именно так, даже если бы не получал никаких
"рекомендаций", а поскольку "рекомендации" все-таки были, он вывел из-под удара "Фронт" с
еще большим энтузиазмом.
Для Константинова наступили великие дни. Своего собственного контингента у него, как,
скажем, у Анпилова или Терехова, не было, но как и положено сопредседателю, он
координировал все фракции "Фронта", собирая их на площадях, формируя колонны при
шествиях и резервируя места в зале при собраниях.
Его одутловатое лицо со всклокоченной бородой мелькало то слева от Анпилова, то
справа от Терехова, то над потускневшим погоном Макашова, то на фоне иезуитской улыбки
генерала Стерлигова или наглой ухмылки Хасбулатова.
Он работал как каторжник, чтобы добиться координации партий, группировок и разных
осколочных сообществ, номинально сведенных его энергией в единый фронт, но
продолжающих считать только себя проповедником истинного "учения", а всех остальных -
еретиками.
Он сражался, как лев, на мартовском съезде, чтобы накрыть "импичментом" президента
Ельцина, а когда это не удалось, делал все, что в его силах, чтобы сорвать апрельский
референдум.
Неудачи, следовавшие одна за другой, озлобили Константинова, но мало повлияли на его
энергию.
Он стал одним из инициаторов первомайских беспорядков, а затем пообещал вообще
превратить Москву в арену уличных боев и в зону бедствия.
"Пусть Константинов побережет собственную голову", - отреагировал на его
провокационные призывы один из ОМОНовских начальников.
Зашевелилась и прокуратура, но для нее Константинов был неуязвим. Депутатский
иммунитет не только препятствовал его аресту, но даже не позволял вызвать Константинова
куда-либо для дачи показаний, если он этого не захочет. А даже робкий зондаж следственных
органов по поводу снятия с Константинова "парламентского иммунитета" вызвал целую бурю
протестов, как и в случае с Анпиловым.
В конце июля Константинов собрал II съезд "Фронта национального спасения". Помимо
Бабурина, Зюганова и Исакова, в президиуме восседал, на этот раз, и Анатолий Лукьянов,
которому гуманный демократический суд сменил меру пресечения вместо тюремной камеры на
подписку о невыезде.
В своей речи на съезде Константинов подчеркнул, что назрела ситуация для
"народно-освободительной революции" с передачей, как и в старые добрые времена 1917 года,
всей власти Советам. Необходимо немедленно создать правительство национального спасения
на месте оккупационного временного правительства. Все это требует немедленного перехода к
активным действиям. Не позднее 19 августа - второй годовщины августовского путча. Надо
вести эскалацию революционно-наступательных действий с ближайшей задачей ликвидации
президентства.
Вызвав громкие аплодисменты зала, Константинов с радостью отметил, что в нынешней
обстановке Хасбулатов и Руцкой фактически стали членами "Фронта национального спасения",
подсказав всем сомневающимся, на чьей стороне они должны быть в обостряющемся
конфликте двух аппаратных чудовищ, одно из которых объявило себя законодательной
властью, а второе - исполнительной.
А сомневающихся было много. Фашистские и большевистские группировки не желали
выступать ни на чьей стороне. "Чурка" Хасбулатов раздражал их не меньше, чем "еврей
Эльцин". Пусть они сожрут друг друга, а на их останках мы будет строить новую великую
Россию.
В кулуарах съезда пополз слух, что "этот еврей" - Константинов - специально
сколачивает "Фронт", чтобы властям было легче "всех нас прихлопнуть". Поэтому он так
упорно, спрятавшись за собственной неприкосновенностью, провоцирует всех на активные
действия. Всех пересажают, а он будет "жрать икру и балыки на халяву в спецбуфете".
Социализм всегда был идеологией зависти, а собравшиеся в душе все были либо
национал-социалистами, либо интернационал-социалистами.
Константинов знал о подобных настроениях и не мог их игнорировать. Ему приходилось
стараться, иногда даже чересчур, чтобы дать понять своим "фронтовикам", что он рискует
нисколько не меньше, чем остальные.
В "Правде", которая, видимо, особо пеклась по поводу "антикоммуниста" Константинова,
появилось предупреждение о готовящемся на него покушении. А в середине августа было
распространено сообщение, что неизвестные злоумышленники проникли в кабинет
Константинова в Белом Доме и похитили оттуда большое количество секретных документов,
связанных с деятельностью "Фронта". Однако это имело и обратный эффект, поскольку злые
языки сразу же распустили слух, что Константинов сам передал властям эти документы, чтобы
тем было легче расправиться с "фронтовиками". Константинов резонно отвечал, что он мог
передать ксерокопии, но, по мнению обвинявших, незаметно "отксерить" такое количество
документов было невозможно. Обвинения и оправдания звучали не очень убедительно, а
динамика надвигающихся событий довольно быстро заставила забыть о мелких "проколах" и
роковых с
...Закладка в соц.сетях
