Жанр: История
Брут. убийца-идеалист
... завершение предприятия. Осталось совсем
чуть-чуть, твердили они, хорошая дорога совсем рядом. Больше всех кипятился
Раскупол, но в ответ на его горячие призывы легионеры только улюлюкали. Кое-кто
принялся швырять во фракийца камнями. Ближе к вечеру Бибулу удалось уговорить
самых упрямых зачинщиков бунта отправиться вместе с ним на разведку. И
действительно, стоило им преодолеть последний тяжелый отрезок пути, как их
взорам открылось течение реки Несса, серебрившейся в закатных сумерках.
Недовольство солдат быстро погасло, и уже к вечеру следующего дня Брут и Кассий
смогли повести через горы основную часть армии.
Марш длился трое суток. На всем протяжении этого изматывающего пути - ведь
приходилось тащить с собой обозы и животных - им не встретилось ни одного
источника питьевой воды. От жажды люди едва держались на ногах, еще больше
страдали кони.
Но вот наконец измученное войско вышло на Эгнатиеву дорогу, соединявшую Филиппы
с Амфиполем, - благодатный тучный край. Именно здесь, по преданию, собирала
цветы Прозерпина, когда ее похитил Плутон.
Норбан Флак и Сакс торопливо снялись с прежних позиций и поспешили к Амфиполю,
надеясь, что Антоний не замедлит подвести к городу свои главные силы. Тот
действительно как нельзя лучше воспользовался вынужденной задержкой противника и
успел подтянуть к городу свои войска. Антоний во что бы то ни стало хотел дать
решающее сражение до того, как погода окончательно испортится и настанут холода.
Долгая зимовка никак не входила в его планы.
Положение тираноборцев, занявших равнину, казалось более выигрышным.
Город Филиппы, основанный за три столетия до того отцом Александра Македонского
Филиппом как форпост, защищающий Грецию от фракийцев, располагался на холме,
недалеко от моря[165 - Филиппы известны в истории благодаря сразу двум
историческим сражениям, решившим судьбы Римской империи и всего мира, а также
благодаря одному из посланий апостола Павла, адресованному жителям города. Он
просуществовал до самого заката Византийской империи. Сегодня территория города
служит местом археологических раскопок.]. Сейчас на его волнах покачивались
корабли республиканцев, в любую минуту готовые вступить в морской бой с судами
противника. На востоке над Филиппами нависала своей громадой горная цепь Пангей,
на севере местность, поросшая буреломным лесом, резко понижалась, а на юге до
самого побережья тянулись болота, над которыми поднимались гнилые испарения. За
болотами виднелась гряда невысоких холмов, скрывающих теряющийся вдали порт
Неаполя. С другой стороны горизонта виднелись очертания зеленеющего острова
Тасоса. На западе до самого Амфиполя простиралась, постепенно переходя в
равнину, плодородная земля.
Таким образом, Филиппы представляли собой естественный анклав, удобный для
обороны.
Дорога к Амфиполю пролегала между двух невысоких холмов. Именно отсюда ждали
подхода легионов Антония и здесь решили остановиться Брут и Кассий. Их войска
устроились на небольшом, около мили, расстоянии друг от друга. Лагерь Кассия
тылами уперся в болота, лагерь Брута - в горный склон, так что от внезапного
нападения в спину и тот и другой были надежно защищены. Между обоими лагерями
воины спешно возводили оборонительные сооружения. Поскольку дорога к Амфиполю
шла под уклон, республиканцы со своих позиций могли контролировать ее сверху,
что создавало им определенные преимущества. Кроме того, здесь же, пересекая
Эгнатиеву дорогу, протекал небольшой ручей - еще одна естественная преграда
вражескому войску.
Тем временем Мурк со своим флотом захватил Неаполь, обеспечив бесперебойное
снабжение армии продовольствием. Остров Тасос полководцы превратили в нечто
вроде базы, здесь предполагалось разместить склады и лазарет.
В целом Филиппы, с точки зрения обороны, представлялись почти неприступной
крепостью, способной выдерживать осаду чуть не год, а то и дольше.
Такого мнения твердо придерживался Кассий. Надо сказать, что за последние
пятнадцать лет его убеждения проделали странную эволюцию. В молодости он
считался человеком действия, презирал чрезмерную осторожность и предпочитал
наступательную тактику. И позже, шесть лет назад, служа под началом Помпея, он
открыто критиковал своего военачальника за нерешительность и нежелание
рисковать. И вот теперь он как будто повторял все приемы Великого.
Предлагая Бруту выжидать, Кассий делал ставку на то, что армии триумвиров крайне
невыгодно оставаться под Филиппами на зимовку. Вдали от своей базы в Амфиполе.
отрезанные от источников снабжения, их войска неизбежно столкнутся со многими
трудностями. Недокормленные и замерзающие воины, которым к тому же полководцы не
смогут вовремя платить жалованье, утратят весь боевой задор, рассуждал он, и
справиться с ними будет легче легкого.
Брут не верил в подобную перспективу. Он помнил осаду Диррахия и понимал, что
зимовка - палка о двух концах. Пусть его воинам не грозили голод и холод, но
разве безделье и долгое ожидание много лучше? Они быстро деморализуют его
солдат. И потом, затягивание кампании будет означать лишние страдания для людей.
Почему греческие города должны оплачивать римскую свободу? Нет, с врагом надо
покончить как можно скорее.
Но Кассий сумел настоять на своем. Марк, не желая обострять отношений с Гаем,
слишком легко уступил ему право верховодить. Да и большинство легатов не
сомневались, что более опытный, а главное, гораздо более самоуверенный Кассий
знает, что делает.
Этот ученик Помпея упустил из виду одну чрезвычайно важную деталь: характер
Антония, который слишком долго воевал вместе с Цезарем и многому научился от
него. Брут понимал, что кажущаяся нерешительность Антония - не более чем уловка,
но внушить эту мысль Кассию так и не сумел.
Предсказания Брута сбылись с пугающей быстротой. Не прошло и десяти дней после
того, как отряды Флакка и Сакса добрались до Амфиполя, как их нагнали ведомые
Антонием легионы. Чтобы выиграть время, Антоний пошел на большой риск: вышел в
поход без обозов. Он не взял с собой даже осадные орудия - слишком тяжелые и
неудобные в транспортировке, они замедлили бы его стремительное продвижение
вперед. Теперь они тащились сзади, отставая от армии на 60 километров.
Республиканцы оставили триумвиру немного возможностей для стратегического
маневра, но он использовал их все, проявив подлинный полководческий талант. В
тыл противнику его не пускали болота и горы - он и не пытался туда проникнуть, а
вместо этого отважно встал прямо напротив вражеского расположения, на расстоянии
полета стрелы.
Подобная дерзость немедленно принесла свои плоды. В лагере республиканцев
поднялось волнение. Одних поражало демонстративное спокойствие Антония, даже в
невыгодной позиции почему-то чувствовавшего себя уверенно. Другие, пожимая
плечами, говорили: еще бы, всем известно, что он бесстрашный воин и настоящий
император. Среди легионеров Антоний всегда пользовался популярностью, а чуть ли
не половину армии республиканцев составляли ветераны походов Цезаря.
Едва раскинув лагерь, Антоний немедленно принялся его укреплять. Воины
старательно возводили ограждения и рыли окопы. Брут не стал безучастно наблюдать
за этими приготовлениями и провел несколько быстрых конных атак на противника,
каждая из которых увенчалась успехом. Антоний отбивался как мог, но сил ему явно
не хватало. Легионы Октавия все еще были в пути.
Первая же весть о том, что армия республиканцев уже в Европе, уложила Октавия в
постель. Болезнь - очевидно, его поразило какое-то психосоматическое
расстройство, сопровождавшееся страшным кожным зудом, - протекала так тяжело,
что юный триумвир оставил войско и перебрался в Диррахий, где над ним бились
лекари. Наконец Агриппа и другие его ближайшие помощники, тщательно подбирая
выражения, чтобы не задеть самолюбия обидчивого вождя, объяснили ему, что
медлить долее нельзя и пора присоединиться к Антонию. Он согласился отправиться
к Филиппам, но... весь путь проделал в носилках. Он совсем не торопился, по всей
видимости, надеясь, что, пока он будет тащиться к цели, его коллега успеет
разгромить противника.
На поле сражения Антоний и в самом деле предпочел бы обойтись без Октавия. Он
видел приемного сынка Цезаря в деле под Мутиной и знал, что в бою тот проявляет
в основном одно качество - осторожность. Проявляет столь усердно, что многим она
кажется обыкновенной трусостью.
Однако обойтись без легионов Октавия и без его легатов ему было куда труднее.
Армия Брута насчитывала по меньшей мере 80, а может быть, и все 100 тысяч
человек.
С этим приходилось считаться. И Антоний вынужденно выжидал, предусмотрительно
укрепляя свой лагерь, пока не мог предпринять ничего более серьезного. Но он
знал, что ждать ему недолго.
Кассий жестоко просчитался, полагая, что Антоний даст заманить себя в ловушку
осадной войны. Между тем в лагере республиканцев начали происходить некоторые
весьма неприятные вещи, в очередной раз подтвердившие прозорливость Брута.
Каждое утро в палатках недосчитывались нескольких воинов. Бывшие цезарианцы
перебегали к противнику. Они не любили Кассия, а полюбить Брута им возможности
не дали. Зато Антоний пользовался среди них большой симпатией.
Марк предпринимал самые отчаянные меры, чтобы прекратить дезертирство. Он
подолгу разговаривал с воинами, превознося их боевые заслуги, и старался создать
в своем лагере ощущение праздника. Красиво изукрашенное оружие, великолепные
щиты, позолоченные шлемы - все это льстило самолюбию легионеров и, кроме того,
подогревало в них стремление к победе. В самом деле, жалко, если такая красота и
такое богатство достанутся врагу...
Настал день, когда легионы Октавия подошли к Филиппам. Их полководец сейчас же
заявил, что тяжко болен и удалился в палатку, которой почти не покидал. Антония
это ничуть не огорчало. Он получил главное - подкрепления. У него уже созрел
план, достаточно безумный, чтобы оказаться успешным.
Время поджимало. Со дня на день могли хлынуть осенние дожди, а там и до снега
недалеко. До весны же ему с огромной армией ни за что не продержаться. Зато
республиканцы чувствуют себя уверенно - у них никаких проблем со снабжением нет.
Хозяйничая на море, они получают все необходимое из Неаполя и с Тасоса. Значит,
рассудил Антоний, надо лишить их этой возможности. Что, если попробовать
пробраться в тыл к Кассию? Да, там сплошные болота, но ведь летняя жара давно
миновала, зловонных испарений гораздо меньше, да и мошкара не так свирепствует.
Это может сработать. И его легионеры принялись мостить дорогу через болота.
Между тем Кассий понемногу терял хладнокровие и самоуверенность. Антоний, видел
он, не принял классических правил игры, а вместо этого изобретал какую-то
невиданную стратегию, продиктованную требованиями реальной обстановки. Это
становилось по-настоящему опасным. Кто сказал, что болота непроходимы? Ведь и
горы, которые республиканцы преодолели, тоже считались непроходимыми... Но если
триумвиры захватят дорогу, связывающую их с Неаполем, это обернется катастрофой.
Над ними нависнет угроза голодной смерти, и им придется немедленно вступать в
сражение в самых невыгодных условиях, ибо моральный дух войска будет непоправимо
подорван. Значит, остается единственный выход - давать сражение прямо сейчас,
пока этого не случилось.
Сказать, что выводы, к которым пришел Кассий по зрелом размышлении, его
обрадовали, значило бы погрешить против истины. Ведь по всему выходило, что Брут
снова оказался мудрее и предусмотрительнее, чем он. Собственная близорукость
привела его в самое дурное расположение духа. Им овладели самые зловещие
предчувствия.
Упорствовать в своих ошибках он тоже не собирался. Во всяком случае, согласился
обсудить с другом стратегию вероятного сражения. Уже не так плохо.
Наступило 1 октября. Через день Кассию должно было исполниться 43 года[166 -
Если, конечно, принять допущение, что он родился в том же году, что и Брут, то
есть в 85-м, но месяцем раньше. Точный год его рождения неизвестен, мы знаем
лишь, что свой день рождения он праздновал 3 октября. Именно на это число
пришлась первая битва при Филиппах, в которой Кассий погиб. Это горькое
совпадение произвело на современников очень сильное впечатление.]. О чем он
думал в эти дни? Может быть, вспоминал Помпея, вероломно убитого в собственный
день рождения, 29 сентября?
Однако, какие бы черные мысли ни лезли ему в голову, он начал готовиться к
битве, неизбежность которой встала перед ним со всей очевидностью. Брут, со
своей стороны, уже раздавал воинам традиционную денежную награду. Разведчики,
засланные к Октавию, донесли ему, что молодой триумвир, одним из самых невинных
пороков которого была жадность, оделил своих солдат смехотворно малой суммой,
всего по пять драхм! Легионеры Марка получили по пятьдесят!
Утром 2 октября жрецы приступили к совершению положенных жертвоприношений. Во
время ритуала произошло несколько, в общем-то, мелких происшествий, которые, тем
не менее, показались его участникам многозначительными. Во-первых, в лагере
Кассия заметили появление грифов и некоторых других птиц-стервятников. Возможно,
они слетелись на вонь кухонных отбросов, возможно, на запах крови жертвенных
животных. Такое простое объяснение все же не удовлетворило эпикурейца Кассия,
углядевшего в том зловещий знак судьбы. Во-вторых, авгуры сообщили ему, что
обнаружили в стенках палисада - частой изгороди, окружавшей лагерь, - несколько
роев диких пчел. В зависимости от обстоятельств и в соответствии с чрезвычайно
сложными правилами гадания пчела могла служить провозвестницей как добрых, так и
дурных предзнаменований. Увы, кажется, на сей раз появление этих насекомых не
сулило ничего хорошего. Кассий отдал приказ огородить участок палисада, в
котором пчелы устроили себе жилище, чтобы скрыть их присутствие от воинов, но
эта суета только подогрела тревожные слухи, тем более что заставить пчел не
жужжать авгуры, конечно, не могли.
Если бы дело ограничилось только этим! Во время торжественного шествия ликтор,
шагавший перед императором со статуэткой богини Виктории в руках, неожиданно
споткнулся, упал и... разбил доверенный ему символ победы. А пять минут спустя
другой ликтор, венчая голову Кассия лаврами, ошибся и надел главнокомандующему
венок задом наперед.
...Каких-нибудь два месяца назад Кассий не скрывал насмешки, слушая рассказ
Брута о явившемся к нему призраке, и корил друга за суеверие. Почему же теперь
последователь Эпикура разом утратил весь свой скептицизм и отдался во власть
иррациональных предчувствий? Он сам не смог бы этого объяснить, но знал одно:
ему не хочется начинать битву. Впрочем, делиться своими тревогами он ни с кем не
стал. Слишком часто он насмехался над людьми, верившими в приметы, чтобы теперь
признаться, как они его испугали. В глубине души он не сомневался: все эти
зловещие предзнаменования адресованы ему. Значит, его ждет гибель.
Вечером Брут и Кассий собрали своих ближайших помощников, чтобы обсудить план
предстоящего сражения. Поведение Кассия удивило даже лучших его друзей. Не
приводя никаких разумных аргументов, он только твердил, что битву надо отложить.
На сей раз его позиция не получила поддержки: все знали, как далеко энергичный
Антоний сумел продвинуться через непроходимые болота. Медлить нельзя ни в коем
случае!
И вдруг раздался голос Аттилия - одного из легатов Брута. Он заявил, что, по его
мнению, Кассий прав и сражение лучше отложить.
- Объясни, Аттилий, - вежливо обратился к нему Брут, - какую пользу ты видишь в
том, чтобы дожидаться зимы и терять целый год.
Никаких разумных объяснений у Аттилия не нашлось. Он долго мялся, пока, наконец,
не выпалил с подкупающей откровенностью:
- Польза всего одна: мы проживем еще лишний год!
Остальные встретили его слова гулом негодования. Единодушие всех участников
совещания не оставило Кассию лазейки. Не мог же он, в самом деле, встать на
сторону этого глупца Аттилия и согласиться, что надежда протянуть еще несколько
месяцев значит для него больше, чем воинская честь!
Так или иначе, но выходка Аттилия сделала свое дело. Если у кого-то еще
оставались сомнения, теперь они рассеялись. Итак, решено: битва состоится
завтра.
Отсутствующий вид Кассия, целиком погруженного в собственные мысли, встревожил
его помощников. Как он в таком настроении будет завтра командовать армией? Брут
тоже выглядел задумчивым. Он размышлял, что станет делать, если на Кассия нельзя
будет положиться. В итоге совет закончился, приняв лишь главное решение. Ни
плана предстоящего сражения, ни распределения сил его участники даже не
обсуждали. Может быть, Марк все еще надеялся, что Гай, с его репутацией
блестящего стратега и опытного командира, утром возьмет себя в руки и отдаст
людям все нужные приказы? Нет, он уже понял, что на Гая рассчитывать нечего.
Отныне вся ответственность за исход битвы ложилась на него. Если при этом
пострадает болезненное самолюбие Кассия - что ж, тем хуже для него.
В конце концов Марк совершенно успокоился. Он решил положиться на волю
Провидения - недаром он верил, что оно благосклонно к хорошим людям. После ужина
с друзьями, во время которого он убедился, что все они по-прежнему верят в
правоту своего дела, он удалился спать и проспал до самого утра - глубоко и
ровно, как не спал уже давно.
Между тем нежелание Кассия углубляться в детали боя объяснялось вовсе не
забывчивостью. До утреннего совета, на котором придется принимать конкретные
решения, у него еще оставалось несколько часов и он надеялся успеть за это
короткое время поломать все планы Антония и свести на нет попытку триумвира
пробиться через болота. Его собственные дорожных дел мастера доложили ему, что
обнаружили в топях тропу, шедшую параллельно возводимой противником гати. Если
бы удалось незаметно пробраться этой тропой и застать людей Антония врасплох!
Тогда они спасены! Угроза нарушить связь с Неаполем отпадет, а значит, и
необходимость срочно давать сражение исчезнет. Главное, выиграть время... Кто
знает, может быть, уже через пару-другую недель предзнаменования изменятся в
благоприятную сторону?..
Он все еще надеялся умилостивить богов, в которых не верил. Но разве дано
смертному переломить волю богов?
Сразу после совета Кассий отправился к себе. На вечернюю трапезу он пригласил
нескольких близких друзей. Веселья не получилось. Обычно внимательный хозяин и
блистательный собеседник, Гай с трудом скрывал нервозность. Гости разошлись
рано, подавленные его состоянием.
Одного из них, Марка Валерия Мессалу, он нагнал уже на пороге палатки и, положив
ему руку на плечо, по-гречески сказал:
- Мессала, беру тебя в свидетели: меня ждет участь великого Помпея. Она толкает
меня на последнюю битву, в которой решится судьба нашей родины.
Похоже, все последние месяцы призрак Гнея Великого прямо-таки преследовал
Кассия. Он все чаще отождествлял себя с погибшим великим полководцем. Что им
двигало: непомерное самомнение или чувство обреченности? Как бы там ни было, он
твердо верил: если он погибнет, битва будет проиграна. Это будет означать конец
Рима и Республики. Мысль о том, что Марк способен и без него выиграть сражение,
даже не закрадывалась к нему в голову, как, впрочем, и в голову Мессалы, все еще
злившегося на Брута за суровое обращение с его сводным братом.
Кассий снова вспомнил день накануне битвы под Фарсалом. Тогда именно советникисенаторы
да некоторые слишком торопившиеся легаты заставили Помпея назначить
бой, время для которого еще не пришло. Все сходится! Если завтра они будут
разбиты, виноват в этом будет Брут!
Но теперь поздно что-либо менять. Невесело пожав плечами, Кассий тихо
проговорил:
- Будем мужественны! Обратим свои взоры к Фортуне. Не стоит терять веры в удачу,
пусть даже нам выпала худшая доля[167 - Плутарх описывает эту сцену, как и ряд
других, основываясь на "Мемуарах" Марка Валерия Мессалы, к сожалению, в
дальнейшем утраченных.]...
Наступившее утро осветило стройные ряды легионеров, выстроившихся в боевые
порядки. Особенно хорошо смотрелись войска Брута - шлемы воинов сияли на солнце,
блики света играли на драгоценных каменьях, украшавших щиты и рукояти мечей. Их
победный вид не поднял Кассию настроения. Он по-прежнему хранил уверенность, что
они стоят на пороге катастрофы. Почему-то больше всего его ум занимали мысли о
Марке. Как он поведет себя в случае поражения? Постарается сбежать? Сдастся в
плен? Объяснил ли ему кто-нибудь, в чем состоит честь римского полководца,
проигравшего главную битву своей жизни?
Его оскорбительные для Марка страхи не имели под собой ни малейшего основания.
Чтобы гордый Брут на коленях вымаливал у Антония или Октавия пощады? Чтобы он
позволил протащить себя за колесницей врага-триумфатора? Полноте, да кто в такое
поверит? Правда, последователи философии Платона неодобрительно относились к
идее самоубийства, видя в этом вызов божественной силе, которая одна властна
распоряжаться человеческими судьбами. Еще более категоричны были пифагорейцы,
чтением которых Брут так увлекся в последние месяцы[168 - Этот вывод нам
подсказывают некоторые из античных историков, повествующие о так называемом
"самоубийстве чужими руками", которое Брут избрал из моральных соображений. Дело
в том, что адепты пифагореизма строго соблюдали запрет на собственноручное
прерывание своей жизни.]. Вся жизнь Брута, какой ее знал Кассий, подчинялась
заветам стоиков, которые высшими человеческими ценностями считали достоинство и
свободу. Кто дал ему право усомниться в доблести Марка?
Может быть, его заботило нечто совсем иное? А вдруг Брут, если он и в самом деле
спасется, продолжит борьбу? Вдруг он ее в конце концов выиграет? Один, без него,
Кассия.
Эпикурейцы не верили в бессмертие души. Единственным способом оказаться сильнее
смерти они считали громкую посмертную славу. И Кассия приводила в ужас мысль о
том, что эта слава может достаться не ему, а Бруту.
Сигнальщики уже водружали боевые знамена. Пурпурный стяг бился на ветру,
призывая воинов к битве. В эту минуту Кассий приблизился к Бруту, отвел его в
сторону и заговорил:
- Хочется надеяться, Брут, что мы одержим сегодня победу и проживем еще долгие
годы. Но, как известно, великие события невозможно предсказать. Если бой
закончится совсем не так, как мы того хотим, вряд ли нам удастся свидеться.
Скажи мне сейчас, что ты сделаешь, если мы проиграем? Что ты выберешь - бегство
или смерть?
...Стоик никогда не убегает. Будь жив старик Цицерон, он напомнил бы Кассию эту
мудрость. Марк же, неожиданно задетый за живое, с несвойственной ему горячностью
повел такую речь:
- Знаешь, Кассий, когда я был еще молод и неопытен, однажды во время
философского спора я ляпнул - по-другому и не скажешь - одну глупость, достойную
возгордившегося юнца. Я сурово осудил Катона за его самоубийство. Я говорил, что
уважающий себя и богов человек не имеет права уступать злой судьбе, что он
должен лицом к лицу встречать все испытания, которые она ему насылает, а не
спасаться позорным бегством. А вот сегодня я понимаю, что бывают такие
обстоятельства... Одним словом, если Божественное Провидение не пожелает, чтобы
нынешний день закончился для нас счастливо, я не стану более упорствовать и
откажусь от новых надежд. Я просто уйду, возблагодарив Фортуну за то, что с
самых Мартовских ид мне было дано жертвовать собой на благо родине и прожить
вторую жизнь - свободную и овеянную славой[169 - Джерард Уолтер подвергает
сомнению достоверность этого диалога, который считает слишком высокопарным и
приписывает воображению Плутарха. Однако приходится признать, что его содержание
нисколько не противоречит тому, что нам известно о Бруте и образе его мыслей,
нашедших свое выражение в письмах к Цицерону. Возможно, Плутарх позаимствовал
этот диалог из "Мемуаров" Мессалы или воспоминаний Бибула.].
"Я уйду", - сказал он, чтобы накануне битвы не произносить слово "умру".
"Когда я был молод..." - сказал он. С того времени прошло всего пять лет! Какие
же разочарования и обиды пришлось ему пережить, чтобы из самоуверенного
доктринера, готового строго судить ближнего, превратиться в мудреца, способного
все понять и многое простить? Какое горе и одиночество довелось ему испытать,
чтобы ощущать себя стариком, хотя до 43 лет - законного возраста, позволяющего
выставлять свою кандидатуру на звание консула, - ему оставалось еще три недели?
Вряд ли Кассий, слушая Брута, проникся этими высокими материями. Он просто
почувствовал облегчение. Обняв друга за плечи, он, успокоенный, вскричал:
- Ну вот и хорошо! Раз мы оба думаем одинаково, обратим наши взоры на врага! Или
мы одержим победу, или... Или бояться победителей нам не придется!
Вырвав у Брута обещание покончить с собой, если удача от них отвернется, Кассий
немного приободрился. Его настроение заметно улучшилось. Брут обратился к нему с
предложением: не возражает ли Гай, если он, Марк, возглавит правый фланг,
которому отведена роль ударной наступательной силы? Кассий не возражал. Его
помощники не скрывали удивления: разве не он сам поведет лучшие отряды в атаку?
Но Кассий не стал отменять принятого решения. Мало того, он согласился, чтобы
его лучший заместитель Мессала на этот день перешел в подчинение к Бруту.
Приказ полководца заставил Мессалу недовольно скривиться. Впрочем, он не стал
спорить. Как знать, может быть, ему придется взять командование на себя? Нельзя
же ожидать от этого штатского дилетанта умелых действий?
На самом деле широкий жест Кассия, возможно, объяснялся просто. Он с минуты на
минуту ждал сообщения от отряда, посланного в болота, чтобы перехватить людей
Антония. Если они придут вовремя и принесут хорошие вести, никакой битвы вообще
не будет.
Всю эту операцию он затеял втайне от Марка. И тот, ни о чем не подозревая, во
главе своего войска двинулся вперед. Пусть враг поглядит, как отлично смотрятся
его воины.
Собрав вокруг себя трибунов, он сообщил им пароль дня. Долго думать над выбором
слова ему не пришлось.
...Закладка в соц.сетях
