Жанр: История
Брут. убийца-идеалист
...и. Таким образом, наиболее удаленное от хозяина место считалось
наименее почетным. Ужин, на который Кассий пригласил Брута, был рассчитан именно
на девять человек, то есть протекал в узком кругу. Предлагая Марку привести с
собой "всех друзей", он, разумеется, имел в виду только самых близких людей.
Таким образом, бестактность Фавония заключалась в том, что он сам себя причислил
к этому кругу и занял место, предназначенное для другого.].
Это тщательно продуманное нахальство возмутило Марка. Он громко объявил, что не
приглашал Фавония и приказал тому убираться вон. Старый киник только весело
рассмеялся, давая остальным понять, что оценил шутку. И бесцеремонно улегся на
почетном ложе, заставив другого гостя потесниться. Разозленный Марк во все время
трапезы больше ни разу не посмотрел на него и не обратился к нему ни с единым
словом.
Впрочем, скоро вкусная еда, превосходное вино и блестящий разговор Кассия
разрядили обстановку. Наступил час философской беседы. Впервые за много месяцев
Марк чувствовал себя хорошо. Он с удовольствием вспоминал недавно прочитанные
книги, делился впечатлениями от лекций, на которых ему удалось побывать, и
театральных постановок, которые удалось увидеть. Посреди бесчисленных забот этой
зимы, кочуя по городам Азии и Сирии, он выкраивал время и для таких занятий,
влекомый неутолимой жаждой духовной культуры. Может быть, потому он и сумел
выстоять, не сломался под тяжким бременем тягот и несчастий?
Отдых продлился недолго. Уже наутро Брут снова с головой окунулся в неотложные
дела.
Пользуясь его присутствием в Сардах, жители города обратились к нему с жалобой
на злоупотребления квестора Луция Геллия Попликолы[162 - Из-за ошибки
переписчика у Плутарха этот человек превратился в Луция Оцеллу.]. Марк ненавидел
взяточников. Он и в Цезаре разочаровался не в последнюю очередь из-за того, что
тот слишком охотно закрывал глаза на проделки продажных магистратов. О каком
возрождении Республики можно говорить, пока не будет покончено с этой язвой?
Снисходительный к людским слабостям, в отношении к коррумпированным политикам он
не знал жалости. Странно, что Луций Геллий этого не знал.
Особенное огорчение доставляло Марку чувство, что его одурачили. Ведь это он сам
назначил Луция на ответственный пост, он доверял ему и считал порядочным
человеком. И Брут вынес приговор: за позорящее римлянина поведение Луция Геллия
от должности отстранить и предать суду.
Приговор как приговор. Но дело усложняла одна деталь: Луций принадлежал к одной
из самых видных патрицианских фамилий, а в этих кругах не привыкли к подобному
обращению. Сводный брат нечистого на руку квестора, Марк Валерий Мессала Корвин,
служивший в ставке Кассия и входивший в число самых близких его друзей,
воспринял решение Брута как личное оскорбление. Он бросился к Кассию. За что
Брут так жестоко наказал его брата? Вот Кассий другое дело, всего неделю назад
он рассматривал похожую жалобу на двух магистратов, виновных ничуть не меньше
Луция, но простил их и оставил при должностях.
Почему же Брут столь суров? Похоже, твердил Мессала, он делает это нарочно,
чтобы выставить в невыгодном свете его, Кассия.
По свидетельству очевидцев, Кассия хлопоты Мессалы "тронули". Зная взрывной
характер Гая, мы можем догадаться, что это означало вспышку дикой ярости. Он
ринулся к Марку, стучал кулаком по столу, называл его проклятым законником,
кричал, что буква ему дороже духа, что у него напрочь отсутствует политическое
чутье. Именно это они все видели в Мартовские иды. В заключение он объявил Марка
бессердечным дельцом, неспособным к малейшим проявлениям человечности.
Именно так понимал Кассий человечность. Быть безжалостным к слабым и
демонстрировать широту души к богатым мерзавцам, особенно высокого
происхождения.
Пережитый накануне нервный срыв позволил Марку освободиться от страшного
напряжения, давившего на него на протяжении всех последних месяцев. Теперь он
вновь обрел полный контроль над собой. На крики Кассия он отвечал спокойно, даже
насмешливо:
- Ну что ж, давай вспомним Мартовские иды. В тот день мы убили Цезаря, верно?
Сам же он никого не грабил. Он всего лишь закрывал глаза на тех, кто этим
промышлял. Если все, что тебя волнует, это подходящий предлог для попрания
законности, то для чего мы пошли на убийство? Надо было и впредь молча терпеть
все, что творили подручные Цезаря. И мы с тобой были бы всего лишь трусами... И
если сегодня мы начнем позволять своим друзьям делать вещи куда хуже тех, что
делали друзья Цезаря, кем мы окажемся? Людьми без совести и чести, вот кем! Ты
не хуже меня знаешь, на что способна молва, а стоит один раз заслужить репутацию
неправедного правителя...
...Человек без совести и чести, неправедный правитель - разве не этими словами
определяется сущность тирана? Марк говорил твердо, не давая сбить себя с мысли.
Впрочем, хорошо, он готов пойти навстречу Мессале. Из уважения к другу Кассия он
согласен пересмотреть свое решение. Разумеется, Геллий будет отстранен от
должности, зато он дарует ему жизнь и свободу.
Вот такие мелкие раздоры, повторявшиеся чуть ли не ежедневно, страшно вредили
подготовке к будущей войне. Несмотря на искреннюю привязанность друг к другу,
Брут и Кассий с трудом находили общий язык, когда речь заходила о конкретных
делах. Обеспокоенные активностью триумвиров, они попытались набросать план
кампании, который устраивал бы обоих, но без конца принимались ссориться по
пустякам.
К началу лета 42 года положение республиканцев, еще недавно относительно
благоприятное, существенно ухудшилось. Они постепенно теряли контроль над
Средиземноморьем и Адриатикой.
Кассий, имевший опыт ведения войны на море, стоял за применение знакомой ему
тактики: наложить блокаду на италийские порты и не давать войскам Антония
выбраться из них. Октавий перебросил свои легионы в Сицилию, пытаясь выбить
занявшего ее Секста Помпея.
Под командованием флотоводца республиканской армии Луция Стая Мурка
насчитывалось 60 кораблей - больше, чем требовалось для обеспечения блокады
Брундизия и поддержания связи между Италией, Грецией и Иллирией. Ему даже не
приходилось больше опасаться нападения египетского флота - корабли Клеопатры
попали в страшную бурю и большей частью находились в ремонте. Египетская царица
в большом недовольстве вернулась в Александрию, оставив Антония и Октавия
разбираться со своими врагами самостоятельно.
Блокада продолжалась несколько недель, к исходу которых Антоний убедился, что
прорвать ее невозможно. И тогда он сделал смелый ход, еще раз доказавший, что
под внешностью беззаботного гуляки в нем скрывался действительно талантливый
стратег. Посчитав, что рассеять эскадру республиканцев можно, только напав на
нее с тыла, он написал Октавию, убедил его оставить безнадежную затею взять
осадой Сицилию и на всех веслах мчаться к нему на помощь. Тот так и сделал.
Перед превосходящими силами противника Мурк оказался беспомощен. Не желая зря
губить людей и корабли, он увел их в Грецию.
Получив свободу передвижения, Антоний приступил к массированной переброске войск
и вскоре занял Аполлонию и Диррахий. Взяв под контроль Эгнатиеву дорогу, он
дошел до Фракии, перекрыл подступы к горной цепи Родопе и овладел Дарданеллами.
Теперь республиканцам, чтобы высадиться на европейский берег, пришлось бы
пробиваться к нему с боями.
Нетерпеливое желание подчинить себе весь Восток затмило Кассию разум. Он
совершенно упустил из виду необходимость следить за побережьем Адриатики и не
послал туда ни одного легиона. Очевидно, он полностью понадеялся на Мурка и его
флот. Видно, опыт службы под знаменами Помпея его ничему не научил. В итоге
получилось, что Кассий повторил все ошибки Гнея Великого, ну а Антоний сумел
извлечь максимальную пользу из уроков Цезаря.
Когда Брут и Кассий узнали о тяжелом положении, в котором оказался Мурк, они
спешно переправили ему подмогу: 50 кораблей под командованием Гнея Домиция
Агенобарба, легион солдат и отряд лучников. Увы, время было упущено. Прибыв к
месту назначения, Агенобарб лишь убедился, что силы триумвирата прочно
удерживают европейское побережье и подходы к морю.
Кассий не мог не понимать, как жестоко он просчитался. Если бы не его упрямство,
заставившее республиканцев потратить три месяца на решение задач второстепенной
важности, они уже заняли бы Македонию, куда поостереглись бы сунуться Антоний с
Октавием. Триумвирам пришлось бы вести оборонительную войну, а с поддержкой
Секста Помпея республиканцы смогли бы организовать успешную высадку на
италийское побережье.
Теперь вместо этого им пришлось второпях собирать войска, рассредоточенные в
окрестностях Абидоса, и двигаться к Фессалоникам, моля богов, чтобы успеть туда
раньше Антония.
Чтобы не деморализовывать воинов, Брут не позволял себе ни малейшей критики в
адрес Кассия, не сокрушался, зачем Гай не прислушался к его советам. Но Кассию
это служило слабым утешением. Его убежденность в превосходстве над Марком хотя
бы в сфере военной стратегии серьезно поколебалась. Он уже не верил в возможную
победу и все чаще думал о смерти. Еще под Каррами он приблизил к себе бывшего
гладиатора Пиндара, которому дал вольную. С тех пор Пиндар следовал за ним
повсюду. Официально он считался, его телохранителем, на самом же деле Гай держал
его при себе на крайний случай - он знал, что рука бывшего раба не дрогнет, если
над его хозяином нависнет угроза пленения. Пиндар олицетворял для него гарантию
против пытки и бесчестья. Казалось бы, разумная предосторожность, но постоянное
присутствие профессионального убийцы невольно наводило Кассия на самые мрачные
мысли.
В действительно серьезной ситуации Брут умел отставить в сторону личные обиды.
Он и теперь всеми силами старался сгладить свои разногласия с Кассием и щадил
его самолюбие. Тем не менее на всем протяжении этого месяца, который он упорно
продолжал именовать квинтилием, хотя почти все уже привыкли называть июлем,
именно на его плечи легла основная тяжесть забот. Если изредка ему выпадала
свободная минута, он брал в руки книгу, - и тогда ближайшие помощники Кассия
насмешливо переглядывались: чего, мол, ожидать от этого любителя и дилетанта...
Он не сердился на них. Самоотречение всегда казалось ему нормальным свойством
человека. Пусть его одолевает усталость, пусть временами на него нападает
отчаяние - но ведь есть Рим! Не тот существующий в реальности Рим, в котором
ручьями льется кровь жертв проскрипций, а город его мечты, город Свободы и
Доблести. Город, в который вместе с ним верили Катон и Цицерон, в который
благодаря ему поверили Лабеон и другие его юные соратники. Он знал, что ради
этого высокого идеала они готовы умереть. Как и он сам.
Вот почему он не имел права на усталость и сомнения.
Сомнения все-таки одолевали его. Сомнения и страшная усталость.
Он спал не больше трех-четырех часов в сутки. Вечером, наскоро проглотив
скромный ужин, он просто отключался, порой не успев добрести до походной
кровати, прямо за своим рабочим столом, заваленным свитками. В полночь он уже
снова был на ногах, принимал явившихся с докладом центурионов и трибунов,
раздавал приказы на завтрашний день. Отпустив людей отдыхать, он снова садился
за стол и работал до зари. Возможно, он понимал, что истязает себя, но не видел
иного выхода. Кассий явно не соответствовал важности возложенной на него задачи,
да и в любом случае он считал себя выше низменных хлопот по организации быта и
снабжения армии. Кроме того, Брута, требовательного к себе, постоянно грызла
мысль о том, что его компетенции недостаточно для решения ответственных
вопросов. В отличие от самоуверенного Кассия он, скорее, недооценивал себя и
полагал, что только сверхчеловеческая трудоспособность позволит ему держаться на
должном уровне.
Виной ли тому физическая усталость на грани изнеможения, удушливая жара знойного
малоазийского лета, возобновившиеся приступы малярии, от которых периодически
страдало большинство римлян, только за несколько дней до выступления армии в
Испанию с Брутом произошел странный случай. Ему было видение.
Стояла глубокая ночь, время близилось к трем часам. Весь лагерь давно спал.
Бодрствовал один Брут да часовые, охранявшие его палатку. Во влажной духоте не
раздавалось ни единого звука; сквозь низкое, затянутое тяжелыми облаками небо не
проглядывало ни одной звезды - лишь горела слабым огоньком масляная лампа в
палатке полководца. Может быть, он невзначай задремал? Именно это потом
утверждали его друзья, хотя Марк клялся, что не сомкнул глаз всю ночь и то, что
он видел, не могло быть сном. Ему почудилось, что в палатку кто-то вошел.
Неясный силуэт вошедшего источал чуть заметный голубовато-серебристый свет.
Человек? Призрак?
Древние римляне относились к потусторонним явлениям не так, как мы относимся к
ним сегодня. Они рассказывали друг другу о домах, в которых по ночам, гремя
невидимыми цепями, бродят привидения. Они боялись в темноте проходить мимо
кладбищ, потому что там, по слухам, разгуливают души умерших, вызванные в этот
мир некромантами. Они верили в духов и демонов, причем последние не обязательно
представлялись им силами зла. Ведь по-гречески словом "daimon"[39 - Даймон -
некий внутренний голос, который ничего не приказывал Сократу, но только
запрещал.] обозначали ниспосланный богами дух, и каждый знал, что, например, дух
Сократа отличался веселым и добрым нравом.
Марк удивился, но не испугался. Ему, не разделявшему ни материалистического, ни
атеистического мировоззрения некоторых своих современников, явление
сверхъестественного существа не должно было показаться чем-то совершенно
немыслимым.
Приблизившись к Бруту, таинственная фигура остановилась и замерла, ни слова не
говоря[163 - Если допустить существование сверхъестественного, то придется
признать, что призрак, явившийся Бруту в Абидосе, соответствовал самым строгим
канонам жанра. Призраки редко выказывают склонность к болтовне. Исключением
служит, пожалуй, знаменитый диалог Плутарха, ставший в пересказе Шекспира
бессмертным литературным шедевром.]. Молчал и потрясенный Марк. Наконец ему
удалось выдавить из себя короткий вопрос:
- Кто ты?
Он даже набрался храбрости и протянул вперед руку, желая коснуться странного
существа. В тот же миг видение исчезло.
От растерянности Брута не осталось и следа. Он громко закричал, призывая
стражников. Нет, твердо стояли те на своем, они никого не видели. Никто не
приближался к палатке императора, никто не пытался в нее проникнуть. Ну ладно,
согласился Марк, должно быть, я задремал... Он старался говорить спокойно, чтобы
не давать пищи ненужным разговорам. Отпустив людей, он до рассвета просидел за
столом, вспоминая видение. Что оно ему несло? Защиту? Несчастье? Предупреждение?
Утром, разыскав Кассия, он поведал ему о ночном приключении.
Истинный эпикуреец, Кассий выслушал его рассказ с усмешкой. Он не верил ни в
призраков, ни в духов. Он и в богов не верил. Ни до нас, ни после нас ничего нет
и не может быть, говорил он. И завершил изложение своей философии решительным
выводом:
- Твое изможденное тело, дорогой Брут, подвело твой же разум. Разве можно
поверить, что существуют духи? А если бы они существовали, разве можно поверить,
что они являются в человеческом облике и умеют разговаривать? Что они способны
являться в мир людей?
Марк не хотел пускаться в бессмысленный спор, в очередной раз доказывая Кассию,
что, по его мнению, мир - вовсе не нелепая случайность в хаосе мироздания, не
пучина страданий в мраке вечности... К чему слова?
Кассий больше притворялся. Он старательно разыгрывал презрение к убеждениям
Брута, унаследованным и от стоицизма, и от платонизма, и даже от пифагорейцев,
чтобы не показать, как он завидует его умению верить в лучшее. Дружески опустив
руку на плечо Марка, он горько вздохнул и сказал:
- Нет, я не верю, что духи существуют. А все-таки жаль, что их не бывает. Ведь
мы с тобой защищаем самое святое, самое прекрасное, что есть на свете. Как было
бы хорошо довериться богам и дождаться от них помощи! Пока же у нас есть только
наши кони, наши корабли и наше оружие.
Брут, как мы уже говорили, верил в богов. Но может быть, и боги верили в
справедливость его дела? Кто, кроме них, мог накануне переправы в Европу послать
к республиканской армии двух орлов, которые уселись на древки знамен и таким
образом проделали весь путь через Геллеспонт? Столь доброе предзнаменование
заметно подняло моральный дух воинов.
Впрочем, последние новости оказались не такими уж и плохими. Когда легионы Брута
и Кассия покинули Лисимахию, что в Херсонесе Фракийском (ныне Галлиполи), и
двинулись на запад, положение, после неудачи Мурка казавшееся им очень тяжелым,
понемногу выправилось.
Теоретически на стороне республиканцев сражался 21 легион - примерно столько же
насчитывали силы Антония и Октавия. Правда, не все когорты были полностью
укомплектованы, тем не менее они в общей сложности объединяли 80 тысяч
пехотинцев. Значительную часть воинов составляли ветераны армии Помпея, а 15
легионов имели за плечами опыт войны под руководством Цезаря. По сравнению с
новобранцами, навербованными в армию триумвиров, они являли собой грозную силу.
Конница Брута, вместе с вспомогательными отрядами галлов, галатов, фракийцев и
парфян, доходила до девяти тысяч бойцов; конница Кассия, кроме галлов и парфян
включавшая арабов и иберийцев, приближалась к шести тысячам. Противник не мог
похвастать столь же мощной кавалерией.
Флот Мурка, объединившийся с флотом Гнея Домиция Агенобарба, теперь также
превосходил триумвиров числом кораблей. Мурк не смог помешать врагу осуществить
высадку на адриатическом побережье, зато перекрыл ему все пути подвоза
продовольствия. Найти пропитание для гигантской армии в краю, годом раньше
сдавшем все свои запасы Бруту, представлялось серьезной проблемой. Республиканцы
не ведали подобных трудностей - господствуя на море, они наладили надежные пути
снабжения и черпали все необходимое на богатом Востоке. И с деньгами все у них
обстояло не так уж плохо в отличие от триумвиров.
Средства, полученные в результате недавних конфискаций, растаяли слишком быстро.
Римляне в принципе не делали больших денежных накоплений, предпочитая вкладывать
капиталы в земли, имения, произведения искусства. Разумеется, триумвиры не
церемонились с владельцами этих богатств, прибрав к рукам все, до чего смогли
дотянуться. Оставалось найти покупателей... И тут случилась заминка.
Проскрипции, задуманные как сведение счетов в политической борьбе, очень скоро
приняли вид охоты на богатых горожан. Каждый, кто выказывал желание приобрести
выставленное на торги имущество гонимых, тем самым признавался, что владеет
необходимой суммой, и... пополнял собой проскрипционные списки. Очень скоро
безумцев, согласных рисковать жизнью и благополучием ради приобретения нового
имущества, не осталось вовсе. И представители знати, и члены сословия всадников
сочли за лучшее затаиться, надеясь переждать смутные времена. И Антоний с
Октавием оказались на мели. Нехватка наличности грозила им большими
неприятностями со стороны собственных легионеров, которые привыкли регулярно
получать жалованье, а на задержки и проволочки отвечали мятежами. В худшем
случае они могли и вовсе переметнуться к республиканцам.
Наконец, перед триумвирами остро стояла проблема императоров. Несмотря на частые
ссоры между Брутом и Кассием, оба они служили одному идеалу. Их дружба, пусть
неровная, но искренняя, насчитывала десятки лет и была скреплена семейными
связями. Тертулла, хотя и не принадлежала к числу самых верных жен, все-таки
любила Гая, и он платил ей взаимностью. Что же касается Марка, то он питал к
младшей сестре огромную нежность. Молодой женщине нередко удавалось мирить
повздоривших мужа и брата.
И, конечно, никакая разница темпераментов не могла затмить храбрость и отвагу,
одинаково свойственные и Бруту, и Кассию.
У Октавия с храбростью дела обстояли неважно. Он всячески скрывал от окружающих
этот свой порок, подговаривал лекарей сочинять ему всевозможные болезни, из-за
которых он якобы не имел возможности участвовать в очередной битве. Эти его
ухищрения ничего не меняли, он родился на свет трусом. Последним, кто верил в
сказки о внезапных недугах Октавия, был Антоний. Октавий действительно тяжко
болен, соглашался он, и его болезнь имеет точное название - "трусость".
Антоний заслужил за свою жизнь немало упреков, но никто, даже его смертельные
враги, исключая, пожалуй, Цицерона, никогда не сомневался в его отваге. И мало
кто в Риме верил в то, что союз между сорокалетним полководцем, увенчанным
лаврами, и двадцатилетним малодушным лицемером окажется прочным.
Значит, не все еще потеряно. Переменчивая Фортуна пока не избрала себе любимца.
Если республиканцы будут действовать с умом, они еще могут победить.
Примерно с такой речью обратился к своим воинам Гай Кассий Лонгин накануне
перехода в Серрий, откуда открывался путь из Азии в Европу. В этот день Брут и
Кассий устроили на Меланской равнине грандиозный смотр войск - дань римскому
военно-религиозному обряду и вместе с тем верное средство дать людям
почувствовать свою силу, убедиться в своей мощи.
Выступление Кассия началось сразу после того, как жрецы совершили очистительное
жертвоприношение. Речь главнокомандующего перед строем солдат также отвечала
требованиям традиции. Марк не стал оспаривать у Кассия этого права. Главное,
рассуждал он, чтобы воины твердо верили в единство командования. Он согласился
уйти в тень из лучших побуждений, но на самом деле совершил большую ошибку. Если
его собственные воины видели его в сражениях и знали, на что он способен, то для
легионеров Кассия он так и остался "чужаком". А если Кассий падет в бою? Пойдут
ли воины за Брутом?
Впрочем, так далеко пока никто не заглядывал, да и Кассий пользовался в армии
репутацией "баловня судьбы". Не раз и не два он бился в первых рядах, но стрелы
и дротики летели мимо него, не причиняя ему никакого вреда.
Кассий говорил недолго. Стояло лето, а климат во Фракии жаркий. Ни один
полководец не рискнул бы утомлять стоящих на солнцепеке воинов, многие из
которых не понимали ни слова по-латыни, пространной речью[164 - Это простое
соображение заставляет нас усомниться в достоверности речи Кассия, приводимой
Аппианом. Очевидно, она является плодом позднейшей реконструкции, широко
распространенной в практике античных историков. Приписываемая им Кассию речь
одновременно и слишком длинна, и слишком сложна для той аудитории, к которой он
обращался. По мнению Джерарда Уолтера, подлинна только ее заключительная
часть.].
- Мы в точности выполнили все данные вам обещания, мы щедро заплатили вам за
вашу верность и, боги свидетели, впредь не оставим без награды ни одну из ваших
побед! И прямо сейчас, в благодарность за нетерпение, с каким вы рветесь в бой,
о чем свидетельствуют ваши крики, мы вручим каждому воину по 1500 италийских
драхм, каждому центуриону - впятеро, а каждому трибуну - вдесятеро от этой
суммы!
Подобная практика широко применялась римскими военачальниками в те времена. Они
платили воинам как бы авансом, заранее, демонстрируя им свое доверие. На сей раз
сумма вознаграждения приятно удивила республиканских солдат, и они в приподнятом
настроении двинулись вперед по Дорической дороге.
Своей цели - высокогорного отрога Серрия - эта стотысячная армия достигла без
труда. Дальше начались сложности. В перевалах засел авангард армии Антония,
которым командовали его ближайшие помощники Сакса и Флакк. Они перекрыли
единственный проход, ведущий внутрь европейского континента. Любая попытка с
боями пробиваться сквозь заслон в этих гористых местах оказалась бы
самоубийственной.
Может быть, есть другие тропы, знакомые местным жителям? Брут, совершая поездки
по Греции, заручился здесь поддержкой фракийского царя Раскупола, который теперь
следовал за ним со своей трехтысячной конницей. Брат Раскупола, тоже военный
вождь, возглавлял вспомогательный кавалерийский отряд, но только... в армии
Антония. Возможно, между братьями существовала семейная вражда, возможно, они
сознательно разделились - на всякий случай, чтобы кто-нибудь из членов рода так
или иначе оказался в стане победителей. Раскупол объяснил Марку, что в горах
действительно есть проход, которым пользуются фракийцы. Однако провести сто
тысяч человек и сотни коней, когда там и мул едва пройдет, нет, это невозможно.
Но римлян трудности не пугали. Легионеры привыкли, что в походах им приходилось
тратить едва ли не больше времени и сил на сооружение мостов и дорог, чем на
сражения с врагами. Считалось, что римская армия способна пройти везде, потомуто
ее так и боялись. Префект, командовавший у Брута технической частью, заверил
его, что постарается сделать все, что только возможно. Если есть хоть какая-то
тропка, его люди превратят ее в дорогу. Да ведь и требовалось им совсем немного:
обойти стороной засады, устроенные Норбаном Флакком. А потом войско вновь
спустится на Эгнатиеву дорогу, выводящую прямо к равнине, на которой стоят
Филиппы. Если продержится хорошая погода, дней за пять они минуют самый
труднопроходимый участок пути.
Часть войска республиканцев села на корабли, чтобы обойти позиции Сакса, второго
заместителя Антония. Воины Брута начали восхождение. Вооружившись топорами и
лопатами, они расширяли дорогу - валили деревья, убирали камни. Командовал этой
титанической работой сын Порции и пасынок Брута Бибул, которому отчим поручал
все более ответственные задания.
Три дня люди трудились, не жалея сил. Но к утру четвертого ими овладело усталое
отчаяние. Казалось, этим заросшим горным склонам не будет конца. Верно,
тропинки, о которых говорил им Раскупол, существовали только в воображении
фракийца. Они, во всяком случае, ничего, кроме непроходимой чащи, не видели. Уж
не заманил ли он их в ловушку? Напрасно легаты и центурионы старались вернуть
измученным воинам надежду на успешное
...Закладка в соц.сетях
